ПОРОЧНЫЙ КРУГ

Первые недели в реабилитационном центре слились для Мануэля в один бесконечный мутный день. Он плыл сквозь туман лекарств и терапии, едва осознавая реальность вокруг. Врачи боролись не только с его психологической травмой, но и с физической зависимостью от наркотиков, которую оставил после себя Дэниел. Детоксикация выворачивала наизнанку. Тело предавало: содрогалось в судорогах, истекало холодным потом, билось в конвульсиях. В самые черные часы он срывал горло, умоляя позвать Дэниела, дать что-нибудь, хоть что-то, лишь бы прекратить эту пытку. Медсестры удерживали его, когда он пытался сбежать, а Сэм неотступно дежурил рядом, стискивал его ладонь и шептал: — Я здесь, Ману, я с тобой. День за днем туман начал рассеиваться. К Мануэлю возвращалась ясность, но вместе с ней накатывала удушающая волна воспоминаний. Он часами просиживал у окна, пытаясь собрать осколки своей жизни, но они резали пальцы до крови. На четвертой неделе он впервые заговорил на сеансе групповой терапии. — Я… я не знаю, кто я без него, — пробормотал он, глядя в пол. — Он был всем для меня. Наставником, вдохновением… — он запнулся, не решаясь сказать «любовником». Терапевт мягко подтолкнула: — А сейчас что чувствуете, когда думаете о Дэниеле? Мануэль долго молчал, теребя языком кольцо в губе. Этот жест всегда возвращал его в те моменты с Дэниелом, когда между ними было полное доверие и близость. — Я скучаю по нему, — наконец признался Мануэль, опустив глаза. — И мне стыдно за это. Я знаю, что он причинил мне боль, но… были и хорошие моменты. Когда я чувствовал себя… любимым. С каждой неделей хорошие воспоминания все чаще прорывались сквозь плотину боли. Восхищенный взгляд Дэниела, когда тот впервые услышал его игру. Ночи напролет за сочинением музыки, когда казалось, что весь мир исчез. Властные прикосновения, жаркие поцелуи, ощущение полного единения. От этих воспоминаний становилось тепло и больно одновременно. Мануэль часто просыпался среди ночи, задыхаясь от рыданий, мечтая снова оказаться в объятиях Дэниела. На шестой неделе Сэм принес ему гитару. Мануэль застыл, глядя на инструмент. — Не уверен, что смогу, — прошептал он. Сэм мягко улыбнулся: — Просто попробуй. Музыка — это ты. Она не исчезла. Пальцы дрожали, когда он коснулся струн. Первые аккорды вышли неуверенными и спотыкающимися. Но постепенно тело вспомнило, руки нашли нужные позиции и мелодия полилась сама собой. Слезы текли по щекам, но он не останавливался, пока не выплеснул все. Когда закончил, Сэм обнял его: — Это было прекрасно, Ману. Ты все еще здесь и никуда не делся. Мануэль кивнул, чувствуя, как что-то оттаивает внутри. Музыка снова вытащила его из тьмы. На восьмой неделе родители пришли с непростым разговором. — Сынок, — отец нервно потер переносицу. — Мы хотим, чтобы ты дал показания в суде. Против Хартли. Мануэль застыл, потянувшись к кольцу в губе. Он молчал, избегая смотреть на родителей. — Милый, — мама осторожно коснулась его руки, — мы понимаем, как это тяжело. Но так нужно. Он едва заметно качнул головой. Дать показания — значит вывернуть наизнанку их жизнь с Дэниелом. Выставить напоказ каждую постыдную деталь. Репутация превратится в пыль. Все будут шептаться за спиной, тыкать пальцами… Но хуже всего — мама, отец и Сэм услышат каждое грязное откровение. От одной мысли к горлу подступила тошнота. — Послушай, — отец провел ладонью по лицу, — этот ублюдок не может просто так уйти после всего, что натворил. К тому же… — он поморщился, — город уже гудит. Твои песни… люди несут всякую мерзость, выдумывают бог знает что. Если ты выступишь, станет ясно, что произошло на самом деле: взрослый хищник заманил мальчишку. А не то, что там шепчут по углам. — Не буду, — тихо отрезал Мануэль. — Но милый… — начала Ана. — Нет, — он поднял взгляд. Родители переглянулись, явно не ожидая такого отпора. — Пойми, Мануэль, — отец попытался снова, — мы хотим помочь. Это нужно сделать. Ради тебя самого. Мануэль отвернулся к