Безупречный

Чимин стоит у своего стола в лаборатории, уперев руки в столешницу и вперив понурый взгляд в кипу разбросанных бумаг на её поверхности. И что теперь? На Юнги он вовсе не смотрит, хоть тот и стоит где-то за спиной. У него руки в крови, одежда в крови, и по всем стандартам и существующим протоколам нужно сказать себе: «Тебе нельзя находиться с ним в одном помещении. Он нестабилен, он опасен, его пытались удержать четыре солдата и не удержали, что ему сможешь противопоставить ты?» Но он только шмыгает носом и не сопротивляется, когда со спины за талию обвивают чужие руки. Безупречный упирается лбом в его затылок, Чимин смотрит на свой некогда белый халат, на котором теперь остались уродливые алые мазки, чувствует горячее дыхание на загривке и жмурится до чёрных пятен под веками. Он называет это «моментом ложки». Когда всё так отвратительно, но ты честно стараешься держаться из последних сил, а потом тупая металлическая ложка выпадает из рук, и это выливается в часовую истерику. Вот сколько иногда нужно, чтобы чаша переполнилась до краёв. Одна единственная ложка. — Мне жаль, — глухо из-за спины. — Тебе ни черта не жаль. — Мне жаль, что это задело тебя. Сильные руки перестают обнимать, а в следующую секунду ладони Юнги накрывают его. Чимин ничего из этого не хочет, ему бы по-хорошему часик-другой побыть в одиночестве, но он всё равно позволяет безупречному переплести пальцы со своими, перепачкать себя чужой кровью. Отвратительно. — Ты должен был сказать мне, что вы знакомы. — Я говорил, что знаю таких, как он. Говорил, что такие, как он, не продержались бы в Содружестве. Я говорил, а ты не слушал. Чимин нервно выдёргивает ладони, а после разворачивается к Юнги лицом. — Значит, теперь я виноват? — Ты не сказал мне, что я уеду. Я думал, что у меня есть время, что я буду рядом и помогу, а теперь мне нужно действовать быстро. Другими словами «Ты виноват, Чимин». — Что у него на тебя? — Чимин… — Ты понимаешь, к чему это привело? — резко. — Из-за этих твоих тайн меня чуть не задушили сегодня! О какой защите ты говоришь, когда я не понимаю, почему он так взъелся на тебя? Мне нужно теперь ходить и оборачиваться? Ждать, когда он вломится ко мне среди ночи и задушит уже в собственной постели? И даже если безупречный не понимал до этого, то понимает сейчас. Его лицо на секунду озаряется каким-то подобием горького принятия, губы сжимаются в тонкую полоску, руки беспокойно теребят лацкан лабораторного халата Чимина в попытке нащупать ответное понимание, а потом он всё же начинает говорить: — Кайсу пришёл в Содружество незадолго до того, как мы восстали против тех учёных. Я пустил его, потому что он был молодым, полным сил и желания помогать. Мне казалось, что его инициативность важна. А ещё постоянные стычки с учёными были утомительными, мы часто вступали с ними в конфликт по любому поводу, и мне нужен был тот, кто будет на моей стороне. Кайсу воспринял свою роль слишком буквально. Он нарывался, подговаривал других, хотя я и говорил, что люди не враги. Он был не против отдать свою свободу нам, своему виду, но не людям. И когда конфликт дошёл до пика, первым ответил жестокостью. — Начал убивать? — Да. Обстановка и до этого была неспокойной, у меня не осталось сил на мир. Он ответил первым, я разрешил ему это. Он думал, что после этого мы продолжим жить как раньше, но я больше так не мог. Он начал говорить о мести, о том, что нужно ответить и всем остальным, о том, что все должны знать, что мы не рабы. Я побоялся, что эту его идею подхватят другие. — Ты выгнал его? — Я хотел, чтобы все забыли о Содружестве. Это было невозможным, пока есть такой, как Кайсу, который и дальше продолжал бы подговаривать остальных. Я не мог позволить ему оставаться там. Не знаю, пытался ли он вернуться после моего ухода, но теперь вижу, что сделал правильно, когда прогнал его. — Твоё нахождение здесь — случайность? — Да, — честно. — Я не знал, что попаду именно сюда. К Хосоку. — А его? — Сложно сказать. Зашибись. Чимин определённо выиграл джекпот в виде Юнги, к которому у него абсолютно нездоровые чувства, и его дружка-сталкера, который вполне может перерезать ему глотку где-то в тёмном углу. — Я думал, что за два года он остынет, — Юнги добавляет почти жалостливо. — Полагаю, его очень задевает тот факт, что