ПОРОЧНЫЙ КРУГ

Мануэль все еще ощущал на себе тяжесть взглядов — одни полны сочувствия, другие пылают осуждением, — когда адвокат Дэниела поднялся с хищной грацией: — Мистер Шиффер, вы говорите о манипуляциях со стороны моего клиента. Но разве не вы сами искали его внимания? Мануэль на миг замялся, затем тихо признал: — Да… я искал. — Давайте уточним. Кто кого поцеловал первым? Мануэль залился краской, но голос не дрогнул: — Я его. — А первая физическая близость? Чья была инициатива? Мануэль вжал ногти в ладони: — Моя. Адвокат выждал, позволяя словам повисеть в воздухе: — Значит, вы подтверждаете, что сами инициировали и развивали эти отношения? Мануэль поднял взгляд: — Да. Я сам этого хотел, но… — Благодарю. Давайте продолжим. До встречи с мистером Хартли у вас были романтические или сексуальные влечения к людям значительно старше вас? Мануэль замер, и кончики пальцев вонзились в потертую кожу подлокотников. — Протестую! — прокурор взвилась со своего места, стукнув каблуками по полу. — Вопрос вторгается в частную жизнь свидетеля и не имеет отношения к сути обвинения. — Ваша честь, — адвокат плавно скользнул к судейской скамье. — Все обвинение строится на том, что мой клиент якобы манипулировал жертвой, используя возрастной разрыв. Я имею право установить, была ли у мистера Шиффера предрасположенность к таким отношениям. Судья провел ладонью по седеющей бороде, и морщинки вокруг его глаз углубились: — Отклоняю протест. Свидетель, отвечайте. Мануэль бросил затравленный взгляд через зал. Сэм, сгорбившийся на краю скамьи, едва заметно покачал головой, умоляя промолчать. Но что-то внутри Мануэля рвалось наружу. — Да, — сказал он наконец почти шепотом. — Был один человек. Адвокат двинулся ближе: — Расскажите о нем. Мануэль облизнул холодное кольцо в губе: — Мой учитель музыки. Мне было пятнадцать. Ему… думаю, около сорока. Зал единодушно вздохнул. Шорох одежды, приглушенные восклицания, скрип стульев. Ана вздрогнула, прижав ладонь ко рту, Лойда перекосило еще больше. Адвокат позволил себе призрачную улыбку: — И эти чувства были взаимны? — Конечно, нет. Даже не уверен, что он догадывался, — Мануэль невесело усмехнулся. — Слушайте, но это же нормально, разве нет? Все влюблялись в учителей, тренеров… Я не единственный, кто… — А до встречи с мистером Хартли у вас были какие-либо интимные отношения? — адвокат резко сменил направление атаки, не позволив оправдываться. Мануэль стиснул зубы так, что скулы выступили острыми углами: — Нет. — Ни с кем? — адвокат наклонил голову, сделав вид, что не расслышал. — Ни с кем, — отрезал Мануэль. — То есть мистер Хартли был вашим первым сексуальным партнером? — Именно это я и сказал. Адвокат кивнул, словно вписывая невидимую галочку в мысленный список. — Тем не менее, отсутствие опыта не означает отсутствие фантазий, верно? — его голос стал шелковым. — У вас ведь были определенные представления об интимной близости до встречи с моим клиентом? Образы, желания? Какие-нибудь… мечты? — Какая разница? — Мануэль подался вперед, и его плечи напряглись под рубашкой. — Огромная, — адвокат скользнул еще ближе. — Мне необходимо установить, были ли у вас… определенные предпочтения еще до знакомства с мистером Хартли, или, как настаивает обвинение, мой клиент «навязал» вам эти желания. Мануэль заерзал и забарабанил по подлокотнику: — Я… не хочу говорить об этом перед всеми. — Мистер Шиффер, напоминаю, вы под присягой, — адвокат остановился прямо перед ним. — Были ли у вас фантазии, связанные с определенными… нетрадиционными практиками до встречи с мистером Хартли? Мануэль встретился глазами с родителями. Мать выглядела раздавленной, отец — оглушенным. — Не понимаю, зачем это… — Ваша честь, — адвокат резко развернулся к судье, — у меня есть материалы личной переписки между мистером Шиффером и моим клиентом, которые могут прояснить вопрос. Разрешите зачитать небольшой фрагмент. — Протестую! — прокурор снова вскочила, и ее голос прозвенел под сводами зала. — Личная переписка… — Эта переписка уже приобщена к делу как доказательство, — перебил адвокат. — Присяжные ознакомятся с ней в любом случае. Судья помолчал, постукивая пальцами по дереву: — Возражение отклоняется. Можете зачитать, но исключительно