ПОРОЧНЫЙ КРУГ

Дэниел поднялся на свидетельское место с той же властной грацией, с какой когда-то расхаживал по своему клубу. Безупречный черный костюм подчеркивал его статус: не подсудимый, а успешный бизнесмен, случайно оказавшийся в неприятной ситуации. Темные глаза скользнули по залу, на долю секунды встретившись со взглядом Мануэля, и тот почувствовал, как по спине пробежал знакомый холодок. — Вы знали, сколько лет Мануэлю Шифферу на момент вашей первой встречи? — прокурор встала из-за стола, расправляя складки на костюме. Дэниел ответил без тени сомнения: — Нет. Он сказал, что ему восемнадцать. И я не видел причин не верить. — Неужели? Опытный бизнесмен просто поверил на слово? По губам Дэниела скользнула легкая улыбка, мгновенно наполнив зал обаянием: — А почему нет? Вы бы видели его выступление в тот вечер… — он качнул головой, будто до сих пор был под впечатлением. — Огонь на сцене. Когда я пригласил его выпить за успех и спросил про возраст, он посмотрел мне прямо в глаза. Ни намека на сомнение или страх, только уверенность в себе. Мануэль вспомнил тот вечер: как отчаянно хотелось произвести впечатление, как боялся упустить шанс. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Послушайте, — Дэниел склонился вперед, и его голос стал мягче. — Мануэль невероятно зрелый музыкант. Его талант затмевает многих взрослых исполнителей, — он повернулся к Мануэлю, и тот физически ощутил тяжесть его взгляда. — Взгляните на него сами. Разве перед вами ребенок? Все головы повернулись к Мануэлю. Несмотря на изможденность последних месяцев, он все еще излучал что-то, что заставляло людей замирать. Высокий, с точеными чертами лица и глубоким взглядом, он действительно казался старше своих лет. — Меня захватила его суть, — продолжал Дэниел, не отрывая глаз от Мануэля. — То, как он проживает каждую ноту, как растворяется в музыке. Возраст здесь ни при чем. Несколько присяжных одобрительно кивнули, но Мануэля охватило сомнение. Да, сейчас он казался старше, после всего, что пережил. Но каким он был тогда, в начале? Где же кончалась ложь и начиналась искренность в словах Дэниела? — И давайте внесем ясность, — Дэниел небрежно повел плечом. — Даже узнав его настоящий возраст, я не преступал закон. В нашей стране возраст согласия — шестнадцать. Прокурор поджала губы: — Почему вы вступили в отношения с подопечным? Дэниел на миг прикрыл глаза. — Я влюбился, — произнес он с обезоруживающей простотой. — Он как необузданная стихия, яркий и дерзкий, жаждущий новых горизонтов. Я таких никогда не встречал. По залу пронеслась волна шепота, а Мануэль почувствовал, как к горлу подступают рыдания. Как же хотелось верить этим словам. — А наркотики? — резко спросила прокурор. — Вы давали их Мануэлю? — Предлагал, — пожал плечами Дэниел. — Он мог отказаться. Я не настаивал. — Объясните одну деталь, — прокурор позволила себе легкую улыбку. — Почему же в вашей крови не нашли следов наркотиков? Только в его. Странное совпадение, не находите? Зал заропотал, но Дэниел даже не моргнул: — Объяснение простое: я должен был оставаться в здравом уме. В таких… интенсивных отношениях кто-то обязан сохранять контроль. Следить за безопасностью партнера. Я бы назвал это ответственностью. — Ответственностью? — горько усмехнулась прокурор. — И как, по-вашему, человек под наркотиками мог дать осознанное согласие? Дэниел помедлил, и его взгляд скользнул к Мануэлю. В темных глазах мелькнуло что-то, похожее на раскаяние. — Да, сейчас я вижу, как все это выглядит со стороны. Но тогда… — он качнул головой. — Тогда нас поглотило творчество. Расширение сознания казалось естественной частью процесса. Мануэль был в этом моим равноправным партнером. — На теле Мануэля Шиффера обнаружены многочисленные следы насилия, — голос прокурора звенел от сдерживаемой злости. — Включая признаки сексуализированного. Это ваша работа? Дэниел и бровью