вместо того, чтобы быть с ним на одной стороне, как когда-то это было, я выбираю тебя. — Не говори этого, — тихо. — Чего? — Ты не выбираешь меня. — Я выбираю тебя и всех людей, которых он попытается обидеть. Чимин обессиленно упирается лбом безупречному в солнечное сплетение. Поведение Кайсу теперь понятнее: это ревность, отрицание того, что после всего произошедшего Юнги продолжает защищать тех, кто принёс ему страдания. Чимин не думает, что Кайсу и в половину озабочен чувствами Юнги, сколько не понимает, почему кто-то, как он, — один из ярчайших представителей своего вида, с влиянием, собственным автономным обществом, прекрасными физическими навыками и достаточно неплохим эмоциональным спектром, встаёт на колени перед человеком. Признаться, Чимин тоже этого не понимает. Безупречный вплетает пальцы в его волосы, слабо тянет, заставляя Чимина поднять голову вверх. — Мне правда жаль. — Вы не умеете жалеть, — глухо отзывается он, глядя на то, как Юнги слабо хмурится. Ему даже на секунду кажется, что неверие Чимина в чужую способность к состраданию глубоко и искренне задевает безупречного, но в итоге тот только легко ухмыляется, будто принимает этот факт. — Ты постоянно жалеешь кого-то. Несложно научиться. — Да ну? — он показательно фыркает. — И чему ещё ты научился от меня? — Игнорировать правила. Это очень низко, тем не менее Чимин не может сдержать глупого смешка, потому что Юнги прав — кому угодно, но не ему сейчас рассказывать о регламенте. — Хочешь нарушить ещё одно? — неожиданно таинственно спрашивает безупречный. — Осталось ещё какое-то? — Чимин растягивает губы в улыбке, которая моментально затухает, потому что ему знаком этот взгляд, с которым безупречный смотрит в ответ. Очень хорошо знаком, едва ли не с первого дня. Чужие пальцы легко скользят по щеке, бережно убирают пару прядок, упавших на лоб. Чимин с затаённым дыхание смотрит в ответ на то, как безупречный подаётся ближе, прижимается губами к его губам на секунду, говорит шёпотом: — Идём в душ, Чимин. Душ. Они давно не были в душе вместе. С тех пор, как Юнги перебрался в собственную комнату, а после и в казарму, предложений скоротать время за леечкой душа от него не поступало. Тем более таким низким тоном. Чимин чувствует, что находится на пороге какого-то монументального открытия, а уже стоя в дверном проёме, резко разворачивается, останавливая безупречного рукой, когда тот пытается войти следом. — Мне нужно время. Юнги косит взгляд на ладонь, упирающуюся в его грудь, а после на серьёзного Чимина и вопросительно выгибает бровь. На секунду Чимину кажется, что он неправильно расценил посыл, и безупречный действительно просто хочет смыть с себя чужую кровь в компании Чимина. — Ты никогда не спал с людьми или с парнями? — спрашивает он осторожно. И как бы Чимину хотелось запечатлеть беспомощное выражение лица безупречного в данный момент. Настолько потерянное и безобидное, что Чимин не может удержаться от того, чтобы не привстать на цыпочки, цепляясь пальцами за широкие плечи безупречного, и ласково поцеловать в качестве ободрения. — Я был с парнями. — Ну да, сосать ведь ты умеешь, — насмешливо. Юнги расценивает это как издёвку, грустно вопрошая: — Плохо, да? Теперь очередь Чимина смотреть в ответ непонимающе. Иногда его сбивает с толку то, как безупречный абсолютно индифферентен к одним вещам, как например, к смерти, опасности или жестокости, но при этом фокусируется на незначительных для большинства моментах. Например, хорошо ли он отсосал Чимину. — Мне нужно немного времени. Приходи минут через пятнадцать. На вопрос он решает не отвечать, а уже стоя под душем, загоняется вновь. Есть что-то, что всё ещё беспокоит Чимина на задворках его сознания. Что-то, о чём он позабыл из-за всей этой суеты с Кайсу. И когда Юнги, выдержав положенные пятнадцать минут, касается его вновь, проводя ладонью по распаренной от горячего душа спине, Чимин только опускает голову ниже, упираясь ладонями в белый кафель. Ладонь безупречного двигается ниже, задерживается на пояснице на пару секунд, а после руки привычно обнимают за талию со спины. Юнги прижимается к нему всем телом, и Чимину, проторчавшему в горячей воде так долго, это прикосновение кажется с непривычки даже прохладным. — Ты тоже так считаешь? — губы безупречного успевают