фрагменты, имеющие прямое отношение к рассматриваемому вопросу. Мануэль оцепенел. На виске пульсировала вена, пот выступил на лбу холодными бисеринками. Их переписка… Боже, там было все: каждая темная мысль, каждое странное желание, которое он никогда не осмелился бы произнести вслух. Он смотрел на адвоката с немым ужасом, пока тот неторопливо извлекал из папки лист бумаги и разглаживал его с почти любовной тщательностью. — Цитирую сообщение Мануэля Шиффера моему клиенту от 18 апреля: «Сижу на алгебре и могу думать только о вчерашнем. Черт, как вообще сосредоточиться на уравнениях после такого? Знаешь, если бы это был кто-то другой, а не ты, я бы сдох со стыда. От того, что позволил с собой делать. Но с тобой это почему-то не унизительно. Я не чувствую себя слабым, наоборот, как будто забираю часть твоей силы себе, потому что она во мне…» Кровь отхлынула от лица Мануэля. Где-то позади раздался сдавленный всхлип матери. Против воли, движимый каким-то инстинктом, он бросил отчаянный взгляд на Дэниела, словно даже сейчас, даже здесь только тот мог защитить его от этого публичного расчленения. — «…Все, чего хочу я, это то же самое, чего хочешь ты, — методично продолжал адвокат, не обращая внимания на напряжение, опустившееся на зал. — Ты словно видишь все мои самые темные фантазии, о которых я никому никогда не рассказывал. Они мучили меня годами, преследовали по ночам. Иногда я просыпался в поту, и Сэм думал, что мне приснился кошмар, но если бы он только знал… Я и представить не мог, что когда-нибудь поделюсь этим, но с тобой это так легко. В следующий раз я хочу, чтобы ты…» Резкий звук прервал его. Дэниел коротко и властно прочистил горло. Когда адвокат обернулся, их взгляды скрестились в безмолвном поединке. Дэниел едва заметно, но непреклонно качнул головой. Защитник замер, как будто наткнулся на стену. Его руки чуть напряглись, прежде чем он аккуратно закрыл папку и неожиданно сменил тон: — Ваша честь, полагаю, этого достаточно. Присяжные смогут ознакомиться с полным текстом переписки в материалах дела. Мануэль выдохнул и сполз ниже по сиденью. Облегчение смешалось с замешательством, благодарность — с горечью. Что двигало Дэниелом? Действительно ли он пытался уберечь его от дальнейшего унижения или просто не хотел делиться с чужими самым сокровенным? Осознание обожгло изнутри: он все еще искал защиты у того, из-за кого сейчас оказался прибит к позорному столбу. — Мистер Шиффер, — адвокат вернулся к наступлению, — эти фрагменты подтверждают, что определенные желания и фантазии существовали в вашем сознании задолго до знакомства с моим клиентом. Это так? Мануэль сделал глубокий вдох, пытаясь собрать себя по кусочкам: — Да, — голос охрип, будто отыграл целый концертный сет. — Фантазии были. Но между тем, что творится в голове, и тем, что происходит на самом деле… — Спасибо за ответ, — адвокат перехватил нить разговора. — Скажите, что изначально привлекло вас в моем клиенте? Что заставило обратить на него внимание? Мануэль с облегчением ухватился за смену темы, но на мгновение замешкался, взглянув на Дэниела. Вспомнил то ощущение, когда впервые заметил его. Вечер в пабе, приглушенный свет и фигура у бара, от которой невозможно было оторвать глаз. Непреодолимое притяжение, которое сидело где-то внизу живота. — Если честно… сначала его внешность, — признался он, избегая взгляда отца. — То, как он держал себя. Его присутствие было… мощным. А когда мы начали работать над музыкой, я понял, что он слышит в моих песнях то, чего не слышали другие. Видит меня настоящего. — То есть вас привлекло не только и не столько его понимание музыки, сколько физическое влечение? Мануэль нервно поправил пучок: — Да. Нет. То есть… и то, и другое. Сначала было… физическое. Потом все остальное. Но одно не исключало другого. Адвокат кивнул с едва заметной улыбкой: — Благодарю, мистер Шиффер. Он развернулся к судье: — Ваша честь, прошу отметить ключевые моменты: разница в возрасте, которую обвинение представляет как инструмент манипуляции, являлась для свидетеля скорее фактором притяжения. Интимные практики, описываемые прокурором как принуждение, соответствовали давним фантазиям мистера Шиффера. Наконец, изначальная связь основывалась на взаимном влечении