не повел: — Все происходило по взаимному желанию. Да, иногда мы… увлекались. Но прочитайте нашу переписку, там все предельно ясно. — Лжец! — подскочил Сэм. — Ты пытал его, ублюдок! Стук судейского молотка потонул в гуле возмущенных голосов. Дэниел сохранял ледяное спокойствие: — Я понимаю гнев его семьи. Но, клянусь, я любил и люблю Мануэля. Я никогда не желал ему зла. — Ваша бывшая домработница свидетельствует о криках и плаче из подвальной студии. Объяснитесь. Дэниел глубоко вздохнул: — Создание такой музыки требует предельных эмоций. Мануэль часто плакал во время записи, это помогало поймать нужное настроение. А крики… — легкая усмешка тронула его губы. — Это часть вокальных техник. Мы записывали экстрим-вокал, экспериментировали с диапазоном. Иногда я просил его кричать до хрипоты, чтобы уловить нужную ноту отчаяния. Мануэль побледнел. Те «творческие сессии» отпечатались в памяти совсем иначе, но голос Дэниела звучал так убедительно, что реальность начинала расплываться. — Что скажете о следах от игл на его руках? И это часть творческого процесса? В глазах Дэниела появилась тревога, но он мгновенно совладал с собой: — Не горжусь этим. Мы исследовали разные пути расширения сознания. Это было опасно и безответственно. Я искренне сожалею. — На вашем компьютере нашли аудиозаписи интимного характера с участием мистера Шиффера, — прокурор сверилась с бумагами. — Как вы это прокомментируете? Мануэль вжался в кресло, его лицо стало пепельно-серым. Но Дэниел оставался невозмутимым: — Мы создавали драматические сцены для альбома, исследовали границы звука и эмоций. — На одной из записей Мануэль молит о пощаде и кричит от боли, а вы отвечаете: «Терпи, искусство требует жертв». Это тоже часть творческого процесса? Дэниел едва заметно склонил голову: — Любопытно, что вы выбрали именно эту запись. Если уж мы говорим об этих постановочных сценах, почему не упомянуть ту, где после криков и слез Мануэль вдруг спрашивает, какого хрена я остановился? Или где он шепчет: «Еще, сильнее»? — Дэниел бросил короткий взгляд на Мануэля, потом снова на прокурора. — Мы создавали предельно эмоциональные композиции. Это была игра на камеру и художественный замысел, не более. — Значит, по-вашему, имитировать пытки необходимо для создания музыки? — прокурор не скрывала презрения. Дэниел медленно выдохнул: — В искусстве нет запретных территорий. Настоящие шедевры рождаются из крайностей, даже если приходится… провоцировать эти состояния. — Складно говорите, мистер Хартли. Но факт остается фактом: на этих записях вы занимаетесь сексом с несовершеннолетним. Это уже не искусство, а детская порнография. Дэниел выпрямился: — Вы пытаетесь выдать постановочные материалы за документалистику. Да, мы стремились к максимальной достоверности, но это была актерская игра. Присяжные обменивались недоверчивыми взглядами. — Возможно, в своих экспериментах мы перешли черту, — голос Дэниела стал мягче. — Я это признаю. Но важно понимать, что все происходило в рамках творческого процесса. — Тогда почему мистер Шиффер отказался подтвердить, что это была постановка? — прокурор резко взмахнула рукой в сторону Мануэля, сидевшего с опущенной головой. — Протестую! — вскинулся адвокат. — Вопрос предполагает домыслы о мотивах другого человека. Дэниел метнул на своего защитника такой взгляд, что тот застыл с приоткрытым ртом. — Не нужно, я отвечу, — он даже не взглянул на судью. — Вы видели его отца? Легкий кивок в сторону зрительских рядов привлек внимание к массивной фигуре Лойда Шиффера. — Мануэль никогда не мог дышать полной грудью в том доме, — Дэниел подался вперед, и в его глазах вспыхнуло что-то мрачное. — Его талант и чувствительность, его природа — все это вызывало лишь презрение. Семнадцать лет под одной крышей с человеком, который морщится от твоего существования… И тут нужно при нем обсуждать записи, где ты стонешь и кричишь