пройтись от левого плеча до основания шеи, прежде чем Чимин всё же решается на этот вопрос, потому что от ответа будет зависеть многое. Например, стоит ли ему начать избегать Юнги сразу после и всю дополнительную неделю. Кайсу уедет, защищать Чимина останется разве что от истерик Барыма и циркулирующих сплетен среди солдат — ничего из того, с чем он не привык справляться самостоятельно. Может, он даже подобьёт Тэхёна на серьёзный разговор с генералом, раз уж ситуация требует решительных действий. — О чём? — Юнги серьёзности чужого тона не регистрирует. Он, кажется, вообще перестал регистрировать хоть что-то, кроме упругой кожи под собственными ладонями, когда с силой сжал бёдра Чимина, заставляя того коротко вздохнуть. — О том, что я — дикарская подстилка. Юнги коротко усмехается ему на ухо. — Почему для вас это так важно? Чимин даже не знает. Может, потому что у безупречного есть потребности, а Чимин оказался лёгкой мишенью? Может, всё дело в том, что, как только Чимин раздвинет перед ним ноги, всё закончится? Догонять жертву интереснее, чем смотреть на то, как она сама тебе в пасть лезет. Или всё дело в том, что Юнги никогда не говорил о своих желаниях напрямую? Он знает желания самого Чимина, попрекал его ими не раз, но речь никогда не заходила о том, как всё это воспринимает сам безупречный. Он никогда не выражал желания остаться, не спрашивал о возможности быть с Чимином после завершения курса, и даже его желание защитить в данный момент кажется каким-то… вымученным. Словно это его долг. — Мне казалось, это было важно тебе. — Ты сказал, что беспокоиться не о чём, я и не беспокоюсь. Чимин устало прикрывает глаза. Это не тот ответ, на который он надеялся, но вероятно лучший из того, на что безупречный в принципе способен. Пока Юнги не говорит: — Я вас понимаю. У нас была пара случаев в Содружестве, когда мои люди сходились с вашими… Я тоже был не в восторге, когда узнал. Чимин напрягается на этих словах, потому что слышит в них подтверждение собственным размышлениям. Это всё по нужде, вот и всё. Внезапно быть так близко к безупречному кажется большой ошибкой, и он пытается ненавязчиво отпрянуть, но его по-прежнему держат за талию, а в довершение Юнги и вовсе цепляет пальцами его подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть на него. — Я по-прежнему не в восторге. — Но ты сейчас здесь, — мямлит Чимин неуверенно. Хватка на его подбородке достаточно болезненная, будто Юнги запрещает ему отводить взгляд, но Чимин не удерживается, и тот на автомате падает куда-то в сторону. — Мне потребовалось много времени, чтобы найти своё место, — замечает он. — И очень много внутренних запретов, чтобы понять: я не могу вечно убегать от себя. Так что я не думаю, что мог бы запретить кому-то такие отношения. И здесь мне тоже никто не запретит. Мне всё равно, кто и что думает о тебе, я знаю, что это не так. И это всё ещё не тот ответ, на который Чимин надеялся, но он не хочет додумывать. Юнги ему нравится, они вдвоём голые в душе, и Чимину бы уже пора сфокусироваться на этих двух фактах и перестать переживать экзистенциальный кризис вместо предположительного оргазма. Поэтому он собирает всю волю в кулак, возвращает взгляд на Юнги, в глазах которого плещется покорное ожидание, и хрипит: — Я тоже не запрещаю. Чимин всегда находил безупречных сексуальными по двум причинам. Во-первых, конечно, это их выдающиеся физические данные. Вряд ли он согласился бы на секс с первым встречным, и не последнюю роль здесь играет то, что Юнги оказался невероятно привлекательным, статным и немного отбитым на голову, что придаёт ему определённое очарование, но вторая причина важнее. От них так и веет свободой. Отсутствием навязанных кем-то рамок, протоколов, линий поведения. Несдержанность безупречных на первых порах является большой проблемой для таких специалистов, как Чимин. Он умеет сглаживать углы и «тушить пожары» с профессиональной точки зрения, но всегда хотел чтобы кто-то позволил ему отказаться от этой роли. Хотел, чтобы рядом оказался тот, кто будет таким же дерзким, непредсказуемым и живым, как огонь, который он привык гасить, — но при этом примет его собственные слабости без лишних вопросов и условий. Юнги именно так себя и проявил с первых минут их общения: резкий, немного хаотичный, с