Шепот вереска

      Серый утренний свет едва пробивался сквозь низкие облака, когда Эйдан достиг места встречи. Древние камни высились молчаливыми стражами, их поверхность, покрытая мхом и загадочными узорами пиктов, хранила тысячелетние тайны. Малкольм уже ждал его там.       МакКензи стоял, опершись на обнаженный клеймор. Ветер трепал его темные волосы, плед небрежно обхватывал широкие плечи. Что-то было не так в его позе — напряжение, которого Эйдан раньше не замечал, словно перед прыжком в пропасть.       — Последний раз, — произнес Малкольм вместо приветствия. — Я обручаюсь через месяц.       Эйдан почувствовал, как земля уходит из-под ног. Воздух застрял в горле, превратившись в комок льда. Пальцы сами собой сжались на рукояти меча — единственной надежной опоре в мире, который внезапно потерял всякий смысл.       — С кем? — слова вырвались прежде, чем он успел их остановить.       — Дочь Маклеода. Союз кланов, — Малкольм говорил ровно, словно зачитывал торговое соглашение. — Отец считает, что это укрепит наши позиции перед короной.       Только желваки, ходившие на его скулах, выдавали внутреннее напряжение.       Эйдан молча обнажил меч. Клинок дрожал в руке, выдавая бурю эмоций, бушевавшую внутри. Он не доверял своему голосу, но язык стали был им обоим хорошо знаком.       Малкольм принял боевую стойку. На мгновение их взгляды встретились — и Эйдан увидел в темных глазах МакКензи такую же боль, какая разрывала его собственную грудь.       Они сошлись без предупреждения. Клинки встретились с оглушительным звоном, высекая искры. Эйдан атаковал яростно, вкладывая в каждый удар всю свою боль, всю горечь, все несбывшиеся надежды.       — Ты ведь даже не сопротивлялся! — выкрикнул он, проводя особенно жестокую комбинацию. — Просто согласился, как послушный сын!       — А что я должен был сделать? — парировал Малкольм не только удар, но и обвинение. — Опозорить клан? Предать отца?       Их мечи пели песню боли и ярости. Пот заливал глаза, но они не останавливались. Эйдан наступал все яростнее, словно пытаясь вырезать из сердца то, что не должно было там пустить корни.       — Ты трус, МакКензи! — слова вырывались вместе с хриплым дыханием. — Прячешься за долгом, потому что боишься посмотреть правде в глаза!       Малкольм ответил серией молниеносных выпадов, заставивших Эйдана отступить.       — Какой правде, О’Брайен? — его голос дрожал от ярости. — Той, что мы оба проклянем себя, если продолжим… это?       Последнее слово он почти выплюнул, но его глаза говорили совсем другое. Эйдан видел в них отражение собственного отчаяния, собственной жажды.       Они кружили по поляне, как волки в смертельном танце. Малкольм теснил его к старой охотничьей хижине, и Эйдан позволял это, сам не понимая почему. Возможно, потому что каждый шаг приближал их друг к другу. Возможно, потому что там, в тени древних стен, они могли хотя бы на миг забыть о долге и чести.       — Значит, вот так? — выдохнул Эйдан, когда его спина почти коснулась каменной стены. — Просто перечеркнешь всё, что было?       — А что было, О’Брайен? — голос Малкольма дрожал от сдерживаемых эмоций. — Тренировки? Разговоры? Случайные прикосновения, которые мы оба делали вид, что не замечаем?       Эйдан нанес удар — отчаянный, неточный. Впервые за все их поединки он действовал не головой, а сердцем. И впервые Малкольм не смог полностью парировать.       Тонкая струйка крови побежала по скуле О’Брайена, где клинок МакКензи оставил свою метку. Горячие капли падали на белый лён рубашки, расцветая алыми цветами.       Они застыли, тяжело дыша. Расстояние между ними сократилось до длины меча. Эйдан видел, как расширились зрачки Малкольма, когда тот заметил кровь. Видел, как дрогнули его пальцы на рукояти клеймора.       — Mo chridhe, — прошептал МакКензи на гэльском, и от этого древнего слова, означающего «мое сердце», что-то надломилось внутри них обоих.