под мужчиной, — он выдержал паузу, обводя взглядом притихший зал. — Даже если это постановка, вы правда верите, что его отец примет это? Или просто получит еще одно подтверждение, что его сын — разочарование? Руки Мануэля вцепились в колени. Лойд Шиффер дернулся вперед, но Ана схватила его за предплечье, удерживая. Прокурор прищурилась с холодной улыбкой: — Если мистер Шиффер так боялся реакции отца, то зачем вообще создавать эти… композиции? И планировать их публичный релиз? — Протестую! — снова подскочил адвокат, роняя ручку. — Повторное требование домысливать мотивы другого человека! — Сядь, — отрезал Дэниел, не удостоив его взглядом. Мануэль невольно содрогнулся от этого тона. Дэниел развернулся к прокурору. Взгляд его потемнел и стал глубже. — К моменту выхода альбома Мануэль был бы со мной, — он говорил медленно, как будто объяснял очевидное. — В моем доме он мог быть настоящим. Без стыда и без оглядки. Альбом стал бы его манифестом. Он бы вышел после его восемнадцатилетия, когда отцовские цепи перестали бы иметь значение. Его лицо стало пустым. — Но вы арестовали меня, и теперь Мануэлю некуда пойти. Вернулся к отцу, в дом, который душил его годами, — глаза на миг нашли глаза Мануэля, и что-то невысказанное пронеслось между ними. — А все эти записи всплыли в самой унизительной форме. Не этого я хотел для него. Творчество должно было стать его щитом, а не копьем, которое в него вонзили. — Вы все твердите про творчество, — процедила прокурор. — Но разве нормально, чтобы оно включало наркотики, насилие и секс с подростком? Дэниел расправил плечи и обвел зал властным взглядом: — Искусство не должно быть милым и приятным. Оно должно драть глотку и выворачивать душу. Только такое способно перевернуть мир. Настоящие шедевры рождаются из агонии и одержимости, из того огня, что сжигает дотла. Вспомните Ван Гога, который отрезал себе ухо. Вспомните Моррисона, который сгорел, как падающая звезда. Вспомните Кобейна. Они все танцевали на краю пропасти, и они все пылали, — Дэниел развернулся к Мануэлю, и его взгляд резанул лезвием. — Мы хотели создать музыку, которая вгрызается под кожу и заставляет истекать кровью. Да, мы потеряли все границы. Но, черт возьми, это был наш выбор, наше общее помешательство. Каждая нота в том альбоме — оголенный нерв, ярость, страсть и боль. И разве не в этом вся суть искусства — быть беспощадно честным, каким бы чудовищным ни было то, что видишь в зеркале? Даже чопорные присяжные подались вперед, завороженные его темной харизмой. Мануэль вцепился в скамью до боли в пальцах. Внутри все кричало: «Больной ублюдок!», но память услужливо подбрасывала те моменты за гранью реальности, когда боль и музыка сплетались в единое целое, и он летел, летел, летел… — Поговорим о деньгах, мистер Хартли. Семьдесят пять тысяч фунтов семье Шифферов — довольно щедрый жест. — Бизнес есть бизнес, — Дэниел откинулся на спинку стула, излучая спокойную уверенность. — Двадцать пять за запись альбома, еще пятьдесят — аванс европейского тура. — Интересно, что деньги получали родители, а не сам артист. Планировали сделать его полностью зависимым от вас? Дэниел едва заметно поморщился, будто вопрос был слишком примитивным: — Мануэль никогда не просил денег. Его интересовала только музыка. — И вы охотно этим пользовались. — Нет, — в темных глазах мелькнуло что-то похожее на усталость. — Я просто оплачивал все, что ему требовалось. У меня достаточно денег, чтобы обеспечить нас обоих. Это… естественно. — Естественно держать семнадцатилетнего мальчика на коротком поводке? — Правда думаете, что его можно купить? Вы совсем его не знаете, — в голосе Дэниела впервые прорезалось раздражение. — Между нами было абсолютное доверие. Взаимное. Прокурор подошла ближе: — Любопытное совпадение: последний платеж прошел в тот самый день, когда в ваш дом нагрянула полиция. А документов о туре нет и в