неприкрытым желанием идти до конца, но в то же время с той редкой чуткостью, которую Чимин ощущал интуитивно, кожей. Он ведь изначально знал, что появление безупречного на базе не сулит ничего хорошего, но верил, что может быть достаточно рассудительным для того, чтобы не вляпаться в Юнги вот так просто. Ему не следовало этого делать. Возможно, у него осталось бы чуть больше времени, чтобы разобраться в своих чувствах без необходимости самобичевания каждую свободную секунду. И он не планирует терять больше ни минуты. Юнги разворачивает его к себе лицом. Наваливается, вжимает спиной в кафель, буквально возвышается над ним сейчас, а Чимин чувствует себя очень маленьким, загнанным в угол, и внутри у него тишина. Безупречный смотрит на него непривычно тяжело, будто и он тоже в шаге от чего-то великого. Чимин не думает, что так и есть на самом деле, но всё равно ёжится, когда подаётся вперёд, чтобы поцеловать, но Юнги выражения лица не меняет. — Что? — обеспокоенно, замерев в миллиметре от чужих губ. Они у него влажные от воды, манящие, и Чимину очень хочется его поцеловать, поэтому он разок всё же неловко чмокает его, надеясь, что Юнги подхватит эту инициативу, но тот всё ещё не двигается. — Что, Юнги? — Мне нравится, когда ты целуешь первым, — просто. Чимин тут же заливается краской. Неподходящий момент, учитывая, что близость с безупречным кружит голову, и он наверняка уже успел заметить, что член Чимина в таком же предвкушении, как и он сам, но отступать некуда. Он свалит всё на пар от горячей воды, что жжёт кожу, а пока скользит ладонями по груди Юнги, собирая капли воды с кожи, и с каждым пройденным миллиметром смелости у него прибавляется. — Вот так? — спрашивает игриво, прежде чем поцеловать вновь, но уже не так пугливо. Чимин скользит кончиком языка между губ, но прежде чем Юнги удалось бы ответить, отстраняется, чтобы проделать так вновь. Чимин даже не пытается больше поцеловать, вместо этого выбирая раздразнить безупречного по максимуму. Цепляет зубами его нижнюю губу, оттягивает, наблюдает за тем, как и без того тяжёлый взгляд напротив грозит проделать в нём дыру. — Так тебе нравится? Это увлекает. Чимин никогда не пытался спровоцировать безупречных, особенно в интимном плане, и мысль о том, что он может многое сейчас, и за это ему ничего — практически ничего — не будет, заставляет кожу зудеть. А что ещё ему готовы позволить? План проверить это рождается в голове незамедлительно. И ответ на собственный вопрос не так сильно и нужен, хотя он видел, что Юнги уже открыл рот, чтобы что-то сказать. Интерес к чужим губам затухает, Чимин находит новую цель, спускаясь поцелуями под подбородок и на шею. Сам тянет Юнги за волосы запрокинуть голову назад, сам вторую руку опускает вниз, не забыв сосчитать на своём пути количество кубиков пресса, и обхватывает его член ладонью. И Юнги на самом деле такой невозможно притягательный, когда прикрывает глаза, наслаждаясь незамысловатыми ласками. Его язык бегло проходит по губам, грудь тяжело вздымается, одна рука по-прежнему покоится на пояснице Чимина, никак не препятствуя тем бесчинствам, которые уже сформировались в голове за эти пару минут оглушительной свободы, которую он подарил сам себе, когда решил больше не играть в пай-мальчика. Первый сладкий вздох Юнги ощущается как маленькая победа. Чимин коротко усмехается этому, пока его губы пляшут по шее безупречного, выворачивает запястье и принимается водить ладонью по его члену активнее. Игнорировать собственное возбуждение с каждой секундой становится всё сложнее, но у него ведь есть гордость, он не станет упрашивать Юнги взять себя, но вот если податься собственными бёдрами вперёд так, чтобы ладонь Юнги с поясницы соскользнула на задницу и крепко сжала ту, и попробовать потереться своим членом о его бедро, дело пойдёт веселее. Но как только ему кажется, что он поймал ритм, покачивая бёдрами в такт движению руки, а на шее безупречного расцвела пара отметин зубов, Юнги внезапно роняет на него ленивый, безобразно сытый взгляд, и звучит укоризненно: — Ты доиграешься, Чимин. Уже. Он уже. — И что ты сделаешь? — небывало дерзко. — Накажешь меня? Юнги отвечает ему то ли предупреждающим рычанием, то ли обречённым стоном. Это остатки его терпения, которые всё ещё пытались напомнить ему, что