окну, плотно сжав губы. За стеклом моросил дождь. Они продолжали уговаривать, но он в основном молчал, лишь изредка качая головой или роняя короткое «нет». Внутри между тем крепла мысль: это может быть его единственным шансом снова увидеть Дэниела и получить ответы. Пусть даже такой ценой. После очередной отцовской тирады Мануэль медленно повернулся к родителям. — Ладно, — едва слышно произнес он. — Я дам показания. Родители обменялись облегченными взглядами, не подозревая о его истинных мотивах. Оставшись один, Мануэль застыл, невидяще уставившись в пространство. Мысль о том, что из-за него Дэниела могут упрятать за решетку, давила. Одновременно внутри разгоралось что-то новое: смесь ужаса и болезненного предвкушения от мысли о встрече. Но он тщательно прятал эту бурю, не позволяя никому заметить, как его разрывает изнутри. На девятой неделе принесли письмо. От лейбла. Мануэль трясущимися руками разодрал конверт: «Уважаемый мистер Шиффер, Мы получили ваш альбом Vicious Circle и были потрясены глубиной таланта и эмоциональной силой вашей музыки. Мы хотели бы предложить вам контракт на продвижение вашего творчества…» Листок выпал из ослабевших рук. Дэниел отправил альбом. Тот самый, что стал свидетелем их любви и падения. И теперь кто-то хотел выставить эту боль напоказ. Впервые с того дня, как его спасли, он решился послушать записи. Руки дрожали, когда он включал плеер. С первых аккордов его накрыло воспоминаниями. Каждый трек бил наотмашь, заставляя заново переживать все: обжигающую страсть, раздирающую боль, полный экстаз и черную пустоту внутри. Но окончательно его сломили живые вставки их интимных моментов. Мануэль и не подозревал, что Дэниел записывал их. Слезы хлынули против воли. Слушая дальше, он с ужасом осознавал: именно эти откровенные записи сделали альбом просто убойным. Без них песни звучали бы вполсилы. К последнему треку Мануэль рыдал, уткнувшись в подушку и воя в голос. Предложение лейбла теперь казалось безумием. Да, он с детства мечтал стать профессиональным музыкантом, но мысль о том, что люди будут слушать его самые личные и болезненные моменты, пугала до дрожи. С другой стороны, где-то глубоко внутри эта мысль почему-то будоражила. Разве не этого хотел Дэниел? Шокировать публику, создав что-то настоящее? После выписки дом казался слишком холодным. Родные стены, вместо уюта, давили. Каждый угол напоминал о том, кем он был раньше. Родители испуганно ходили вокруг, не зная, как себя вести. Их осторожные взгляды, полные тревоги и непонимания, только усиливали чувство, что он тут чужой. В последние дни перед судом Мануэль не выпускал из рук гитару. Музыка стала единственным способом не сойти с ума. Он часами сидел в комнате, перебирая струны, пытаясь отыскать в знакомых мелодиях хоть каплю утешения. Сэм маячил на периферии зрения, напряженный и растерянный. Иногда он молча садился рядом на кровать, и от этого простого жеста у Мануэля словно гора с плеч падала. Пальцы сами собой начинали ласкать струны нежнее, и мелодия лилась мягче. Постепенно рождались и обрывки новых текстов. «In the darkness of your eyes, I lost my soul, Without your voice, I've lost all control. You're the poison that runs through my veins, Yet the antidote to all my pains. You're the wound that cuts me deep, And the balm that helps me sleep. How can I move on, how can I be free, When half of who I am is still with you?» Он не знал, хороши ли эти строки. Раньше Дэниел всегда направлял его, помогал отшлифовывать каждую фразу до блеска. Теперь Мануэль чувствовал себя потерянным в собственной музыке. Накануне суда он не мог сомкнуть глаз. Сидел у окна, теребя струны и пялясь на ночной город. Завтра он увидит Дэниела впервые за три месяца. От одной этой мысли внутри все скручивалось. Чувства все еще были спутаны: любовь, страх, злость и тоска, все в одном флаконе. Но музыка… музыка снова была с ним. Пока еще робко, неуверенно, но она возвращалась. В этом была какая-то надежда.