и творческом резонансе. — Протестую! — прокурор поднялась над столом. — Наличие влечения и фантазий не означает согласие на их реализацию без соблюдения границ! — Протест принят, — кивнул судья. — Присяжные, прошу не делать поспешных выводов. Мануэль завис, погрузившись в странное оцепенение. Голоса в зале доносились как будто из-под воды. Он отчаянно пытался мысленно отделиться от происходящего и свернуться в тугой клубок где-то глубоко внутри, куда не дотянутся чужие руки и взгляды. Только язык непроизвольно скользил по металлическому кольцу в губе — единственный признак того, что он все еще здесь и тело не смогло сбежать вслед за душой. Адвокат, заметив его состояние, сделал паузу. Профессиональное торжество слегка померкло, уступив место мимолетному человеческому сожалению. Но секунда прошла, и он решительно перевернул страницу в своих записях. — Мистер Шиффер? — его голос, резкий и настойчивый, выдернул Мануэля из транса. — Давайте перейдем к другому аспекту дела. Вы утверждаете, что мой клиент удерживал вас силой. Окна в доме были зарешечены? — Нет. — Дом двухэтажный, с балконом. Вы пытались сбежать? Мануэль на секунду прикрыл глаза: — Нет. — Почему же? Дэниел всегда был рядом. Всегда знал, о чем он думает, что собирается сделать. Но как объяснить это здесь, в зале суда? — Не знаю. — У вас был доступ к телефону? — Сперва да. Потом нет. — Но в доме были телефоны. — Я… — Мануэль стиснул подлокотники. — Я не мог до них добраться. — Что вам мешало? Мануэль снова замолчал. Как описать тот пронизывающий страх, который парализовал его каждый раз, когда он думал о побеге? Как объяснить, что в студии ждали недописанные песни? Как передать то состояние поплывшего сознания, когда реальность растворялась в тумане, и он часами не мог понять, день сейчас или ночь? И главное — то, что даже в минуты самой страшной боли мысль о жизни без Дэниела казалась невыносимее любой пытки? Мануэль медленно провел языком по металлическому колечку в губе: — Все. И ничего конкретного. Адвокат прошелся перед скамьей, давая всем время осмыслить эти слова. — Похоже, вы сами не стремились уйти. Это так? Пальцы Мануэля побелели на подлокотниках. — Я… не знаю. — Что вы чувствуете к моему клиенту? Мануэль застыл, глядя то на родителей, то на Дэниела. В зале стояла абсолютная тишина. — А вы как думаете? — выдавил он наконец с горечью. — Я ненавижу его. И люблю. И ненавижу себя за это. Вы это хотели услышать? Сзади раздался презрительный смешок. Адвокат улыбнулся уголком рта: — А вы так уверены, что это была лишь манипуляция с его стороны? Что чувства не были взаимны? Мануэль съежился и выдохнул он едва слышно: — Если бы я знал. Иногда мне кажется… — он стиснул зубы, не договорив. — Ваша честь, разрешите задать вопрос моему клиенту? После короткого колебания судья кивнул, и адвокат обернулся к Дэниелу: — Мистер Хартли, скажите, вы любили Мануэля Шиффера? Дэниел медленно поднялся, его лицо не выражало никаких эмоций, но когда он повернулся к Мануэлю, в глазах вспыхнуло что-то живое и болезненное. — Люблю, — низкий голос прокатился по притихшему залу. — До одержимости. С той секунды, как увидел его, понял, моя жизнь уже не будет прежней. Я наделал ужасных ошибок, но одно осталось неизменным — моя любовь к нему. Зал содрогнулся, и выкрики с возгласами слились в какофонию. Судья безуспешно колотил молотком, пытаясь утихомирить хаос. Маска безразличия на лице Мануэля пошла трещинами, и слезы покатились по щекам. Он резко опустил голову, пряча лицо, и вытерся рукавом. Адвокат выдержал паузу, прежде чем нанести последний удар: — Мистер Шиффер, вы верите этому признанию? Мануэль с усилием поднял голову: — Я… не знаю. Я хочу верить. Но не уверен, что могу. Он снова опустил лицо, пытаясь совладать с новым приступом эмоций. Судья нахмурился, глядя на него: — Думаю, свидетелю нужен перерыв. Объявляю пятнадцать минут. Когда Мануэль вылетел из зала, в коридоре его тут же обступила стая репортеров, тыча микрофонами в лицо: — Вы жертва или соучастник? — Что скажете о признании Хартли? Он протиснулся сквозь толпу, щурясь от вспышек камер. В тихом боковом коридоре его ждал Сэм. — Какого черта ты творишь? — процедил он. — Зачем выгораживаешь этого ублюдка? Мануэль привалился