ложись рядом со мной

Больница, как ни странно, напоминает Минхо о Сынмине. Многие вещи напоминают ему о товарищах по стае, но больница всегда будет Сынмин. Он винит в этом ароматические пластыри, которые он носит, — запах стерильной марли остается на его коже, даже когда он снимает пластыри и у него еще нет возможности смыть этот запах. Он не хочет ассоциировать эти два понятия, потому что это так не похоже на Сынмина: такой смелый и спокойный человек не должен носить в себе запах того, что редко приносит счастье. Чан ведет их по разным коридорам, заходит в палату скорой помощи и в боковые комнаты, из которых то и дело выходят медсестры. Они быстро находят комнату, куда их направили, и Чан не теряет времени, открывая дверь, но помнит о том, что их ждет, и Минхо не думает, что будет готов, когда увидит, что это такое. Сынмин выглядит гораздо хуже, чем представлял себе Минхо, и ему хочется убить того, кто это сделал. Ему неважно, что это за человек: Сынмин весь в синяках, его красивое лицо покрыто повязками, которых не было утром. Он видел его только сегодня утром, его лицо опухло, глаза были опухшими от сна, а не от сильных синяков, которые у него сейчас. Его руки покрыты белыми бинтами, и Минхо видит, что они заходят далеко за предплечья, прикрывая локоть. Минхо сдерживает свой запах, зная, что кислая лаванда не поможет голове Сынмина, на которой тоже есть бинты, и медленно подходит к нему, не желая расстраивать Сынмина. Он выглядит таким маленьким на кровати, что Минхо хочется плакать. Минхо видит, что Чан изо всех сил старается успокоить свой запах, но ему это удается с трудом, и Минхо понимает, что и Сынмин тоже. Минхо понимает, что Сынмин уловил кислый сосновый запах, по тому, как он начинает плакать, и это, честно говоря, слишком тяжело для Минхо. Он уже видел, как Сынмин плачет. И не раз. К сожалению, он заставил Сынмина плакать. Но легче от этого не становится, верно? «Хён, выйди и возьми под контроль свой запах». Минхо бормочет, а Чан смотрит на него так, будто дал пощечину. Минхо понимает, он бы тоже расстроился, если бы Чан хотя бы упомянул о том, что он вот так бросил одного из своих товарищей, близкого к слезам и раненого, но у Минхо есть контроль над своим запахом, а у Чана — нет. Все просто. Ему нужно собраться с силами, чтобы помочь Сынмину. Чан на мгновение задумывается над тем, что ему делать, но потом кивает и быстро выходит. Минхо быстро делает шаг вперед, достаточно близко, чтобы Сынмин почувствовал только успокаивающий запах лаванды, мягкий и нежный. «Он просто отлучился ненадолго, малыш». Минхо уверяет его, а Сынмин смотрит на него, и сердце Минхо снова разрывается. Лицо его бедного беты полностью разбито, нос в синяках, а глаза еще хуже — вокруг обоих темные синяки. Минхо считает, что больше всего досталось левому глазу, он уже покраснел, и ему хочется обхватить Сынмина и никогда не отпускать. Его губы разбиты, на лице тоже есть синяки и порезы, но больше всего Минхо шокирует отсутствие повреждений на шее. На левой стороне его шеи красуется метка — идеальное, как в тот день, когда он его получил. На правой стороне — двойные метки Чана и Минхо, а также остальная часть шеи. На шее нет никаких блокаторов, но он не чувствует запаха Сынмина, поэтому можно предположить, что ему поставили какой-то блокатор запаха. Это также объясняет то, что Сынмин не дает ничего проникать в связь. Не зацикливаясь на своем запахе и на том, как сильно все болит, он смог предотвратить попадание крови в узы. У Минхо разрывается сердце при мысли о том, что он был прав, но что-то было не так. Он не хотел быть правым. «Мне жаль, хён». Сынмин жалобно протягивает забинтованные руки к Минхо, который мгновенно подходит ближе и без раздумий берет его за руки. Он нежен, так нежен, как никогда не был с Сынмином, потому что они просто не такие. Они толкаются и тянутся, как кошка с собакой, но он не может представить, что когда-нибудь откажет Сынмину в момент острой необходимости. «Тебе не за что извиняться, Минни». Минхо говорит ему мягко, голосом, едва превышающим шепот. Он видит, как Сынмин вздрагивает от такой громкости, и ему приходится предупреждать всех. Они должны быть осторожны. Он притягивает Сынмина ближе и только наблюдает, как Сынмин словно проваливается в его грудь, и плотина прорывается. Минхо пытается успокоить его, нежно поглаживая по спине, пока тот плачет. «Все хорошо, малыш, хён здесь. Теперь с тобой все в порядке». Он тихонько шепчет, и Сынмин, всхлипывая, крепче вцепляется в его рубашку. «Это так больно…» Минхо впервые слышит, как Сынмин признается в том, что ему больно, причем так открыто, не пытаясь скрыть или преуменьшить боль, и ему больше всего на свете хочется, чтобы он смог ее унять. Он хочет заглянуть внутрь Сынмина, забрать всю боль и страдания и больше никогда не позволять им касаться его. Он хочет защитить его, оградить от жестокого мира, окружающего их, и не позволить ничему причинить ему боль. Он сделает все, чтобы он не плакал в больнице с опухшими и разбитыми глазами, даже если для этого придется сделать невозможное. Он сделает это ради Сынмина. Он знает еще несколько человек, которые голыми руками разорвут весь мир, лишь бы Сынмин был счастлив. «Я знаю, детка, давай успокоимся, хорошо? Тогда мы сможем пойти домой, и будет не так больно». Минхо пытается сказать ему об этом, но Сынмин, кажется, не слышит его и только сильнее плачет. Минхо понимает, что у них ничего не получится, пока он не успокоится, и боится, что им придется какое-то время потерпеть. Минхо слышит, как позади них открывается дверь, вдыхает успокаивающий аромат сосны и очень рад за Чана. Он знает, что сможет немного успокоиться, и думает, что Сынмин лучше отреагирует, если они оба будут рядом. Запах сосны доносится до Сынмина, и Минхо чувствует, как он на мгновение замирает, почти опасаясь, что тот может плохо отреагировать. Они до сих пор не знают, что произошло, и, возможно, он обидится на Чана за то, что его не было рядом, за то, что он не защитил его. Им будет трудно с этим справиться, еще труднее вернуть его домой, но они разберутся. Сынмин отстраняется от Минхо и оглядывается на Чана, который приближается к нему. Его дыхание все еще сбивается, оно все еще неровное и неустойчивое, и он наблюдает за Чаном. И тут плотину прорывает во второй раз. «Альфа…» Сынмин произносит прерывистый всхлип, и Чан в мгновение ока оказывается рядом с ним, а Минхо чувствует, как облегченно вздыхает. Он и раньше слышал, как Сынмин звал Чана