перед ним — человек. Беззащитный, немного зарвавшийся и пьяный от возбуждения, но всё же человек. Который сам напросился, впрочем. Юнги поднимает руку вверх, чтобы указательным пальцем в воздухе описать круг. Команда приводится в незамедлительное исполнение, Чимину даже немного страшно от того, насколько же отчаянным он выглядит сейчас, когда в мгновение ока круто разворачивается к стене, прижимаясь грудью к кафелю. И когда крепкие ладони ложатся на его задницу, практически дрожит от нетерпения. Член дразняще проезжается между ягодиц. Во всяком случае, Чимин думает, что Юнги только дразнится, примеряется, разводит ягодицы в стороны и прицельно двигает бёдрами навстречу, но как только головка едва не проскальзывает внутрь, а сердце практически выпрыгивает из груди в панике, он всё же тормозит безупречного, упершись тому ладонью в бедро. — Передумал? И хватает же наглости. Чимин даже не сдерживает обескураженного смешка, потому что на его памяти ещё никто никогда не попрекал его нежеланием быть оттраханным без должного разогрева. — Я забыл, что ты в каком-то роде человеческий девственник. — Что? — непонимающе. — Пальцы, Юнги, — Чимин продолжает хихикать. Это нервное. Он не представляет, что произошло бы, если бы они уже дошли до состояния, когда безупречному снесло бы крышу. — Вставь в меня пальцы сначала. Я не смогу принять тебя вот так сразу. Потому что готовился впопыхах и с надеждой, что какая-никакая прелюдия ему перепадёт. — Прости, — роняют на ухо тихо. Очень трагично. Юнги мягко целует за ухом, для чего-то гладит бёдра — наверное, и перед ними тоже извиняется, — лезет целоваться. У Чимина терпения как смазки в заднице — нисколько и не осталось, и смазку эту он находит пальцами на ощупь на душевой полке, умудряясь поспевать за движением языка во рту. — Держи, — всучивает бутылку безупречному в руку, а потом передумывает и сам выдавливает жидкость ему на ладонь на тот случай, если инструкции всё ещё непонятны. — Мы таким не пользуемся, — замечает Юнги, растирая смазку на пальцах. Вообще неинтересно в данный момент. — Расскажешь потом, как вы развлекаетесь, я с удовольствием поболтаю с тобой позже, после того, как ты меня наконец-то трахнешь, — нетерпеливо. — Ты и таким умеешь быть? — насмешливо. Если бы не отчаянное положение Чимина и желание почувствовать член Юнги, он бы уже ушёл. Вот прямо сейчас бы и ушёл, но вместо этого рефлекторно выпячивает зад, прогибаясь в пояснице, когда пальцы безупречного наконец-то проезжают между ягодиц. Вздох облегчения тут же переходит в напряжённый полустон, потому что Юнги тянуть больше не намерен, и проталкивает внутрь сразу два пальца. Чимин переминается на месте, разводит ноги шире, лбом в кафель упирается и сводит вместе напряжённые лопатки, которые в следующую секунду уже ласково гладит ладонь. — Больно? Чимин отрицательно мотает головой, пытаясь привыкнуть к ощущениям. У него просто давно никого не было, а пальцы безупречного всё же длиннее и толще собственных, это не идёт ни в какое сравнение с тем, как Чимин обычно развлекает сам себя. Юнги к своей роли привыкает быстро. Двигает двумя пальцами в бодром темпе, возвращает губы на плечи и шею Чимина, опять вжимает его в стену, шумно дышит на ухо. Его, кажется, это всё вставляет не хуже Чимина, и когда тот нашаривает его член ладонью, то убеждается в том, что вся эта тягомотина с растяжкой никак не повлияла на общий градус возбуждения. Юнги в ответ на незатейливую дрочку отзывается благодарным стоном — низким, хриплым, глубоким. Чимина мурашит только от этого, сложно представить, какие звуки он услышит, когда дело дойдёт до самого вкусного. — Согни пальцы, — просит тихо, будучи уверенным, что его услышат даже сквозь шум бегущей воды. И роняет восторженный стон, запрокинув голову на плечо Юнги, как только тот делает, как было велено. Просто замечательно. Дальше Юнги действует по наитию: добавляет третий палец, разводит их в стороны, пробует разную скорость, и совершенно на любое его действие Чимин способен только сипло мяукать в ответ. — Когда я пойму, что тебе достаточно? Когда Чимин начнёт бесконтрольно насаживаться на пальцы самостоятельно, что он и делает в этот самый момент, пытаясь догнать свой первый оргазм. Он уверен, что кончит как только получит член Юнги, и было бы неплохо