помине. — Мы были на стадии планирования. Альбом закончен, пора было идти дальше. — Настолько дальше, что вы забронировали место в частной швейцарской клинике? — она выделила каждое слово. — За весьма внушительную сумму, надо сказать. Мануэль резко вскинул голову. — После работы над альбомом ему требовался отдых, — невозмутимо ответил Дэниел. — И вы решили скрыть это от его семьи? — К чему лишние тревоги? — он чуть пожал плечами. — Сначала восстановление, потом тур. — Без согласия родителей? Речь о несовершеннолетнем пациенте. Дэниел изогнул бровь: — В семнадцать вполне можно решать, что нужно твоему телу. — О да, — губы прокурора скривились. — Мы видим, как чудесно мистер Шиффер распорядился этим правом. Особенно когда речь шла о ваших… экспериментах. Тень улыбки тронула губы Дэниела: — Подождите. Вы еще не видели результат. Мануэль вздрогнул. В груди кольнуло острым, то чувство, когда Дэниел говорит, а ты знаешь, что каждое слово — правда. Сэм до боли стиснул его плечо, пытаясь удержать в реальности. Прокурор выложила на стол новую папку. — Раз уж мы заговорили о результатах… — она постучала наманикюренным ногтем по обложке. — «Words of Silence», Манчестер. Их бывший гитарист весьма… красочно описал ваши методы работы. Дэниел расслабленно откинулся на спинку стула: — О, мои прошлые проекты? Занятная тема. — По его словам, вы целенаправленно вскрывали старые раны. Создавали ситуации эмоционального напряжения. Провоцировали срывы. Дословно: «Он как стервятник, чует чужую боль и роется в ней, пока не докопается до костей». Смех Дэниела прокатился по залу бархатной волной: — Какая… поэтичная метафора. Но суть он уловил верно. Я помогаю артистам исследовать их темные стороны. Каждый носит в себе травмы, страхи, боль и ярость. Я лишь… превращаю это в искусство. — А судьба их вокалиста — тоже часть вашего… творческого процесса? — Джеймс… — Дэниел печально покачал головой. — Грустная история. Но вы же не думаете, что я отвечаю за демонов каждого встречного музыканта? Талант редко уживается со стабильностью. — Эш Дарлинг? Киара Шарп? Аста Норд? Все они работали с вами, и все… — И все столкнулись с теми же призраками, что преследуют половину индустрии, — голос Дэниела стал холоднее. — Я могу назвать сотню имен тех, кто никогда меня не встречал, но сгорел куда ярче. Такова цена славы, не каждому по силам ее нести. — Но вы признаете, что целенаправленно провоцируете травмы ради музыки? — Я помогаю артистам найти свой истинный голос. Великое искусство рождается из боли. Я лишь… направляю этот процесс. — И часто ваш… процесс включает близкие отношения с подопечными? По лицу Дэниела пробежала тень. Он посмотрел прямо на Мануэля: — Нет. С Мануэлем я впервые позволил личному смешаться с профессиональным. Внутри Мануэля что-то екнуло, то ли от боли, то ли от гордости. Он был единственным. Всегда был единственным. — С ним вы использовали те же методы, что и с другими? В глазах Дэниела появилось что-то опасное. — С ним все было иначе. Раньше я был зеркалом, отражающим чужую боль. Но с Мануэлем… — он облизнул губы, — я стал источником каждого вздоха, крика и ноты. По его собственному выбору. — И посмотрите, к чему это привело, — отчеканила прокурор. — Джеймс Рид спился. Другие тоже сломались. А Мануэль Шиффер едва не умер. Видите связь? — Вижу разницу, — тихо ответил Дэниел. — С другими это была работа. С ним — любовь. Возможно, именно поэтому все зашло так далеко. — И вы считаете себя невиновным? — Я считаю, что создал шедевр. А какую цену платит художник за свое искусство… это уже между ним и его музой. — Значит, вы не признаете вины? Дэниел выпрямился и жестко посмотрел на нее: — Я виновен в том, что позволил нашему безумию выйти из берегов. В том, что не уберег его, когда творчество начало пожирать нас, — он склонился над кафедрой, и глаза полыхнули. — Но я не чудовище. Все между нами — каждый