как своего альфу, но никогда не слышал, чтобы это прозвучало с таким отчаянием и болью. Он был так напуган, так боялся, что Сынмин не захочет, чтобы его альфа был рядом, но, конечно же, он захотел. Чан не делал этого, и даже когда мозг Сынмина контужен и работает лишь наполовину, он, кажется, знает это и знает, что Чан в безопасности. И Минхо в безопасности. Они оба рядом, и ему не о чем беспокоиться, пока они здесь. Они оба пытаются успокоить его, и это занимает некоторое время. Они направляют его на дыхание более трех раз, с каждым разом дыхание становится все ровнее и ровнее, пока всхлипы не переходят в сопение то тут, то там. Мягкий шепот ободрения, похвалы, заверения в том, что его хёны позаботятся о нем. Даже когда всхлипывания прекращаются, Сынмин не позволяет никому из них отходить от него слишком далеко. Минхо гладит его волосы, не забывая о повязках, и целует его потные и немного матовые от неизвестно чего волосы. Это отвратительно, но Минхо это не волнует. Сейчас для него важнее комфорт Сынмина. «Дорогой, что случилось?» Чан спрашивает, когда Сынмин лишь изредка вздрагивает, не желая снова выводить его из себя, но ему нужно знать, и Минхо может рассказать. Минхо тоже хочет знать, вся стая хочет знать. Но Сынмин лишь качает головой. «Я не могу сейчас». Сынмин тихо говорит ему, голос тихий, словно причиняет боль его собственным ушам, и Минхо уверен, что так оно и есть. «Это… Это слишком много, и они заставляют меня принимать все возможные лекарства, и я просто…» Сынмин делает паузу, пытаясь сформировать предложение, которого просто нет. Минхо понимает его и ободряюще кивает. Сынмин, кажется, цепляется за него, пытаясь пробиться сквозь дымку лекарств и сотрясения мозга. Он смотрит на них обоих влажными глазами, которые грозят вот-вот закрыться. «Я хочу домой». жалобно бормочет он, и Минхо не может представить, как можно ему в чем-то отказать. «Мы пойдем домой, малыш». Минхо заверяет его, и Сынмин кивает, прислоняясь спиной к Минхо. Его лоб упирается в грудь Минхо, Минхо нежно гладит его по волосам и смотрит на Чана. «Ты можешь…» начинает Минхо, полагая, что Чан поймет намек. Им нужно идти домой. Все остальное — что случилось, как они собираются это исправить, что будут делать, когда вернутся домой, — можно решить позже. Им просто нужно доставить Сынмина домой, а дальше они сами разберутся. Чан кивает, все понимая. Он знает, что у Минхо есть Сынмин, что он будет в безопасности, а Минхо знает, что Чан доставит их домой. Они доверяют друг другу, чтобы позаботиться о том, что должно быть сделано. И, возможно, Чан знает, что ничто, кроме смерти, не позволит Сынмину исчезнуть из поля зрения Минхо, пока каждый синяк на теле его беты полностью не заживет. . Поездка домой проходит в тишине. Сынмин прижимается к Минхо, пока Чан ведет машину. Они оба сидят сзади, и Сынмин находится между сном и бодрствованием. Минхо считает, что это и к лучшему, ведь все остальное может привести к новым слезам. Минхо читает информацию на посылке, насколько это возможно при слабом освещении. Все именно так, как он и предполагал: нужно, чтобы Сынмин отдыхал, действительно отдыхал, и ему не нужно было много думать. Они могут это сделать. Минхо не думает, что кто-то захочет оставить его одного в обозримом будущем. «Медсестра сказала, что это была драка». Голос Чана прерывает тишину между ними, когда он переключается на другую полосу. Минхо уже собирается отругать его за то, что он говорит об этом, пока Сынмин пытается заснуть, но тут замечает, что Сынмин уже в отключке, тело его прижато к Минхо, и он спит. Его запах возвращается, блокаторы медленно выветривается, и он чувствует абсолютную боль и печаль, даже во сне. Душераздирающе. Но чем больше его запах выходит наружу, тем больше Минхо чувствует связь. Он уверен, что теперь все чувствуют, как больно Сынмину. «Драка?» спрашивает Минхо, все еще не понимая. Сынмин не любил драться. Он даже не любил грубые игры и никогда не участвовал в драках между членами стаи, если мог помочь. Ему больше нравилось наблюдать за происходящим, чем делать это. «Я не знаю всех подробностей. Просто альфа был замешан и сделал… это с Сынмином». Чан хмыкнул, что объясняет напряженность в плечах Чана с тех пор, как они сели в машину. Он старался не подавать виду, но Минхо сразу понял, что что-то не так, когда они оказались внутри. «Его сестра тоже была ранена, не так серьезно, но достаточно, чтобы ее тоже пришлось перевязывать…» Чан добавляет, и Минхо замирает, потому что не ожидал этого. «Что, черт возьми, произошло?» Минхо шепчет, поглаживая волосы Сынмина, как будто это может дать ему какую-то подсказку, и слышит вздох Чана. «Теперь я догадываюсь. Судя по всему, что-то плохое. Медсестра сказала, что с ней была ее девушка, и они разговаривали с полицией… Мы сможем разобраться со всем утром». Чан говорит, и Минхо оставляет эту тему, потому что они смогут разобраться со всем завтра. С чистой головой и ясными мыслями. Пока же им нужно сосредоточиться на Сынмине. Разбудить Сынмина почти преступление. Он смотрит на Минхо с нежностью, когда его глаза распахиваются, обнажая красные глаза, и сердце Минхо снова разрывается. «Прости, малыш, я знаю, что ты устал и скоро уснешь. Давай отнесем тебя в дом, хорошо?» Минхо тихо говорит, и Сынмин не сразу понимает его слова, но кивает. Судя по тому, как быстро он останавливается, у Сынмина кружится голова. Чан открывает дверь, и Сынмин застонал, когда Чан медленно подвел его к открытой двери, и Минхо пожалел, что нет более легкого пути. Однако Сынмин следует за ним, ничуть не жалуясь и даже стараясь скрыть хныканье в горле, которое они оба все равно слышат. «Ты можешь плакать, если хочешь, малыш. Все в порядке». Минхо говорит ему сзади, держа руку на спине на случай, если он упадет. Слова оказывают мгновенный эффект: Сынмин стонет, не решаясь сдерживаться, а Минхо сочувствует ему. Это не может быть легко. «Что болит, малыш?» тихо спрашивает Минхо, понимая, что это глупо, но он хочет, чтобы Сынмин пожаловался. Он заслуживает этого, он должен рассказать им, что болит больше всего, чтобы они могли попытаться облегчить его состояние. «Все». Сынмин быстро отвечает, и у Минхо сжимается сердце. Он бросает взгляд на Чана, который кажется таким же обиженным, как и ответ, и кивает, понимая. «Скоро мы будем внутри, детка. Я могу тебя понести, если хочешь?» Чан предлагает, и Сынмин соглашается. Минхо не может представить, как ему больно, ведь он не позволяет носить себя, когда ему