сделать это сейчас, чтобы было время немного прийти в себя, но безупречный то ли чувствует неладное, то ли просто устал ждать своей очереди, но пальцы убирает резко. Чимин даже не успевает опомниться, когда его разворачивают спиной к стене, а в следующую секунду он уже на весу, успевает только обхватить Юнги ногами за талию, когда тот с почти победным выражением лица заявляет: — Не хочу пропустить этот момент. Какой? Чимин забывает спросить. Вообще всё забывает, когда сталкивается с плотоядным взглядом на себе. А потом безупречный входит в него и больше не останавливается. Чимину не очень нравится такая позиция, потому что ощущения от неё прекрасные, но обычно недолгие — держать чужое тело на весу сложно. Для Юнги это не проблема. Для него вообще ничего не проблема: ни скованность движений, потому что Чимин сжимает его талию ногами слишком сильно; ни темп, с которым он трахает Чимина так быстро, что у того в прямом смысле перехватывает дыхание; ни настойчивые просьбы сбавить обороты. Последнее Юнги игнорирует так хорошо, что сначала Чимин пугается — он теряет контроль над ситуацией в считанные секунды, его не слышат или не слушают, любые попытки взять передышку и немного прийти в себя остаются без ответа. Не так страшно, сколько обидно: всё только начинается, а у Чимина стояк почти болезненный, ягодицы горят от того, с какой силой чужие бёдра в них врезаются, и он кончает с практически вымученным всхлипом, пока Юнги всё продолжает вбиваться в него с остервенением. Останавливается он только тогда, когда Чимин сжимает член практически до боли, пытаясь выцедить из себя последнюю каплю спермы. — Ты знаешь, что мы не закрываем глаза во время поцелуев? Звучит так буднично, что Чимин не сразу понимает смысл сказанного, увлечённый яркими пятнами перед глазами от оргазма. — Что? — мямлит в ответ, пытаясь рассмотреть эмоцию на чужом лице — он кончил за позорных минут десять и всё, что успел, — выстонать имя Юнги целых три раза и едва не захлебнуться собственной слюной от колоссальности испытываемых ощущений, — но разобрать эмоции безупречного не получается. Какая-то смесь отрешённости и дикого упоения, Чимин в восторге от картинки. — Мы, — безупречный подаётся ближе, и они едва не сталкиваются носами, — не закрываем глаза во время поцелуев. Опасно на поверхности — потерять зрение. Хорошо? Чимин непонимающе смотрит в ответ, поражаясь абсурдности ситуации. У него член в заднице, голос охрип, перед глазами пляшут белые мушки, а спину саднит от того, что его повозили по стене. Ему совершенно не до бесед сейчас. — Тут безопасно, — пытаясь собрать мысли в кучу, — можешь закрыть. Мы так делаем. — Нет, — резко, — смотри на меня. Даже когда целуешь. Юнги — отвратительный безупречный, потому что заставляет Чимина делать эту ужасную вещь — смотреть на него. Когда целует. Когда забирается Чимину в рот языком, двигает в этот момент бёдрами, возобновляя толчки, и тому непременно хочется зажмуриться от того, что некуда себя деть. Целоваться и смотреть при этом в глаза — странно. Целоваться, смотреть в глаза и трахаться — невероятно сложно. Если бы Чимин знал, что это будет одним из условий, никогда бы не согласился, потому что чем дольше он смотрит в ответ, тем сложнее отвести взгляд. Чем размашистее становятся толчки, тем больше ему хочется закатить глаза. Чем глубже в него погружается член, тем глубже сам Чимин тонет в этом непонятном взгляде, с которым на него смотрят. Слишком интимно. Чересчур лично. Больше не походит на обычный секс, вообще не походит ни на что, с чем Чимин сталкивался раньше, ему в какой-то момент даже начинает казаться, что ещё секунда — и они начнут общаться силой мысли. — Непривычно, — хрипит он в губы. Они больше не целуются, но Юнги так и не отстранился, продолжая находиться на расстоянии пары миллиметров. Он следит за каждым вздохом Чимина, провожает взглядом каждый его стон. — Привыкай. Безупречный бросает это так просто, будто нет в мире ничего логичнее. Будто Чимину сейчас разблокировали новую жизненную миссию. Будто его единственной заботой должно быть умение не закрывать глаза, хотя очень хочется. С каждым новым толчком очень хочется, иначе создаётся впечатление, что он подпустил Юнги не просто к телу, а к каждой части себя. И с этого поезда ему уже не слезть.

