Шепот вереска

      Дождь забарабанил по крыше хижины, заглушая их тяжелое дыхание. Плед Малкольма упал на земляной пол — последняя граница между ними. В тусклом свете, проникающем через щели в ставнях, их обнаженные тела казались высеченными из светлого камня древних курганов.       — Последний шанс отступить, — выдохнул Малкольм, нависая над Эйданом. Его темные волосы рассыпались по плечам, пот блестел на коже.       Вместо ответа О’Брайен притянул его к себе, впиваясь ногтями в широкую спину. Малкольм нависал над ним, опираясь на локти по обе стороны от его головы, создавая подобие темного шатра своими распущенными волосами.       — Доверься мне, — прошептал Малкольм, и в его голосе впервые за весь вечер проскользнула нежность. — Mo chridhe…       Эйдан зажмурился, чувствуя, как горят щеки. Это прозвище — «мое сердце» — было слишком интимным, слишком настоящим. Его спина вжималась в грубую шерсть пледа, расстеленного на охапке вереска. Запах растений, примятых их телами, поднимался горьковатым облаком.       Масло из фляги, которое Малкольм достал из своего споррана, пахло травами — целебная мазь, которую горцы использовали для ран. Эйдан резко втянул воздух, когда первые скользкие пальцы проникли в него. Мышцы инстинктивно сжались, сопротивляясь вторжению.       — Дыши, — Малкольм прижался губами к его шее, там, где бешено бился пульс. — Просто дыши.       Боль смешивалась с удовольствием, пока Малкольм растягивал его — осторожно, неторопливо. Одной рукой он поддерживал бедро Эйдана, заставляя держать ногу согнутой и раскрытой, другой продолжал свою неспешную пытку. О’Брайен выгибался, его пальцы путались в распущенных волосах МакКензи, то притягивая ближе, то отталкивая.       Когда Малкольм наконец навис над ним, устраиваясь между раскинутых ног, Эйдан уже не мог сдерживать дрожь предвкушения. Его колени сжали бока МакКензи, пятки уперлись в поясницу, притягивая ближе.       Первое проникновение было подобно удару меча — такое же резкое, выбивающее воздух из легких. Эйдан выгнулся дугой, впиваясь ногтями в плечи Малкольма. Его тело сопротивлялось вторжению, мышцы сжимались, пытаясь вытолкнуть чужую плоть.       — Тише, mo chridhe, — шептал Малкольм, покрывая поцелуями его лицо, шею, ключицы. — Расслабься для меня.       Их тела двигались как в древнем танце войны — сначала медленно, привыкая друг к другу, потом все быстрее, яростнее. Пот струился по коже, капал с волос Малкольма на грудь Эйдана, смешиваясь с их общим жаром. Торфяной дым от очага пропитывал кожу, смешиваясь с запахом их страсти.       Снаружи бушевала гроза — отголосок бури, бушевавшей в их телах. Молнии освещали хижину через щели в ставнях, на мгновение выхватывая из темноты напряженные мышцы, искаженные страстью лица, сплетенные тела.       Эйдан уже не сдерживал стоны. Его бедра поднимались навстречу каждому толчку, пятки скользили по взмокшей спине Малкольма. Его собственная плоть была зажата между их животами, получая дополнительное трение с каждым движением.       Наслаждение накатывало подобно горному потоку во время таяния снегов — неумолимо, неотвратимо. Эйдан чувствовал его приближение каждой клеточкой тела. Малкольм тоже был близок — его движения стали резче, неритмичнее, дыхание срывалось на рык.       Когда пик накрыл их, это было подобно удару молнии — такое же яркое, всепоглощающее, выжигающее все мысли. Их тела содрогались в унисон, мышцы сжимались в рваном ритме, семя смешивалось на их коже, метя друг друга своим запахом.       Малкольм не сразу нашел в себе силы отстраниться. Его тело все еще содрогалось от последних отголосков наслаждения, мышцы подрагивали от напряжения. Он чувствовал, как сильные ноги Эйдана все еще сжимают его бока, словно не желая отпускать.       Они лежали, переплетенные, мокрые от пота. Семя остывало на их коже, смешиваясь с кровью от расцарапанных спин и искусанных плеч. Эйдан чувствовал, как оно медленно стекает по внутренней стороне бедер — странное, новое ощущение, от которого по телу пробегала дрожь.       — Больно? — хрипло спросил Малкольм, приподнимаясь на локтях и заглядывая в лицо О’Брайена.       — Заткнись, МакКензи, — выдохнул Эйдан, но в его голосе не было привычной злости. Он поморщился, когда Малкольм все же отстранился — внутри все горело, словно там поселился кусочек торфяного пламени.       Малкольм скатился в сторону, но не разорвал контакт полностью — его рука все еще лежала на животе Эйдана, большой палец рассеянно поглаживал выступающую тазовую косточку. В щели ставен проникал серый предрассветный свет, выхватывая из полумрака следы их страсти — темнеющие синяки на бледной коже, припухшие искусанные губы, спутанные от пота волосы.       — Твой плед безнадежно испорчен, — пробормотал Эйдан, глядя на пятна, расцветающие на грубой шерстяной ткани.       — У меня есть другой, — Малкольм приподнялся на локте, разглядывая метки, оставленные им на теле О’Брайена. На шее наливались пурпуром следы зубов, на бедрах проступали синяки от пальцев — словно карта их страсти, написанная на коже.       Эйдан почувствовал его взгляд и поежился. Впервые за все время между ними повисла неловкость. Что говорят друг другу враги после того, как переспали? Какие слова могут объяснить то, что только что произошло между ними?