хорошо. Должно быть, это ужасно. «Я хочу идти». Спустя некоторое время Сынмин отвечает, и Чан, кажется, немного сдувается. «Но мне нужна помощь». добавляет Сынмин, и Чан соглашается с ним. Вдвоем они как можно бережнее вытаскивают его из машины. Минхо советует Сынмину плакать всегда, потому что он твердо верит, что это помогает справиться с болью. Может, и не помогает, но Сынмин более чем заслужил право жаловаться на это. Идти до лифта тяжело, но они справляются, и к тому времени, как они оказываются внутри, Сынмин уже измотан. Сломанное ребро не помогает дышать, и Минхо все больше беспокоится. Он не знает, сможет ли Сынмин дойти до конца коридора в таком состоянии. Когда они поднимаются на свой этаж, он вынужден спросить. «Может, кто-нибудь из нас пронесет тебя на руках до конца пути Минни? Минхо осторожничает, желая лишь одного — подхватить его на руки и сделать это самому. Похоже, Сынмин борется с собой, задавая этот вопрос, и Минхо позволяет ему. Его разум все еще хрупок, и сейчас ему все кажется большим, а эмоции и чувства не могут быть приятными, поэтому он позволяет ему просто думать. Сынмин не заставил себя долго ждать, прежде чем кивнул. «Это действительно больно». Сынмин соглашается, и Минхо видит, как Чан вздохнул с облегчением. Чан осторожно, как и всегда, поднимает Сынмина. Сынмин почти полностью расслабляется, когда кладет голову на плечо. Это неудобно, у Сынмина длинные конечности, и хотя Чан силен и без проблем держится за него, он изо всех сил старается сделать так, чтобы Сынмину было удобно. По крайней мере, это ненадолго. Через несколько минут прибывает лифт, и Минхо выходит из него первым, решив, что он проследит за тем, чтобы двери оставались открытыми, пока Чан не выйдет с Сынмином, а затем пойдет и откроет им дверь. Он уже написал остальным, что они направляются домой и им нужно вести себя тихо, потому что у Сынмина голова и он будет очень чувствителен. Он не сомневался, что они, скорее всего, все еще будут в гостиной, ожидая их возвращения, и надеялся, что Сынмин захочет спать в гнезде в гостиной вместе с ними. Они смогут присматривать за ним, и пребывание в окружении его стаи, безопасности гнезда и запахов тех, кого он любит, поможет в процессе выздоровления. Минхо тихо открывает дверь и вводит Чана. Он следит за тем, чтобы Чан случайно не ударился головой о дверной косяк — это последнее, что им сейчас нужно. Захлопнув и заперев дверь, он бросает взгляд на гостиную, где видит всех пятерых, заглядывающих с выражением шока и ужаса на лицах, и ему знакомо это чувство. Его немного радует, что он не чувствует ничьих запахов, и он надеется, что они либо контролируют их, либо носят блокаторы запахов, как он и просил их ранее. Обычно он никогда не просил их носить их, когда они дома. Предполагается, что это безопасное место, где они могут выпустить свои запахи наружу. Но с учетом того, что у Сынмина такая чувствительная голова, он хотел ограничить его от слишком сильных запахов. Он думает, что они смогут по очереди выводить его на улицу, пока он не привыкнет к ним в полной мере, а до тех пор лучше всего носить подавители. Сынмин застонал, когда они остановились у двери, и Чан медленно спустил его вниз. Сынмин все еще цепляется за Чана. Минхо думает, что у него, должно быть, кружится голова, если судить по тому, как он прижимается к Чану. Чан держит его крепко, не отпуская ни на секунду, так как волна, кажется, приходит и уходит так же быстро, как и появилась. Через некоторое время Сынмин приходит в себя и смотрит на Чана с несколько извиняющимся выражением лица. «Прости… Просто не ожидал, что все будет так плохо». Сынмин пробормотал, и Чан нежно прижал его к себе. «Не волнуйся, щенок, я же сказал, что позабочусь о тебе. Чан гладит его по волосам, и Сынмин прижимается к нему. «Давай примем ванну и что-нибудь поедим, а потом ты сможешь уснуть, хорошо, милый?» Мин слегка покачивает головой, прислушиваясь к словам, и Минхо понимает его. Если бы он был ранен и ему вдруг понадобилось бы что-то делать, а не спать, он бы тоже не обрадовался. Но он не говорит об этом, а подходит ближе к Сынмину и осторожно кладет руку ему на спину. «Мы сделаем все, что нужно, ты можешь не волноваться, хорошо? Просто доверься нам». Минхо говорит ему, и Сынмин на мгновение замирает, прежде чем кивнуть в грудь Чана. «…Доверяю вам». Сынмин пробормотал, и они оба нахмурились. «Что это было щенок?» Минхо спрашивает, и Сынмин слегка поворачивается, чтобы посмотреть на Минхо — лицо в синяках и все такое. «Я доверяю тебе». Сынмин снова бормочет. «Я доверяю всем вам». Сынмин снова закрывает глаза, видимо, ему мешает свет. Тишина заполняет комнату после признания. Все они знали, что Сынмин доверяет им и доверяет каждый день своим сердцем, телом, разумом. Но услышать это так просто, когда Сынмин находится в самом уязвимом положении и полагается на их заботу, когда ему это больше всего нужно… Это заставляет Минхо хотеть защитить его еще больше. И еще больше ему хочется растерзать того, кто осмелился так поступить. . Купание оказалось не таким уж плохим, как ожидал Минхо. Сынмин податливо подчиняется их рукам, идет туда, куда они его направляют, и не жалуется. Не считая редких стонов, он позволяет им делать то, что им нужно, позволяет смыть больничный запах и кровь, въевшуюся в его волосы. Он доверяет им. Минхо попросил Хёнджина помочь ему в процессе мытья, зная, что еще одни руки помогут, а два успокаивающих омега-аромата станут дополнительным бонусом. Он велел Чану заказать еду для всех и что-нибудь мягкое для Сынмина. В ближайшие дни им нужно будет соблюдать осторожность и не забывать о новой чувствительности Сынмина к виду, запаху и вкусу, которые могут еще больше раздражать его голову. Чем меньше раздражителей ему придется принимать, тем лучше. Он ничуть не удивился, когда Хёнджин молча встал, когда Минхо велел Чану заказать еду, безропотно занял место Чана рядом с Сынмином и повел его в ванную. Сынмин прижался к Хёнджину, позволяя омеге вести его по коридору, оба шли медленно, чтобы не задеть многочисленные травмы Сынмина. Минхо видел, как напряглись плечи Сынмина, пока они медленно шли, — боль явно сказывалась на нем, а через связь он понимал, что она сказывается на всех. Пока они готовили ванну, он сидел на сиденье унитаза, и Минхо улучил момент, чтобы почувствовать Хёнджина через связь, ему нужно было проверить, как он там. Он надеется, что Чан делает то же самое для Чанбина, ему нужно, чтобы у него тоже был ясный ум. Если Минхо