поцелуй, каждый крик боли и восторга — рождалось из любви. Да, мы рухнули в пропасть. Но прыгнули туда вместе, держась за руки. По рядам прокатилась волна шепотков. Мать Мануэля вытирала слезы, отец побелел от ярости. А Сэм… Сэм дрожал, готовый разорвать Дэниела на куски. Мануэль поднял глаза, и их с Дэниелом взгляды сцепились, как в те ночи, когда весь мир исчезал, оставляя только музыку, страсть и кровь на струнах. На долю секунды время застыло, и в воздухе снова зазвенели аккорды их общего безумия. Но Мануэль резко отвернулся, вжимаясь в плечо брата, пытаясь спрятаться от собственных воспоминаний. Адвокат поднялся со своего места с решительным блеском в глазах: — Мистер Хартли, расскажите нам о Мануэле в начале вашей работы. Каким он был? Рвался ли в бой или вы его подталкивали? Дэниел усмехнулся, и у Мануэля сперло дыхание. Он знал этот взгляд. — Этот парень был как оголенный провод. Искрил идеями, жаждал новизны. Пришел ко мне не как ученик — как соратник по безумствам. Каждую мою идею хватал на лету и просил добавки. Мануэль опустил глаза, пытаясь скрыть реакцию, но не мог сдержать легкую улыбку. Черт, он гордился этим. Все еще гордился, и от этого становилось только хуже. Дэниел подался вперед: — Вы бы слышали, что он мне говорил. «Еще, Дэниел. Глубже, сильнее. Хочу чувствовать все». Он был готов продать душу дьяволу. Его одержимость и жажда нырнуть в самую темень ради искусства… — Дэниел качнул головой. — От этого голова шла кругом. Мануэль вцепился в подлокотники, невольно подняв глаза, и утонул во взгляде Дэниела. Боже, как же он скучал по этому, по их безмолвному пониманию, по электрическим разрядам между ними. Сэм напрягся рядом, и Мануэль отчаянно попытался взять себя в руки. — Наверное, мы оба потеряли голову, — продолжал Дэниел тише. — Но поначалу… это было как наркотик. Два одержимых безумца, исследующие пределы искусства и чувственности. Он не только соглашался, а умолял о большем. Адвокат кивнул: — Расскажите подробнее о вашей работе. Что значит «интенсивный процесс» в музыкальном мире? Глаза Дэниела загорелись: — В музыке, особенно когда пытаешься создать что-то по-настоящему новое, приходится нырять в эмоции целиком. Мы с Мануэлем хотели исследовать самые темные уголки души через звук. Это выжимает досуха, иногда до грани безумия. — А применение определенных… стимуляторов? Это часть творческого процесса? — осторожно уточнил адвокат. — Верно, — Дэниел усмехнулся. — Половина великих музыкантов использовала разные вещества, чтобы расширить сознание, углубить восприятие. Опасно? Безусловно. Но иногда это единственный путь к вершинам. По залу прокатился возмущенный гул, и кто-то выкрикнул: — Он просто торчок! Судья застучал молотком. Мануэль слушал, и его разрывало изнутри. Он помнил эти моменты экстаза, когда музыка лилась прямо из души. Но также помнил мрачное похмелье после, пустоту и отчаяние, затопившие все существо. — Мистер Хартли, вы говорили, что ваши отношения с Мануэлем были по обоюдному согласию. Как вы это проверяли? Дэниел посерьезнел: — Мы постоянно обсуждали границы и желания. И я всегда останавливался, когда Мануэль просил. Никогда не принуждал его ни к чему. Мануэль похолодел, вспомнив моменты, когда он срывал голос от рыданий, но Дэниел все равно продолжал. — А что насчет физической безопасности? Были ли меры предосторожности? — Безопасность Мануэля всегда стояла на первом месте. Да, были синяки и порезы — неизбежная часть нашего… творческого неистовства. Но я лично обрабатывал каждую царапину. Всегда на трезвую голову. Кто-то же должен был сохранять контроль. Ни одной инфекции, ни одного осложнения. Я точно знал свое дело. Мануэль стиснул зубы до скрежета. Внутри все скрутило от нахлынувших воспоминаний. Холодный блеск скальпеля, адская боль, от которой в глазах темнело. Крик, застрявший в горле. Тело, выгибающееся против воли. А потом — руки