(не)люби

      светлые локоны ложатся на плечи, чуть завитые на самых концах. пальцы прочесывают запутанные части, которые переливаются от света ночника, единственного источника света в комнате. григорьева выглядит настолько по-домашнему, что создается ощущение того, что рядом мама, которая вот-вот начнет читать сказки на ночь. дыхание ее прорезает мертвую тишину, грудь вздымается и опускается, губы чуть сжимаются, когда брови строятся домиком, смотря в экран телефона. она пробегается глазами по строчкам, щурит их, видимо, читает что-то завлекающее и настораживающее одновременно. кульгавая сама не понимает, как засматривается на лежащую рядом одноклассницу, всматривается в каждое ее движение, отслеживает действия.       стоп. на лежащую рядом одноклассницу? младшая вскочила с кровати, дергаясь и тяжело дыша. больше нет боли, только при резком подъеме был позыв. вокруг головы обмотана повязка. появляется тысяча вопросов, но спрашивать абсолютно нет никакого желания. григорьева поднимает взгляд, полный испуга.       – где я?, – соня сглатывает ком, застрявший меж глотки. фантомные воспоминания несутся по каждой нервной клетке, пытаясь добраться до головного мозга, но картинки полностью не складываются. кульгавая начинает думать о том, что повреждение мозга вызвало кратковременную потерю памяти или что-то типа того. если даже пораскинуть остатками здравого и трезвого ума, она не помнит даже малейшие фрагменты событий этого дня. помнит только разъяреннуюу мать, взгляд брата и после туши свет. но напрягает не это, напрягает присутствие григорьевой рядом.       – ты у меня дома, – старшая улыбается, растягивая уголки губ чуть-ли не до ушей. эта улыбка вызывает жгучее раздражение по всему телу. хочется вырвать ее и выкинуть через окно, чтобы больше не лицезреть ее на лице григорьевой.       младшая ничего не отвечает, только кивает головой и хватает с края кресла давно замеченную куртку и выходит из комнаты.       – даже спасибо не скажешь?, – язвительно будто выплёвывает уходящей в след. а та, стоя уже в коридоре, скрипит зубами и просит открыть дверь. не этого ответа, конечно, соня ждала от тески, но слушается. когда она переступает порог комнаты и коридора, кульгавая проходится по ней пустым взглядом. взор вдруг останавливается на шраме на руке. он выглядит так, будто чем-то полоснули грубо, но вслух свои догадки оглашать не решает. не ее дело. конечно, григорьева замечает это, но тоже молчит. так легче, чем что-либо объяснять, все-равно каждый остаётся думать так как думал.

***

      розовые колготки и лёгкое летнее платье, развивающееся на ветру, который сдувает его обладательницу, но она настырно продолжает бежать. "вижу цель - не вижу препятствий". она пинает мяч со всей, что есть у нее дури. забивает в широкие ворота и торжествующий восклик исходит с ее уст. улыбка мягкая расплывается на лице, она скалит зубы и подпрыгивает на месте. к ней подбегает толпа, смешанная из маленьких мальчиков и девочек, хлопают по плечу и свистят, по-детски обзывая команду противников. начинается сырбор, исход которого очередные "я не буду больше с вами играть" или "так нечестно!", но на следующий день все снова собираются на том же месте.       но сегодня и день другой, и случай другой. на поле ребята постарше были, в основном мальчики, которые славились задирчивостью и драками около своих дворов. их не устроила победа, как они выражались, "малолеток", это их, понятное дело, выводило из себя. они начали толкаться, чувство несправедливости брало верх над остальными чувствами. в потасовке толкнули и маленькую соню. она вскрикнула от боли, но виду не подала, плакать тоже не начала, хотя сила такого удара вполне могла бы быть причиной слез. ладно удар, ушиб, синяк заживёт, как и другие многочисленные на ее теле из-за игр в футбол, но никак не глубокая царапина, которая в свою очередь оставит шрам.       соня и весь двор предпочитали играть на месте, где раньше проводилась стройка, а не на нормальном футбольном поле на соседней улице: их там выгоняли. но в итоге здание осталось только в набросках и планах, а место раскопок для фундамента засыпали твердым грунтом. а предприимчивые ребята возвели там целое поле, чьи-то родители даже приложили руку к созданию своеобразных ворот.       маленькая григорьева падая, зацепилась за какую-то давно торчащую из грунта железяку, и пока она никому не мешала, ее и не убирали. кровь, крики впечатлительных детей о помощи. сбежалась целая толпа. на удивление и к большому сожалению - это первый раз, когда вокруг сони собралось столько внимания. но даже это важно не было, было важно то, как отреагирует мама, которой переживать нельзя.       то же поле. тот же двор, тот же грунт спустя года. даже те же ребята собирались попинать мяч, выпить пива и выкурить всем вместе купленную пачку дешевых сигарет, что-то по типу стейт лайна. теперь изменилось только одно - розовый, отсвечивающий при ярком солнечном свете, виднеющийся издалека и привлекающий кучу ненужного внимания шрам на левой руке. ну и конечно то, что и соня больше не маленькая девочка в розовых колготках и приторно-желтом платье.