и Чан защищают стаю, то Чанбин и Хёнджин — собственники. Редко кто из них искренне и честно проявляет свою собственническую натуру, но это не редкость. Особенно в тех случаях, когда кому-то из стаи угрожает опасность, как сейчас Сынмину. У обоих это проявляется по-разному: Чанбин часто отказывается выпускать кого-либо из виду на длительное время. Он становится почти интровертом, не желая, чтобы кто-то находился рядом с его стаей, и не покидая ее, чтобы выйти на улицу. Такое случается редко, иногда это длится не более дня или двух, прежде чем он избавляется от одержимости, затуманивающей его разум. Чанбин был вторым по старшинству альфой, и это было для него как почетный знак. Он гордился тем, что заботился о своей стае и обеспечивал ее безопасность. Так он показывал свою любовь к ним, даже если эта любовь была продиктована инстинктами. Его альфа не отличался жестокостью, он никогда не хотел причинить кому-то боль, но это не означало, что он не выходил из себя. Чанбин был смущен тем, насколько необузданным был его альфа. Что бы он ни делал, он, казалось, никогда не мог контролировать стремление считать свою стаю своей и нуждался в том, чтобы они были рядом. Поначалу это было нелегко: альфа долгое время не хотел выпускать никого из них из виду. Он тревожился и расстраивался, когда кто-то из членов группы оказывался слишком далеко или даже просто выходил из комнаты. Со временем все наладилось, их связь укрепилась, и все они позволили Чанбину заявить на них свои права. Часто одного запаха было достаточно, чтобы ощутить тепло принадлежности, а когда этого не происходило, они с радостью позволяли ему пометить их. Ночь вместе в стайном гнезде всегда была для Чанбина лучшим способом успокоить собственнические чувства альфы. Быть вместе со всеми, видеть их самые интимные моменты и их самое уязвимое место — это помогало успокоить порывы. Для стаи это было легко, они были полны любви друг к другу, и провести ночь вместе не составляло труда. Минхо больше всего беспокоился за Хёнджина. Если Чанбин чувствовал себя слишком защищённым по отношению к тем, кто не принадлежал к стае, то Хёнджин — ко всем. В том числе и к тем, кто, по его мнению, пытался отнять у него члена стаи. У него пропадал голос, и ему оставалось только рычать, чтобы выразить свой гнев. Он вырывался, кусая всех и вся, кто оказывался рядом. Минхо ненавидит видеть это только потому, что знает, как сильно Хёнджин не любит эту часть себя. Волк внутри него становится диким гораздо легче, чем все остальные. Врачи сказали Хёнджину, что после первого раза это было вполне ожидаемо. В первый раз Хёнджин чувствовал полное отвращение к себе. Он не мог смириться с тем, что набросился на товарищей по стае, что рычал на них, что укусил одного из них, находясь в таком состоянии. Феликс лишь пытался успокоить его, а Хёнджин воспринял это как агрессию, и хотя Феликс утверждает, что позволил Хёнджину укусить его добровольно, потому что знал, что это успокоит его, это не меняет того факта, что Хёнджин сделал это. Возможно, это был его контролирующий омега, одичавший и жаждущий крови, но это все еще был он. И это приводило его в ужас. Все они знали, как старательно Хёнджин скрывал эту часть себя, не позволяя себе чувствовать собственнические качества, которые таились прямо под его идеально выстроенным фасадом, который он держит на высоте. Они знают, что он пытается притвориться, будто этого никогда не было, будто его волк больше не жаждет ощущения потери самоконтроля, будто он больше не ведет войну в сознании Хёнджина, чтобы отпустить его и позволить омеге взять верх. Он так старается, но никто из них не настолько глуп, чтобы поверить в то, что он смирился с этим. Несмотря на это, он старался исправиться. Терапевт рекомендовал ему раз в неделю позволять себе следовать этому чувству. Хёнджин так долго откладывал это, так сильно давил в себе это чувство, что оно начало расходиться по швам. Хёнджин согласился с ней, заявив, что будет делать это раз в месяц. Первый месяц был просто катастрофой: одичавшему волку Хёнджина угрожали все, омега не знал ни причин, на кого набрасываться, он просто был в ярости. Когда гнев схлынул, им овладело чувство собственничества. Он перешел от желания никого не видеть, к желанию быть только с другими омегами, даже огрызнулся на Сынмина, который просто пытался принести им ужин. Он бы и его укусил, если бы Джисон и Чонин не оттащили его обратно в импровизированное гнездо, которое они пытались быстро соорудить. Это был сущий кошмар, но они справились, как это часто бывает. Хёнджин снова и снова извинялся перед Сынмином за то, что укусил его, и перед всеми остальными за свой гнев, но все отмахивались. Они все ожидали, что все так и будет, ведь терапевт Хёнджина предупреждал их. Просто в следующий раз им нужно быть более подготовленными. С каждым месяцем становилось все легче, каждый месяц Хёнджин отпускал себя и позволял себе чувствовать все эмоции, которые он так отчаянно пытался подавить. С каждым месяцем становилось все легче, и Хёнджин научился лучше контролировать свои эмоции: дикая часть его волка принимает всех и становится собственником. Он больше не срывается на людях за то, что они прикасаются к его стае, за то, что даже смотрят на них, и это прогресс, которым они все дорожат. Однако в редкие моменты, когда стая ранена или уязвима, Хёнджин не может не позволить своей омеге взять верх. Это то, что Минхо сейчас не нужно, ему нужен Хёнджин, чтобы сохранить ясность ума и помочь ему с Сынмином. Позже, когда они разберутся с Сынмином, ему будет все равно, если Хёнджин поддастся этому чувству, лишь бы с Сынмин все было в порядке и он чувствовал себя в безопасности. Минхо занят наполнением ванны: вода должна быть теплой, на грани горячей, и наполнена лишь наполовину. Повязки на Сынмине должны быть чистыми, поэтому придется довольствоваться тем, что есть, и мыть тело и волосы как можно чаще, пока не сменят повязки. Минхо знает, что это тоже будет нелегко: он точно не знает, насколько сильно повреждена рука Сынмина, но это не может быть хорошо. «Хёнджинни». Минхо начинает мягко, не забывая о том, что Сынмин его слышит. «Нам нужно раздеть его, не возражаешь? Осторожнее с ребрами, одно сломано». Минхо дает указания и не проверяет, справляется ли Хёнджин, потому что слышит шарканье, хныканье Сынмина и мягкие заверения , что скоро все закончится, и он сможет расслабиться. Это хорошо для них обоих. Для Сынмина хорошо чувствовать себя в безопасности, чувствовать, что