к стене: — Не все так просто… — Да брось! — Сэм взмахнул руками. — Он все еще у тебя в голове. Почему ты его защищаешь? Мануэль утер дрожащими пальцами лицо: — Я не уверен, что он заслуживает двадцать лет. Да, он причинил боль, но… — Но что? Он использовал тебя, накачивал наркотой. Черт, Ману, ты забыл свои шрамы?! Мануэль молчал. Часть его понимала правоту брата, но другая все еще цеплялась за воспоминания: музыка, страсть, понимание, моменты пронзительной нежности… — Послушай, — Сэм стиснул его плечи. — Ты должен сказать правду. Всю. Я знаю, это неприятно, но так нужно. Не успел Мануэль ответить, как объявили о возобновлении заседания. Он бросил на брата виноватый взгляд и поспешил обратно. Адвокат продолжил допрос: — Давайте поговорим о природе ваших отношений с мистером Хартли. Верно ли, что они включали элементы садомазохизма? Мануэль набрал в грудь воздуха, избегая смотреть на родителей: — Да. — И вы давали согласие на действия, связанные с причинением боли? Его взгляд метнулся к Сэму: — Поначалу… да. Адвокат приблизился к свидетельскому месту, и Мануэль невольно отпрянул. — В показаниях прокурору вы настаивали на добровольности этих отношений. Сейчас говорите другое. Что изменилось? Что значит «поначалу»? Мануэль заерзал на месте, осознавая, что угодил в ловушку. Он снова взглянул на Сэма, который едва заметно кивнул. — Я… — слова застряли, и кольцо в губе обожгло холодом язык. — Вначале я точно давал согласие. Но потом… — Что потом? — Потом… — память услужливо подкинула воспоминания: собственный хриплый голос, срывающийся в рыдания, и бесконечные «пожалуйста, хватит», тонущие в музыке. Но язык онемел и отказывался шевелиться. Адвокат скользнул еще ближе: — Учитывая, что месяцами вы находили удовольствие в этих действиях, разве не мог мой клиент расценить отсутствие прямого отказа как согласие? Мануэль наморщил лоб, борясь с собой: — Не знаю. Думаю, я ясно давал понять, что больше не хочу боли. Но… Его взгляд невольно нашел Дэниела. Время как будто замерло, и между ними протянулась нить из тысячи несказанных слов и разделенных страданий. Мануэль сглотнул металлический привкус во рту: — Не знаю, насколько ясно это было для него. Иногда я сам не понимал, чего хочу, — он опустил глаза, чувствуя, как слезы снова подступают. По залу прокатился ропот. Сэм беззвучно выругался, сжимая кулаки. Кто-то выкрикнул: — Он все еще у него на поводке! Удары молотка потонули в шуме. Адвокат склонил голову, как если бы они беседовали за чашкой кофе: — У вас было стоп-слово? Перед глазами вспыхнула та ночь: дым сигарет и блики неона на влажной от пота коже. Как он сам, пьяный от желания и собственной смелости, отмахнулся от правил: «К черту стоп-слова. Я тебе верю». А Дэниел провел большим пальцем по его нижней губе, растягивая ее, и в глазах было что-то темное и голодное: «Смотри не пожалей». — Да, — солгал Мануэль. — И вы прибегали к нему, когда ситуация выходила из-под контроля? Тишина растянулась. Потом, спустя месяцы, когда боль и страх выкручивали внутренности, он все-таки попытался установить эти чертовы границы. Дэниел лишь запрокинул голову и расхохотался, запуская пальцы в его волосы: «Слишком поздно, малыш. Мы давно переступили эту грань». — Не всегда получалось. — По какой причине? — Бывало, я физически не мог говорить. Или… — щеки вспыхнули огнем, а ладони стали влажными. — Или просто… не мог. Шепот прокатился по залу противным шипением, и адвокат кивнул с плохо скрытым торжеством: — Благодарю за честность, мистер Шиффер. Вопросов больше нет. Мануэль сидел, раздавленный тяжестью собственных признаний. Он чувствовал на себе любопытные, осуждающие и полные отвращения взгляды. Стыд прожигал внутренности, смешиваясь с тоской по тому, кто разрушил его жизнь. Отец застыл изваянием, глядя в пустоту. Он больше не смотрел на сына. Для него Мануэль умер в этом зале, среди грязных признаний и постыдных тайн. Эта смерть в глазах отца ранила глубже всех обвинений. — Сам напросился! — выкрик из зала ударил в самое больное место. Судья снова застучал молотком, но было поздно, слова уже впились в сознание. И тогда Мануэль посмотрел на Дэниела. Тот улыбнулся едва заметно, с какой-то горькой нежностью и беззвучно произнес: «Мой мальчик».