Дэниела, теплые и осторожные. Его успокаивающий и хвалебный шепот. От этого контраста до сих пор мутило. Мануэль сглотнул, пытаясь прогнать тошноту, и глубоко вдохнул, цепляясь за реальность. Но призрачная боль уже расползалась по телу, и старые раны открылись заново. Все прикосновения Дэниела — и мучительные, и нежные — впечатались в память намертво. Дэниел улыбнулся: — В нашем деле приходится ходить по краю. Но я всегда знал, где проходит эта грань. Мануэль был в полной безопасности со мной. Адвокат удовлетворенно сложил руки на столе: — Итак, мы видим картину взаимного творческого и личного исследования, основанного на доверии. С учетом всех мер безопасности. Скажите, мистер Хартли, если бы можно было вернуться назад, что бы вы изменили? Дэниел помедлил, и его взгляд нашел Мануэля в зале: — Я бы лучше о нем заботился, — в голосе впервые за весь процесс прорезалась хрипотца. — Я настолько потерялся в нашем творчестве, что не заметил, как это его ломает. Сейчас бы я четче обозначил границы, может, привлек бы кого-то присматривать за нами обоими. Но… — он наклонился вперед, глядя Мануэлю прямо в глаза, — я никогда не пожалею о времени с тобой и о музыке, которую мы создали. Мануэль быстро вытер мокрую дорожку со щеки. Рядом Сэм дрожал от сдерживаемой ярости. Родители обменялись растерянными взглядами, явно не зная, чему верить. Присяжные внимательно наблюдали. Кто-то сочувственно кивал, кто-то хмурился с недоверием. — Теперь время для заключительных речей, — голос судьи нарушил тишину. — Прокурор, вам слово. Мануэль поймал взгляд Дэниела, и тот едва заметно кивнул. Внутри все перевернулось. Он отвернулся, разрываясь между любовью и жгучей ненавистью, между отчаянным желанием простить и жаждой справедливости. Прокурор поднялась, ее взгляд горел праведным гневом: — Уважаемые присяжные! Мы выслушали много красивых слов о «творческом союзе» и «взаимной любви». Но давайте называть вещи своими именами. Перед нами блестящий манипулятор, который воспользовался наивным талантливым пацаном. Отрезал от семьи, подсадил на наркотики, издевался физически и психологически под прикрытием «высокого искусства». А когда жертва оказалась на грани, попытался вывезти ее за границу и спрятать в закрытой клинике. И все это под видом заботы. По залу прокатился возмущенный ропот. Мать Мануэля вцепилась в руку мужа. — Мы слышали записи, где Мануэль умоляет остановиться. Видели медицинские заключения о травмах. Свидетели рассказали, как парень менялся на глазах, становясь все более зависимым от своего… «наставника». А семьдесят пять тысяч фунтов? Не плата ли это за молчание, за право делать с мальчиком все, что вздумается? Дэниел сидел неподвижно, не выражая никаких эмоций. — Да, Мануэль соврал о возрасте. Но мистер Хартли — взрослый человек и опытный профессионал. Он понимал, с кем имеет дело. Вместо этого он воспользовался ситуацией в своих извращенных целях. Один из присяжных скептически покачал головой. — Мистер Хартли говорит о любви, — голос прокурора дрожал от презрения. — Но настоящая любовь не калечит, не разрушает и не манипулирует. То, что он делал — это не любовь. Это преступление. Глаза Мануэля наполнились слезами, и он опустил голову, пытаясь спрятаться от взглядов. Когда прокурор села, судья кивнул защите: — Слово предоставляется адвокату. Тот поднялся, излучая спокойную уверенность: — Уважаемые присяжные, перед нами не просто уголовное дело. Это история двух людей, связанных глубокими чувствами и общей одержимостью искусством. Присяжные заинтересованно переглянулись. — Да, мой клиент допустил ошибки, он это признает. Но давайте взглянем правде в глаза: Мануэль Шиффер — невероятно одаренный и привлекательный парень. Он сам искал внимания мистера Хартли. Сам скрыл свой возраст. Добровольно участвовал в создании музыки, требовавшей полного эмоционального обнажения. Мануэль заерзал, чувствуя на