его стая заботится о нем и делает все для него. А Хёнджину приятно чувствовать себя в безопасности. Так они оба будут держаться на плаву. Позади раздается тихий вздох, и он оборачивается, понимая, что это Хёнджин. Его чуть не стошнило, когда он увидел, что заставило омегу вздохнуть. Черно-синие пятна покрывают грудь и торс Сынмина, кожа по краям выглядит воспалённой и покрасневшей. Зрелище неприятное и, вероятно, болезненное. На коже также есть красные пятна, которые, к счастью, уже начали затягиваться, поэтому не доставляют серьёзного беспокойства. Однако больше всего тревожит, насколько сильно повреждены грудь и торс. Это выглядело болезненно, но Сынмин не проронил ни слова, пока Хёнджин аккуратно снимал с него рубашку. «Это не так уж и больно». Сынмин прерывает их мысли, и по его пристальному взгляду становится ясно, о чем они думают. Минхо не знает, как это может быть не больно, если не считать обезболивающих, которые Сынмин, скорее всего, вкачивает в него. Хёнджин, похоже, думает о том же. «Пока что. Они, наверное, назначили тебе все известные человеку обезболивающие, чтобы помочь с этим». Хёнджин отвечает мягким голосом, отчего Сынмин слегка улыбается, прислонившись к животу Хёнджина, который удобно расположился рядом с его головой. «Только две. И одна от головокружения. И еще одна от тошноты». Сынмин рассказывает все это, не отрываясь от своих мыслей, а Хёнджин легонько гладит Сынмина по волосам. «Меня вырвало в больнице. Медсестре пришлось убирать за мной. Мне было очень плохо». Сынмин продолжает, а Хёнджин гримасничает. Минхо не может представить, насколько сильным было головокружение и дезориентация Сынмин, а их не было рядом, чтобы помочь. Теперь они рядом, напомнил он себе. Пока Сынмин не спит, не отдыхает и не может самостоятельно встать на ноги, он не может позволить себе потерять чувство вины. Может быть, тогда он позволит себе почувствовать неизбежное чувство вины, которое плавает в его венах и отравляет его запах. Он не может сделать это сейчас, когда Сынмин чувствует себя таким несчастным и жалким. «Мы почистим тебе зубки, малыш». Минхо заверяет его, и Сынмин кивает, прижимаясь к животу Хёнджина. Сынмин расслабленно прижимается к ним, позволяя им делать все необходимое, чтобы затащить его в ванну, и позволяет Хёнджину держать его забинтованные руки, пока Минхо изо всех сил старается смыть с тела Сынмина застывшую грязь и кровь. Кровь покрывает и маскирует запах Сынмина, и Минхо начинает раздражать, что он не чувствует его. Когда он несколько раз ополаскивает тело, запах кофе становится сильнее, заменяя запах крови и грязи. Это приятный запах, который хорошо сочетается с ароматом лаванды и розы, которыми наполнена ванная комната. Мытье волос — совсем другая история. Приходится использовать мокрую мочалку, чтобы очистить кожу головы и волосы, и это нелегко. Особенно если учесть, что Сынмин то и дело пытается отстраниться, потому что они тянут слишком сильно, даже если стараются быть нежными. «Больно, хён». Сынмин жалобно заскулил, голос напрягся, и сердце Минхо оборвалось от этого тихого хныканья. Он знает, что это больно, и Минхо готов на все, лишь бы это прекратилось. «Я знаю, щенок, я почти закончил. А потом Хенджинни высушит тебя, и я пойду принесу тебе новую одежду. Наверняка Инни уже оставил несколько штук за дверью, ты же знаешь, как он любит заставлять тебя их носить». Минхо мягко говорит, желая дать Сынмину что-то новое, на чем можно сосредоточиться, а не на раскалывающей боли в голове. Сынмин слегка кивает, откидывая голову назад в нежные руки Минхо, позволяя ему двигаться по мере необходимости. «Тебе бы это понравилось, правда, щенок?» Минхо мягко поддразнивает Сынмина, и тот мягко улыбается, а Минхо смакует. Он не уверен, сколько их будет в ближайшие дни, ведь эмоции Сынмина то вспыхивают, то гаснут в зависимости от того, как он себя чувствует. «Было бы неплохо…» Сынмин уступает, и Минхо чувствует, что ему ужасно нравится милая улыбка на его губах. Минхо не спеша заканчивает с волосами Сынмина, вода течет прозрачная, когда он смывает тряпку, чтобы не потревожить повязку, плотно обмотанную вокруг его головы. Он даже чистит ему зубы, полагая, что Сынмин уже хочет избавиться от желчного привкуса во рту, и снова вытирает лицо, как только заканчивает. Минхо поворачивается к Хёнджину, который наблюдал за происходящим, ожидая, что тот в любой момент примчится на помощь, и подзывает его ближе. «Подними его и вытри насухо. Я принесу ему одежду, а потом мы отнесем его в гнездо». Минхо дает указания, и Хёнджин послушно кивает. План прост. Хёнджин медленно поднимает Сынмина, полотенце быстро обматывается вокруг Сынмина, и Сынмин откидывается на спину. Хёнджин молчит, а Минхо наблюдает за ним, проверяя, все ли в порядке. Если бы он не был так близко и не наблюдал за ними, то пропустил бы это мимо ушей. Он бы пропустил мягкий голос Сынмина, когда тот прислонился к Хёнджину, довольный и счастливый, и весь этот холодный фасад, который Сынмин принял на себя, кажется, исчезает в ничто перед лицом ждущих рук Хёнджина. Если бы он не был так близко, он бы пропустил тихий шепот: «Я хочу в свое гнездышко». Они оба приостанавливаются, давая словам застыть на месте. Минхо не может вспомнить, когда в последний раз Сынмин действительно хотел пойти в гнездо, не говоря уже о том, чтобы называть его своим. У беты нет потребности или желания вить гнездо, как у омеги, или стремления создать логово, как у альфы. Обычно беты просто приходят туда, куда хотят, добавляют свои запахи, одежду и одеяла, когда хотят и когда хозяин гнезда или логова позволяет им это. Минхо никогда раньше не слышал, чтобы Сынмин так сильно хотел пойти в гнездо, и он хочет поторопить его, но его останавливает Хёнджин, который, кажется, уловил что-то, что Минхо упустил. «Ты имеешь в виду стайное гнездо Минни?» Хёнджин спрашивает, и Сынмин смотрит на него, в его глазах плещется растерянность и боль от того, что ему приходится думать больше минуты, и что-то мелькает в его чертах, прежде чем он кивает. Минхо уловил, что Сынмин называет стайное гнездо своим, но ведь это потому, что он знал, что все это принадлежит им, верно? Он не просился в свое гнездо, потому что у него его не было. Это просто не имело бы смысла. Но это не объясняет беспокойства, легкого смещения глаз, кислого запаха при упоминании стайного гнезда, и теперь Минхо уже не так уверен. Впрочем, сейчас он не может об этом беспокоиться, ведь Сынмин простоял гораздо дольше, чем