***

Чимин раскрывает огромный сине-фиолетовый зонт, одёргивает задравшуюся штанину так, чтобы ни один миллиметр кожи не встретился с опасными солнечными лучами, и кладёт рядом с собой металлический литровый термос. В нём — намешанный на скорую руку джин-тоник, по правую сторону мрачное молчание хранит Чонгук. Внизу на импровизированном расчерченном поле безупречные гоняют мяч, а сам Чимин, сидя на четвёртом ряду трибуны, складывает ноги на спинку стула перед собой и закуривает. Выходной. И никто не сможет вменить ни ему, ни Чонгуку, что присматривать за оравой полуголых солдат и набухиваться — взаимоисключающие понятия. У Чонгука в руках пластиковый стакан с чем-то горючим, Чимин же предпочитает разбавлять. На базе тоже бывают выходные. Для всех. Такие дни обычно не забиты вообще ничем, но они всё ещё стараются придумать безупречным групповые занятия. Они необязательны к посещению, но, как правило, все без исключения предпочитают выбраться на поверхность и хорошенько прогреть кости. Особенно, когда погода стоит приятная. Уже вечереет, солнце не такое активное, но люди вынуждены прятаться в тени под зонтами, а безупречные разгуливают по площадке в одних шортах. Чимин цепляет на нос солнцезащитные очки, чтобы не палиться так активно, ведь смотрит он на Юнги. На первом ряду сидит Тэхён в компании Хосока, которому наконец-то сняли запрет на передвижение дальше кафетерия. Именно Хосок сегодня научил новеньких, как играть в волейбол, и коршуном сейчас следит за тем, чтобы никто не нарушал правила. — Всё ещё дуешься? — спрашивает Чимин у мрачного капитана и прежде, чем тот ответит, подливает в его стакан тёмно-коричневую жидкость из пластиковой бутылки. Вдруг, это поменяет ответ. Но Чонгук только хмурится. — Я знаю, что очень сильно перед тобой виноват, — и раскаивается Чимин искренне. Это между собой они могут выяснять кто, в чём и когда был не прав, но у Чонгука в подчинении целая рота солдат, у него нет возможности каждому лично что-то объяснять, к тому же люди обожают делать преждевременные выводы. Или обсуждать, как какой-то доморощенный учёный на глазах у десятка человек нагнул капитана. Репутация для такого, как Чонгук, — критический фактор. — Ты тоже можешь наорать на меня при всех. Или ударить, — Чимин запинается на секунду, потому что ударить при всех, когда среди всех будет Юнги, вряд ли хорошая идея, — если захочешь. — Не неси чушь, — твёрдо. Чимин подбирается ближе, кладёт подбородок капитану на плечо и смотрит большими влажными глазами. Такими преданными, что Чонгуку уже через пару секунд становится тошно, и он дёргает плечом, добавляя раздражённо: — Не боишься, что твои обжимания с кем-то другим аукнутся? К его удивлению, нет. — Мы переспали, — делится тихо, чтобы с первого ряда не услышал любопытный Хосок. — Чувствую себя сверхчеловеком. И не он один. Юнги сегодня тоже в хорошем расположении духа. Чимин видит, что безупречный иногда поглядывает на трибуну, но всё больше держится своих, увлечён игрой. Есть ощущение, что этот секс и ему позволил немного ослабить поводья, перестать искать Чимина взглядом при каждом удобном случае. Будто между ними появилась эта негласная договорённость: я рядом и я знаю, что ты тоже рядом. — Мои поздравления, — кисло, а потом Чонгук кивает куда-то в сторону противоположного конца поля: — Они неплохо спелись, да? Он о Юнги и Джине. Они держатся вместе всю игру, а когда надоедает, отходят в сторону и о чём-то говорят, наблюдая за остальными. Чимин так и не решил, что собирается делать с информацией, полученной от Джина. Он дал ясный ответ относительно своего пребывания здесь, и Чимину на месте Чонгука хотелось бы знать, что нет никакого смысла ждать, переубеждать или надеяться на то, что первый помощник изменит своё решение, но он почему-то боится ему об этом сказать. Он плохо знает Джина, совершенно ничего не знает об их взаимоотношениях с Чонгуком, и, может, какой-никакой шанс всё ещё есть. Целых полгода ведь осталось, это много, особенно в стенах базы. — Тебе правда всё равно, если он уедет? — Конечно. Я всегда могу развлечься с тобой, если приспичит, — весело. И Чимин тоже улыбается, хотя оба вроде как знают: это скорее будет походить на вынужденную меру, а не на развлечение. — А тебе? Чимин ждал этого вопроса. Он сам просится. — Я устал от