себе всеобщее внимание. — Обвинение кричит о насилии и манипуляции. Но где доказательства? У нас только истерики свидетелей и вырванные из контекста записи. Сам Мануэль признал, что не всегда говорил «стоп», когда мог. И, — адвокат сделал многозначительную паузу, — до сих пор неравнодушен к мистеру Хартли. Лойд побагровел, будто вот-вот взорвется, и на шее вздулись жилы. Ана осторожно сжала его предплечье, умоляя сохранять спокойствие. — Мой клиент вкладывал деньги в карьеру молодого артиста, — продолжал адвокат. — Планировал европейский тур. Забронировал лучшую клинику, понимая, что Мануэль измотан работой над альбомом. Разве это похоже на действия монстра? Нет, это поступки того, кто заботился о своем подопечном. Да, возможно, излишне опекал и принимал решения за него. Но из лучших побуждений. Мануэль поежился, в груди кольнуло. Сейчас они могли бы быть в Швейцарии, далеко от этих безжалостных глаз и отцовского презрения, от душного зала суда… А может, его тело уже нашли бы в горных ущельях. Он яростно мотнул головой, пытаясь вытряхнуть эти мысли. — Да, эти отношения были экстремальными, — продолжал адвокат. — Да, они зашли слишком далеко в своих экспериментах. Но здесь не было злого умысла. Они стремились создать нечто экстраординарное. Дэниел кивнул, не отрывая глаз от Мануэля. — Мой клиент не чудовище, — голос адвоката стал мягче. — Он человек, который слишком увлекся музыкой и талантливым пацаном. Он признает свои ошибки. Но судить его как преступника — значит закрыть глаза на всю сложность этой истории. Внимательно оглядев присяжных, адвокат добавил: — И не забывайте, через неделю Мануэлю Шифферу исполняется восемнадцать. Он уже практически взрослый, способный принимать осознанные решения. Прокурор поджала губы. — Прошу вас о справедливости, — завершил адвокат. — Не потому что мой клиент безгрешен, а потому что его действия, пусть и ошибочные, не были преступными. Это результат сложных отношений и творческого процесса, вышедшего из-под контроля. Все взгляды устремились на присяжных, державших в руках судьбы обоих. — Дамы и господа присяжные, — сказал судья, — прошу вас удалиться для обсуждения. Двенадцать человек поднялись и медленно потянулись к выходу. По залу прокатился приглушенный гул голосов. Мануэль сидел, опустив голову и теребя кольцо в губе. Каждые несколько минут он украдкой поднимал взгляд на Дэниела, делая вид, что просто осматривает зал. Но стоило их глазам встретиться — и весь мир исчезал. Дэниел смотрел на него не отрываясь, с какой-то отчаянной жадностью, как будто пытался навсегда впечатать в память каждую черту его лица. От этого взгляда перехватывало дыхание, а внутри все сжималось в тугой комок боли и тоски. Сэм беспокойно ерзал рядом. Мануэль кожей чувствовал его тревогу, но не мог заставить себя остановиться. Он слишком хорошо научился прятать свои чувства за последний год. Легкий поворот головы, будто разминая шею, быстрый взгляд исподлобья, притворное внимание к происходящему в зале… Но в какой-то момент он все-таки забылся, не в силах оторвать взгляд от темных глаз. Сэм дернулся и схватил его за локоть: — Пойдем, подышишь воздухом. — Я хочу остаться. — Пойдем. Мануэль позволил вывести себя в коридор, но даже там не мог избавиться от ощущения тяжелого взгляда Дэниела, проходящего сквозь стены.