хотелось бы Минхо. Минхо оставляет Хёнджина поддерживать Сынмин у ванны, открывает дверь и видит именно то, что ожидал увидеть. У двери лежит одежда, и, судя по запаху, одежда Чонина. Он знал, что Чонин возьмет на себя обязанность принести что-нибудь, он внимателен и всегда знает, что нужно сделать. Он благодарен Чонину за то, что он такой. Он похож на Сынмина. Он не считает, что кто-то из его товарищей по группе настолько самостоятелен и независим, как Сынмин, но это лишь потому, что Сынмин — это Сынмин. Минхо не удивился бы, если бы бета довез себя до больницы сам, потому что не хотел никого беспокоить и знал, что остальным будет легче, если он сделает это сам. Вот в чем разница между Чонином и Сынмином, полагает Минхо. Если Сынмин научился не полагаться на других, чтобы облегчить жизнь стае, то Чонин научился полагаться на других, потому что это облегчает жизнь стае. Каждый чувствует себя спокойнее, когда может помочь своему младшему омеге. Чонин довольно быстро понял, как хорошо, что другие иногда просто помогают ему. Они должны быть рядом с ним, помогать ему, когда это необходимо, и направлять его. Минхо восхищается тем, что Чонин позволяет заботиться о себе, но при этом сохраняет чувство контроля. Балансировать между ними непросто, и Минхо понимает, что Сынмин до сих пор не понимает этого баланса. Чонин всегда внимателен к Сынмину и знает о его потребностях и желаниях чуть ли не раньше, чем сам Сынмин. Они так близки и хорошо знают друг друга, поэтому, конечно же, Чонин знает, что Сынмину сейчас нужна свободная одежда. И одежда, которая пахнет стаей, но не свежим ароматом. Сверху лежит свитер, нижнее белье и пара свитшотов. Он не уверен, как Сынмин отнесется к этому, и не против, если Сынмин не захочет ничего надевать. Он всегда был очень чувствителен к одежде и текстуре одеял, так что вполне логично, что он не сможет вынести этого с больной головой. Он собирает одежду, возвращается в ванную, закрывает дверь и встает перед парой. Сынмин выглядит более сухим и только тихонько вздыхает, когда Хёнджин проводит руками по его телу, полностью высушивая его. «Не хочешь одеться?» спрашивает Минхо, и Сынмин кивает. Минхо протягивает ему свитшот, но Сынмин только хмурится. «Можно мне взять нижнее белье?» — спросил он, и Минхо кивнул. Он решил, что Сынмину оно может не понравиться, так как будет немного тесновато и, возможно, станет раздражать. Однако он забыл одно из главных правил жизни Ким Сынмина: он всегда носит нижнее белье. Минхо никогда не видел, чтобы тот отступал от этого принципа, даже несмотря на то, что они живут с шестью другими мужчинами, которые, кажется, никогда не надевают его, когда возвращаются домой. Не то чтобы Минхо жаловался — он и сам редко надевает белье дома или после душа. Лень, да и после душа влажное тело позволяет обойтись без белья. Но Сынмин упорно игнорировал эту тенденцию, ссылаясь на то, что это ему неприятно и кажется странным. Поэтому, даже если белье неудобно, Минхо понимал, что Сынмин с этим справится. Для него дискомфорт и зуд от ношения перевешивают недостатки обнажения. Минмин поддерживает его во время надевания белья, и из его рта вырывается лишь слабое хныканье. Это небольшая победа, и Минхо благодарен за обезболивающее, которое ему дают. Похоже, оно помогает, раз они прошли через это практически безболезненно. «Давай, детка, отнесем тебя в гнездо». Хёнджин тихо шепчет, когда они наконец надевают белье. Его запах теплый и нежный, проникающий сквозь пелену, как будто их там и не было. Минхо полагает, что без них было бы еще хуже, а Сынмин, похоже, ничуть не возражает, прислонившись головой к шее омеги. Он делает глубокие вдохи, едва касаясь носом чувствительной кожи, и Хёнджин позволяет ему это. Ему это нужно не меньше, чем Сынмину, поэтому Минхо не вмешивается. Если уж на то пошло, это поможет Сынмину расслабиться еще больше, если они доберутся до него, не доводя его до состояния алкогольного опьянения. Это поможет ему расслабиться и отдохнуть. Он с нежностью наблюдает за парой и дает им время, чтобы подойти ближе. «В гнезде ты можешь нюхать его сколько угодно». Минхо говорит ему, положив руку на спину. Он обращает внимание на синяки и царапины. От одного взгляда на них его тошнит. Он не может дождаться, когда они исчезнут. Сынмин хнычет, когда они выходят из ванной, оба держат его за руки на случай, если он упадет. «Я знаю, малыш, скоро ты сможешь отдохнуть. Ты так хорошо себя вел, позволяя нам мыть тебя, милый». Сынмин, даже в таком состоянии, как сейчас, просто преклоняется перед похвалой. Именно этого хочет Минхо, он хочет, чтобы он оставался таким. Они давно поняли, как хорошо Сынмин воспринимает похвалу. Он любит ее, жаждет ее, а в таком состоянии, когда он полностью выбит из колеи и дезориентирован, похвала поможет. Это даст Сынмину возможность за что-то зацепиться. «Холодно…» Сынмин хнычет, и Минхо подавляет улыбку, которая вот-вот должна была появиться на его лице. Даже в таком состоянии Минхо слабо реагирует на тихое нытье Сынмина, его гнусавый голос часто становится плаксивым, даже когда он этого не хочет. Это ужасно трогательно и страшно для слабого сердца Минхо. «Я знаю, малыш». ласково говорит ему Минхо, ведя его по коридору. «Мы отнесем тебя в гнездо, и ты сможешь там согреться, хорошо?» пытается успокоить его Минхо. Сынмин лениво кивает, и они проходят половину коридора, прежде чем Сынмин останавливается у двери своей спальни. «Минни? Все в порядке, тебе нужен перерыв?» Хёнджин беспокоится, и Минхо видит, как на лице Сынмина появляется растерянность. Наступает тишина, Сынмин явно пытается прийти в себя. Они дают ему время подумать. «Мне… мне нужно кое-что там». пробормотал Сынмин. Минхо решил, что Сынмину нужно что-то знакомое и, возможно, подушка или одеяло из его собственной комнаты. Что-то, что принадлежит ему, что-то, что можно добавить в гнездо. «Что ты хочешь, я или Джинни можем взять это…» «Нет!» Сынмин быстро вмешивается в разговор, и его голос звучит гораздо громче, чем каждый из них ожидал. Это удивляет даже самого Сынмина. «Нет, я… Позвольте мне взять его». Сынмин продолжает уже тише. «Давай мы поможем тебе, Минни». Хёнджин предлагает, но Сынмин лишь качает головой, пытаясь отцепиться от пары. «Я в порядке, просто…» — Сынмин пытается возразить, но затем качает головой. По тому, как его запах потускнел, становится ясно, что это не так. Он не был в порядке с того момента, как вернулся домой. Минхо понимал, что рано или поздно это должно было