***

      прошло пару часов, как кульгавая покинула квартиру, не оставив на прощание ничего, кроме тяжелого взгляда из под век и мельчайшей, еле заметной дрожи при виде отметины на григорьевой. она теперь снова одна в огромной квартире. и кстати, далеко не в первый раз.       родители часто в отъездах на пару дней, недель, месяцев. одиночество стало чем-то обыденным, легким, каким оно не было до шестнадцатилетия сони. контроля особого нет, как и вечных заебов родителей с каким-нибудь банальным "сядь за уроки", "уберись в доме". полная свобода и принадлежность самой себе. безусловно, это тяготило всю сущность бытия сони, но тут же освобождало от всех навешанных ранее цепей.       только присутствие роксаны, маф и влады иногда скрашивало пребывание в пустых четырех стенах, но и те часто не захаживали. и то, их навязчивость, смех, тупые, как углы прямоугольника рассказы вызывали отвращение. но соне важно было чем-то иногда заполнять эту бездонную яму между собой и социумом, в который она не вписывалась, как только не старалась. чего не скажешь о времяпровождении, хоть и принудительного, с кульгавой. она немного побредила, пока старшая затаскивала ее на пятый этаж, а после уснула так крепко, что проспала до самой ночи. ее губы и руки посинели от холода осеннего ветра. от ее куртки, рукавов, волос пахло сигаретами. все это григорьева нашла очень даже успокаивающим. правда, вызывала тревогу разбитая в щепки голова, которую она с привеликой осторожностью и бережностью перевязывала. ей не в первой.       а вообще, соня хочет вспомнить момент, когда она познакомилась с кульгавой, но картинки уплывают, диалоги исчезают вместе со словами, и все будто в мрачном сне. конечно, их первая осознанная встреча произошла в начале одиннадцатого класса, то есть, буквально пару месяцев назад, когда григорьева перевелась в новый класс, но в голове есть отчётливое осознание, по какой-то причине, не поддающееся сомнению, того, что им удосужилось встретится еще давно. настолько давно, что она вспомнила наброски миловидных черт лица, но само лицо для нее было размыто. соня точно не знала, что по этому поводу думает сама кульгавая, но должно быть, она тоже помнит или еще может вспомнить. именно это заставляет соню задумываться о кульгавой часто.

***

      – сонь, ты никак объясняться не будешь?, – посреди урока звучит шепот со стороны явно взволнованной окс. ее голос в момент показался еще более хриплым и осевшим, – со вчерашнего дня телефон не понимаешь. ведешь себя с утра..как-то, знаешь, странно?       кульгавая отводит глаза, пытается связать слова, вертящиеся в голове и на языке в предложения, чтобы хоть что-то выдать подруге, но получается совсем никак. да и соврать не получится, разбитая губа, сонливость, несконцентрированность на учебе, чего соня себе никогда не позволяла, даже в мыслях. повязку сняли в больнице ночью, когда она вернулась домой, поэтому об этом можно и не говорить.       разговор с матерью по возвращению был не то, что тяжел - он был невыносим. крышесносные, в плохом смысле, нарекания, куча угроз о том, что она запретит тренировки, подружек. каждый раз мать давит на то, что болит больше всего. и это не про ссадины. каждый раз она задевает, отчитывает за слезы или любое другое проявление эмоций. все, что удобно ей - хорошо, все, из-за чего она способна потерять тотальный контроль над ребенком - ужасающе плохо. и каждый раз в кульгавой что-то меняется. ломается. остатки воли, самостоятельности именно в самоидентичности, вместе с отрицательными эмоциями под корень вырезаются и положительные. она теряет суть своего я. что у нее из своего? сложно ответить даже на легчайшие вопросы в школьном анкетировании: – что вам нравится?, – что вы предпочитаете?, – что вы...? а что она лично выбирает - для нее целая римская империя, ведь она думает об этом каждую секунду своего свободно времени, строит в своей голове догадки, путаясь и пытаясь решить задачи на уровне задач по вышмату. римская империя и ее же незамедлительный крах. потому, что она не знает ответа ни на один поставленный вопрос и не может решить ни одну задачу.       – эу, братан, – окс машет ладонью перед лицом сони, которая уставилась в один конец, – ты че зависла?       – объясняться? нет, – подруга напротив возмущенно глядит на соню и собирается что-то сказать, но дверь кабинета отворяется и на пороге появляются три девочки. ну кто если не влада, алиса и..григорьева. пиздец. не самое приятное, что можно увидеть сейчас. нет, младшая не ненавидит ее, она напитана весьма странными чувствами. это и раздражает. григорьева вызывает различный спектр эмоций, что страшнее любой ненависти к владе, чувства долга и даже противной привязанности к нецветаевой. это все объяснимо и кульгавая может это скрывать. она не безразлична к григорьевой, но это не симпатия, не ненависть. а еще, младшая совсем не знает, что у одноклассницы на уме и не может спокойно контактировать с ней, а особенно после вчерашнего. кульгавая была так уязвима и беззащитна перед абсолютно незнакомым человеком, с которым ничего абсолютно непонятно.       соня не смотрит на пришедших одноклассниц, пытается спрятать свое присутствие, слится с воздухом и стать на крайний дуновением ветра. не прокатило. они проходят, а григорьева подходит почти вплотную и протягивает ладонь.       – привет. как домой дошла?, – и тут в голове у кульгавой только запиканные армады матов.