Шепот вереска

      За окном светлело. Рассвет подкрадывался неумолимо, окрашивая серые тучи в розовый. Гроза утихла, оставив после себя влажный воздух и запах мокрой земли, проникающий через щели в стенах.       Эйдан попытался сесть и тут же прикусил губу, сдерживая болезненный стон. Каждое движение отзывалось в теле незнакомой, тянущей болью. Он чувствовал себя как после самого жестокого поединка в своей жизни — только эти раны были совсем другого рода.       — Дай мне посмотреть, — голос Малкольма был непривычно мягким.       — Даже не думай, — прорычал Эйдан, но МакКензи уже тянулся к фляжке с остатками заживляющей мази.       — Не глупи. Тебе нужно вернуться в замок до того, как проснутся остальные.       В его словах была неумолимая правда. Эйдан закрыл глаза, позволяя Малкольму приподнять его бедра. Прикосновение прохладной мази к разгоряченной коже заставило его вздрогнуть.       — Прости, — пробормотал Малкольм. — Я не хотел…       — Заткнись, — оборвал его Эйдан. — Не смей. Не смей делать вид, что жалеешь об этом.       В его голосе звенела такая ярость, что Малкольм отдернул руку. Они встретились взглядами — зеленые глаза О’Брайена горели вызовом, темные глаза МакКензи были полны какой-то мучительной нежности.       — Я не жалею, — тихо сказал Малкольм. — И в этом вся проблема.       Он потянулся за своим пледом, но вместо того, чтобы накинуть его на себя, бережно укрыл Эйдана. Ткань все еще хранила тепло их тел, пахла потом, семенем и кровью — запахами их страсти.       — Что теперь? — спросил Эйдан, стискивая в пальцах край пледа. — Вернешься к своей невесте, будто ничего не было?       — А ты предлагаешь другой выход? — горько усмехнулся Малкольм. — Сбежать вместе? Предать наши кланы? Стать изгоями?       — Может быть! — Эйдан резко сел, игнорируя боль. — Почему нет? Разве это хуже, чем жить во лжи?       — Потому что это убьет моего отца. Опозорит твою семью. Спровоцирует новую войну между кланами.       Малкольм говорил тихо, но каждое его слово било как удар кинжала. Эйдан знал, что он прав. Знал это с самого начала. И все равно…       — Значит, вот так? — его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Просто… закончим это?       Вместо ответа Малкольм притянул его к себе. Его пальцы зарылись в спутанные рыжие волосы, губы нашли старый шрам на виске — след их первого поединка на турнире.       — Ты же знаешь, что не сможем, — выдохнул он в кожу. — Как не смогли все эти месяцы держаться подальше друг от друга.       Эйдан вцепился в его плечи, чувствуя под пальцами свежие царапины — следы своих же ногтей. Их тела все еще помнили прикосновения друг друга, кожа горела от меток страсти.       — И что ты предлагаешь? — горько спросил он. — Продолжать встречаться тайком? Делить тебя с женой?       — Я не знаю, — честно ответил Малкольм. — Знаю только, что не могу просто отпустить тебя. Не теперь.       Они сидели, прижавшись лбами друг к другу, пока первые лучи солнца пробивались сквозь щели в ставнях. Малкольм медленно гладил спину Эйдана, чувствуя, как дрожат его мышцы от усталости и напряжения.       — Клятва, — вдруг сказал Эйдан. — Дай мне клятву.       — Какую?       — Что это не последний раз. Что мы продолжим встречаться здесь. Что бы ни случилось в большом мире — здесь, в этой хижине, мы будем принадлежать только друг другу.       Малкольм отстранился, глядя в глаза О’Брайену. В утреннем свете они казались почти прозрачными, как молодые листья по весне.       — Клянусь, — произнес он на гэльском. — Клянусь кровью предков и силой древних камней. Клянусь, что пока я жив, буду приходить сюда. К тебе.       Эйдан кивнул, принимая клятву. Они оба знали, что это безумие. Знали, что рано или поздно это приведет к катастрофе. Но они также знали, что уже не могут иначе.       — Нам пора, — наконец сказал Малкольм, глядя на светлеющее небо. — Скоро начнут искать.       Они оделись молча, помогая друг другу расправить складки килтов, затянуть ремни. Каждое прикосновение отзывалось новой болью — напоминанием о том, что произошло между ними.       Перед тем как выйти, Малкольм притянул Эйдана для последнего поцелуя. Он был другим — не яростным, как ночью, а медленным, глубоким, словно они пытались запомнить вкус друг друга.       — Через три дня, — прошептал Малкольм, отрываясь от его губ. — Я принесу новый плед.       Эйдан кивнул, не доверяя своему голосу. Они вышли из хижины порознь, растворяясь в утреннем тумане. Впереди их ждали долг, честь и путь, полный лжи. Но они знали — каждые три дня они будут возвращаться сюда, где между древних камней и вереска они могли быть собой.