случиться — это хорошее, расслабленное настроение не могло длиться вечно. Ради всего святого, у Сынмина сотрясение мозга, и ему вполне позволительно испытывать сильные перепады настроения. «Останься здесь, пожалуйста, мне нужно взять одну вещь», — произнес он, отходя. «Минни, просто скажи, что это, и я возьму». Минхо пытается его образумить. Он все еще держит его за руку, опасаясь, как бы он не упал. Меньше всего им нужно, чтобы он ударился головой во второй раз. «Ты будешь в бешенстве». пробормотал Сынмин. Минхо ожидал услышать совсем другое. Он даже не знает, почему Сынмин решил, что он будет злиться из-за чего-то в своей комнате. Если только Сынмин не прячет там труп, тогда, возможно, Минхо и разозлился бы. Но это только потому, что если бы он прятал там труп, Минхо задался бы вопросом, зачем ему понадобилось убивать кого-то на пятом этаже жилого дома и почему он оставил его в комнате на весь день гнить и пахнуть. А если бы тело было отвратительным, то Минхо пришлось бы искать способ похоронить его для Сынмина, а это целое испытание, с которым он не хочет иметь дело, вдобавок к сотрясению мозга Сынмина. Сынмин мало что может сделать, чтобы разозлить Минхо. Минхо считает, что он и так все понял. Минхо — странный, а Сынмин — немного ненормальный, и они оба прекрасно понимают, что готовы на все ради другого. Поэтому Минхо не имеет ни малейшего представления о том, что может вызвать оттенок страха, просачивающийся в кофейный аромат Сынмина, который к этому моменту уже пах тухлятиной. «Я никогда не смогу злиться на тебя, щенок». Минхо нежно говорит ему об этом, и он видит, что взгляд Сынмина, которым он смотрел на него в ванной, начинает всплывать в памяти. Этот плывущий взгляд, полный доверия и любви, за который Минхо цепляется. Это такое милое выражение его лица, даже несмотря на синяки и порезы, украшающие лицо его бедного беты. «Просто скажи мне, чего ты хочешь, щенок». добавляет Минхо и понимает, что это сработало как по волшебству, когда видит, как Сынмин медленно моргает ему вслед, а его запах снова становится сладким. «Мои подушки». пробормотал Сынмин. Это застает Минхо врасплох. Не потому, что это неожиданно, а просто потому, что Сынмин обычно очень бережно относится к своим подушкам. Это единственная вещь, которую он никому не разрешает брать, даже в гнездо их стаи во время сближения. Но если это помогает Сынмину расслабиться, то в этом нет ничего плохого. «Джинни…» начинает Минхо, желая, чтобы Хёнджин взял на себя еще часть веса Сынмина, чтобы тот не упал, когда Минхо войдет, но останавливает себя, чувствуя, что Хёнджин уже делает это. Минхо хочет сказать, что это, должно быть, их омега-связь, но понимает, что Хёнджин волнуется за Сынмина не меньше, чем он сам. Чем быстрее они принесут подушки, тем быстрее он сможет лечь и отдохнуть. Он не теряет времени и открывает дверь. Они редко проводят время в комнате Сынмина, потому что он редко кого приглашает. А если и приходят, то ненадолго и только потому, что Сынмин им разрешает. Поначалу это немного беспокоило их, особенно когда они столько времени проводили вместе в одном общежитии, практически постоянно находясь в комнатах друг у друга. Временами Сынмин оказывался недосягаем, даже если выходил по их просьбе и не запирал дверь. Это было безопасное место для него и только для него, и они привыкли его уважать. Теперь Минхо понял, почему Сынмин так часто держал дверь на замке. Рядом с дверью на полу стоит нейтрализатор запахов. Это объясняет нейтральный запах, который часто доносится из комнаты Сынмина. Но что действительно удивляет Минхо, так это гнездо на кровати Сынмина. Оно аккуратно и упорядоченно, как и вся остальная комната Сынмина, и, если судить по скомканным одеялам, в нем явно спали. У него не было времени навести порядок перед отъездом. Запахи тоже свежие, Минхо чувствует, что в комнате целая стая, и недолго думает, откуда у Сынмина все это. Отсюда он видит толстовку, в которой Сынмин был сегодня утром. Та самая, в которой Минхо почувствовал его запах. Та самая, на которой запах Минхо ощущается как парфюм. Все встает на свои места, когда он задумывается об этом. Как быстро Сынмин убегает в свою комнату, когда от него исходит запах, — все это для того, чтобы он мог добавить запах рубашки или толстовки в свое гнездо. Как он не берет ничью одежду, потому что вся одежда на его кровати — его, — теперь Минхо смотрит на это. В этом есть смысл. Минхо не знает, как он раньше об этом не задумывался. Погрузившись в свои мысли, он слышит тихое хныканье за спиной и поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как на губах Сынмина появляется каламбур. «Прости меня». Сынмин пробормотал что-то вроде очередного хныканья, более жалкого, чем предыдущее. Минхо не понимает, с какой стати ему извиняться. «За что ты извиняешься, малыш? Ты не сделал ничего плохого». Хёнджин уверяет его. Минхо подходит ближе, чтобы Сынмин не повредил себе, пытаясь объясниться, и качает головой. «Я сделал…» От жалкого тона Сынмина Минхо хочется вырвать. «Я взял толстовку хёна». Сынмин звучит так, что он чуть не плачет, и Минхо не сразу понимает, о чем он вообще говорит. Потом до него доходит. Быстрый взгляд за спину тоже подтверждает это. Когда у Сынмина не будет сотрясения мозга, ни одного синяка или пореза, ни одного сломанного ребра, и врач разрешит ему снова заниматься физическими упражнениями, Минхо убьет его. Мотив: Милая агрессия. На кровати Сынмина лежат его подушки. Его драгоценные подушки, на которые он потратил нереальную сумму денег и которые якобы должны помочь его спине и шее, что является недоказанным фактом, лежат в верхней части кровати. На одной из них лежит обычная подушка, по крайней мере, для неподготовленного глаза. Минхо точно знает, что это одна из футболок Джисона. В основном по логотипу на передней части, который Минхо видел на танцевальных тренировках неизвестно сколько раз. Это отвратительно, по крайней мере, должно быть, что у Сынмина она служит чехлом для подушки. Он лежит на ней и спит на ней, и, вероятно, нюхает ее каждую ночь, и засовывает в нее свое лицо, как он делает с каждой подушкой, на которой спит, и Минхо так ужасно нравится этот факт, что он почти сдувается от него. Минхо собирается убить Сынмина не за это. Дело в подушке, которая лежит рядом с ним. Очень дорогая, гораздо больше по размеру, и Минхо уверен, что все они когда-то просили Сынмина принести ее в гнездо, но Сынмин каждый раз игнорировал. На нем лежит толстовка Минхо. Та самая, которую