***

Спустя четыре часа присяжные наконец вернулись с непроницаемыми лицами. Волна шепота прошла по залу и тут же стихла, когда судья поднялся, держа в руках приговор. — Дэниел Хартли, — его голос эхом отдавался в тишине, — суд постановил. По обвинению в предоставлении наркотических веществ несовершеннолетнему — виновен. Как взрослый человек, вы несли ответственность за его благополучие. Мануэль вздрогнул и бросил взгляд на Дэниела. Тот не шелохнулся. — По обвинению в сексуальных отношениях с несовершеннолетним — невиновен, учитывая возраст согласия и факт намеренного введения в заблуждение со стороны мистера Шиффера. Сэм выругался сквозь зубы. — Однако, — голос судьи стал жестче, — в эмоциональном насилии и манипуляциях — виновен. Показания свидетелей и медицинские заключения неопровержимо доказывают злоупотребление влиянием и нанесение серьезного психологического ущерба. Ана и Лойд вцепились друг в друга с облегчением и надеждой на лицах. — В физическом насилии — невиновен, ввиду недостаточности прямых доказательств и противоречивости показаний. Мануэль опустил голову еще ниже, щеки горели от стыда. Он не мог заставить себя взглянуть на брата. — Таким образом, — судья выдержал паузу, — Дэниел Хартли, вы приговариваетесь к четырем годам лишения свободы за распространение наркотических веществ несовершеннолетнему и эмоциональное насилие. После освобождения вам запрещено работать с несовершеннолетними в течение пяти лет. Вы обязаны пройти курс психологической реабилитации и выплатить компенсацию Мануэлю Шифферу. Все в зале разом заговорили. Репортеры вскочили с мест, выкрикивая вопросы. Дэниел продолжал стоять прямо и неподвижно, но на лице проскочило облегчение. Прокурор резко захлопнула папку с документами, не скрывая презрения. В ее взгляде на адвоката читалось все, что она не могла высказать вслух. Тот ответил ей холодной профессиональной улыбкой. У Мануэля земля уходила из-под ног. Четыре года без Дэниела. Одна часть его души выдохнула с облегчением, другая сжалась в ужасе. Глаза защипало от слез. — Этому ублюдку и двадцати лет мало! — прошипел Сэм. Ана беззвучно рыдала на плече Лойда, пока тот обнимал ее одной рукой, глядя в пустоту. Когда конвой повел Дэниела к выходу, он на мгновение поймал взгляд Мануэля. Тот увидел в этих глазах все, что хотел: раскаяние и неугасшую любовь. И понял обещание. Горло сильнее зажгло от подступающих слез. Мануэль вцепился ногтями в запястье, пытаясь удержать рвущийся наружу вопль. Сэм крепко обнял его за плечи, но Мануэль едва ощущал прикосновение. Его сознание витало где-то далеко, в том разбитом мире, где существовали только они с Дэниелом. Выйдя из зала, они попали в шторм. Репортеры набросились стаей акул: — Вы удовлетворены приговором? — Как вы себя чувствуете? — Выйдет ли альбом? — Без комментариев! — прогремел Лойд, стиснув локоть сына до боли и пробивая путь сквозь толпу. В машине Мануэль прижался горячим лбом к холодному стеклу. Отец завел двигатель и смерил его взглядом через зеркало заднего вида: — Ну что, доволен? Опозорил всю семью на весь город… Мануэль не ответил. Но что-то внутри него с треском обрушилось. Первый всхлип вырвался из груди неожиданно, за ним хлынули дикие рыдания, сотрясающие все тело. Он согнулся пополам, уткнувшись лицом в колени, и кричал, кричал, кричал, пытаясь выплеснуть боль и отчаяние последних месяцев. — Мануэль! — рявкнул отец, резко съезжая на обочину. Сэм крепко обнял брата, и тот не оттолкнул его, но продолжал кричать, сложившись почти вдвое, стискивая руками живот, будто его разрывало изнутри. Четыре года. Это же бесконечность. Как дышать без Дэниела? Без его голоса и прикосновений? Зато не будет больно. Но как же музыка? Господи, как же музыка? Крики перемежались со всхлипами, Мануэль уже хрипел, но не мог остановиться. — Его надо вернуть в больницу! — проревел отец. — Он же не в себе совсем! — Да замолчи ты хоть раз! — Сэм крепче прижал к себе брата. — Лойд, оставь его, — Ана развернулась к мужу. — Пусть выкричится. Ему надо. Отец сжал зубы, явно не понимая, как реагировать на такой срыв. Мануэль бился в истерике, захлебываясь рыданиями, уткнувшись лицом в колени, пока наконец голос не сорвался до сиплого шепота. Но даже тогда он продолжал всхлипывать, сжавшись в комок. Сэм держал брата, чувствуя, как тот дрожит всем телом. Он все еще злился на Мануэля за ложь в суде, но сейчас, глядя на его искаженное мукой лицо, ощущал только беспомощную жалость.