того, что каждое моё взаимодействие с ним имеет это «но». Устал думать, что он уедет. Сейчас ведь он здесь, и я здесь, разве я не могу просто воспользоваться ситуацией? Чимин делает большой глоток из термоса под грустное молчание Чонгука. — Ты не помогаешь, — замечает укоризненно. — Да просто не понимаю, как мы оказались в этой точке. Зато Чимин хорошо понимает. Вчера, когда Юнги вымотал его в ноль, когда не отпустил даже в собственную комнату, когда они продолжили уже в его комнате — той самой маленькой комнатушке, откуда всё и началось, потому что в общую казарму он вернуться больше не может, — и когда безупречный брал его до тех пор, пока Чимин натурально не взмолился, он наконец-то осознал, почему он оказался в этой самой точке. — Думал, ты скажешь. У тебя опыта побольше, — насмешливо. — Разве не ты у нас заклинатель ёбнутых? — в тон. — Слава бежит впереди меня. Чонгук цокает весело, опрокидывает в себя остатки алкоголя, а потом резко встаёт. — Пойдём. — Куда? — удивлённо. — Солнце почти село, самое время немного размяться. — Плохая идея. Потому что это не учения, а безупречные достаточно азартные и быстро увлекаются. Своих они не щадят, а на других не обращают внимания. Никто не запрещает им играть вместе с людьми, но, во-первых, это неинтересно, потому что победитель определён заранее, а во-вторых, люди выдыхаются быстрее, и по итогу безупречные всё равно играют против своих же. — Тебе-то о чём волноваться? — спрашивает Чонгук, когда они уже на первом ряду трибун. — Мелочь, в баскетбол умеешь? Тэхён готов идти в атаку в ту же секунду, подпрыгивая со своего места. — Вы что, пили? — спрашивает он тихо, когда равняется с Чимином. — Мы?! — притворно ахает он. — Никогда! И передаёт Хосоку свой термос, из которого сделал ещё два глотка. Из-за жары развозит сильнее, а Чимин к тому же ещё и в водолазке по горло, чтобы не сгореть. Будет настоящим чудом, если он вообще попадёт мячом в кольцо. — Эй, салаги! — кричит Чонгук, привлекая внимание безупречных. На его голос сразу поворачиваются несколько голов. — Баскетбол, пять на пять, разойтись на команды! — Может, капитану стоит сыграть с кем-то своего уровня, — первым отзывается именно Джин. У него под мышкой мяч, и звучит он весело. Дерзко, но весело. Он подходит ближе, а рядом с ним идёт Юнги, окидывая Чимина любопытным взглядом с ног до головы. Похоже, скорее, на то, как два школьника ворвались на тренировку к какой-то сборной с кучей призов и пытаются вывести её лидеров на конфликт, а те подыгрывают потехи ради. Со стороны слышатся смешки, а Чимин тушуется под пристальным вниманием безупречного. Он весь потный от долгой беготни и в лучах уходящего солнца выглядит как блестящий леденец. Чимина аж передёргивает от этой аналогии. Что он влил в себя вместо джин-тоника? — Это мы придумали баскетбол, — фыркает Чонгук, — так что не переживай. Никто не осудит тебя за то, что ты не умеешь играть в человеческую игру. — Да! — поддакивает Тэхён бодро, от чего у Чимина брови на лоб лезут. Он даже поворачивает голову в сторону младшего ассистента, чтобы убедиться, что ему не послышалось. — Если боитесь, то так и скажите! — Тэ… — шипит он предупреждающе, но осекается, услышав смех Юнги. — Слышали? — обращается он к своим. — Кто хочет сыграть с этой тройкой? Но все молчат. Чимин уже успевает сникнуть, знал ведь, что идея — говно, но не успевает он промямлить что-то в духе «Идём, я же говорил», как Юнги вновь подаёт голос. — Тогда три на три. Хосок, составишь нам компанию? — Только если пообещаешь не убивать меня, — огрызается тот добродушно, и обе команды занимают свою часть поля. Оставшиеся безупречные теряют интерес к игре очень быстро. Так же быстро, как и самому Чимину становится понятно, что им откровенно поддаются. Хосок вместо бега ходит, не забывая при этом сообщать каждые десять секунд о том, что врач ему запретил, хотя абсолютно все здесь в курсе, что в стенах базы запрет почему-то не действует. Джин первое время старается не подавать виду и играть с Чонгуком наравне, но когда видит, что его команда постепенно начинает выдыхаться, и сам сбавляет темп, а один раз вовсе отходит, чтобы позволить Тэхёну беспрепятственно закинуть мяч в кольцо. Ну а Юнги… Юнги широко улыбается Чимину, когда команда Чонгука одерживает безоговорочную победу.