Минхо искал у них все утро, искал по всему шкафу и даже попросил у Сынмина только сегодня утром. Она используется в качестве чехла для дорогой подушки Сынмина. Той самой, в которую Сынмин, вероятно, всю ночь просидел, уткнувшись лицом в подушку, чтобы почувствовать лавандовый аромат Минхо. Позже, когда Сынмин освоится в стайном гнезде, Минхо будет кричать об этом, кричать Хёнджину, потому что, судя по его запаху, который теперь просачивается еще сильнее, и выражению лица, с которым он смотрит на гнездо, едва скрываемому ласковому. Минхо старается вести себя нормально, потому что Сынмин близок к тому, чтобы расплакаться, а этого делать нельзя. «Минни, я не против, что ты взял его. Все в порядке, хорошо, детеныш?» тихо шепчет Минхо. Выражение лица Сынмина немного опускается, но на губах все еще сидит недовольная гримаса. «Ты ведь просто хотел его для своего гнезда, не так ли?» Минхо продолжает, и сладкий аромат кофе, который начинает заполнять комнату, дает ему все необходимые ответы. «Да…» Сынмин соглашается, и Минхо не может сдержать улыбку, которая появляется на его губах. «Может ли хён сходить в твоё гнездо и забрать его? Чтобы оно было в гнезде стаи?» спрашивает Минхо и получает в ответ лишь небольшой кивок головой. Минхо доверяет Хёнджину крепко держать Сынмина, пока тот поворачивается за подушкой. Он старается не смотреть на гнездо и не сосредотачиваться на одном запахе, который в нем присутствует. Если честно, гнездо неплохое. Оно не похоже ни на другие, ни даже на собственное гнездо Минхо. Подушки аккуратно разложены в одном месте, несколько игрушек животных тут и там, одежда Сынмина аккуратно разложена по краям. Здесь нет одеял, которые Минхо привык видеть в своих гнездах и норах, что вполне логично. Похоже, Сынмин больше любит одежду и подушки. Или же никто не запахал для него одеяло, и это кажется преступным. Он быстро хватает подушку и чувствует на ней свой собственный запах. На ней есть слабый намек на запах Чана, но его перебивает аромат кофе Сынмина. Это подтверждает теорию Минхо о том, что вчера вечером Сынмин, должно быть, уткнулся лицом в подушку. Это так свойственно Сынмину, и Минхо не знает, что делать со всей этой привязанностью, которая начинает закипать у него под кожей. Что ему делать, зная, что Сынмин использует его толстовку как чехол для подушки? Что ему так нравится его запах, что он хочет спать рядом с ним, под ним, окружая его? Минхо очень хочет вести себя нормально, но он просто не может, зная, как сильно Сынмин его любит. Позже он напомнит себе об этом. Позже он сможет кому-нибудь рассказать об этом, о том странном чувстве под ребрами, которое, кажется, вызывает только Сынмин. Позже он может погрузиться в бесконечные размышления о том, как сильно он любит свою стаю, своего Сынмина, но пока ему нужно вести себя нормально. Он уже достаточно близко, чтобы слышать, как Хёнджин говорит Сынмину, какое красивое у него гнездо, и видеть, как Сынмин умиляется похвале, и ничто из этого не кажется нормальным, но Минхо постарается вести себя так, как будто так и есть. «Давай, щенок, у меня есть твоя подушка. Хочешь что-нибудь еще?» Минхо перенесет всю кровать в гостиную, если Сынмин этого захочет, стоит ему только попросить. Если ему нужна только рубашка или две, Минхо справится и с этим. Но Сынмин лишь качает головой. Минхо несет подушку, поддерживая Сынмина с другой стороны. Он держит их обоих с особой осторожностью. . Уложить Сынмина — нелегкая задача. Минхо привык к тому, что ему приходится помогать неспокойным товарищам по стае в разных пространствах головы, но совсем другое дело, когда кто-то контужен и близок к тому, чтобы разрыдаться, если чей-то запах хоть немного портит настроение. Это трудно, но не невозможно, как он выяснил. Он еще не совсем выбился из сил, когда его заставили что-то съесть и выпить воды вместе с очередной дозой обезболивающих таблеток, которые ему дали в больнице. Он все еще не потерял рассудок, когда ему помогают сесть. Минхо может судить об этом только по тому, что он с некоторым пренебрежением разглядывает отдельные части гнезда вокруг себя. В любое другое время, если бы Сынмину не было больно, это было бы забавно. А так Минхо чувствует вину за то, чего не совершал. «Что случилось, Минни?» спрашивает Джисон у Минхо. Должно быть, он уловил взгляды в сторону гнезда, которые Сынмин пыталась скрыть. «Это неправильно…» пробормотал Сынмин, глядя в сторону гнезда. Это немного смущает остальных, и Минхо понимает, почему. Минхо и Хёнджин все еще не могут прийти в себя после того, как узнали, что Сынмин не только любит гнездоваться, но и создал целую систему, чтобы гнездиться. «Гнездо?» спрашивает Джисон, явно пытаясь понять, о чем идет речь. Сынмин только кивает. Минхо должен отдать должное Джисону за то, что он не прогадал и подполз к проблемному месту, на которое все время смотрит Сынмин. «Что тебе не нравится?» спрашивает Джисон, ухватившись за край одеяла. В гнезде Джисон редко выбирает направление, он рычит, если Хёнджин или даже Чонин предлагают что-то изменить, но его запах даже не меняется, когда он смотрит на Сынмин в поисках указаний. «Его нужно заправить». Сынмин хнычет, наблюдая за тем, как Джисон делает это. На самом деле это ничего не дает, но в голове у Сынмина есть смысл, и Минхо думает, что у них не так уж много времени, прежде чем Сынмин задремлет. Он то и дело закрывает глаза, явно борясь со снотворным. «Нравится, Минни?» Джисон смотрит на бету, который кивает. Похоже, его больше успокаивает то, что в гнезде царит какой-то порядок, раз он полностью укладывается. Минхо успевает положить подушку, на которой лежит его толстовка, и помочь Сынмину лечь на нее, прежде чем Сынмин полностью закрывает глаза. «Ты наконец-то попытаешься заснуть, малыш?» тихо шепчет Чан, сидя рядом с Сынмином. Альфа устроился рядом с Сынмин, как только смог, и даже прогнал Минхо, чтобы самому покормить бету. Минхо понимал, что это просто способ успокоить альфу Чана. Дать ему занятие, помочь почувствовать, что он обеспечивает бету после всего, что произошло. Но помимо инстинкта, Минхо понял по тому, как слегка дрожала рука Чана, когда он держал миску с супом, что это был способ успокоиться. Чан был потрясен не меньше Минхо. «Хм…» Сынмин тихо хмыкнул, соглашаясь. «Спасибо, Ханни». Сынмин говорил невнятно, ему явно было трудно оставаться в сознании. «Без проблем, Минни». Джисон говорил как можно тише. Минхо чувствует, что ему так и хочется подползти к Сынмину и притянуть его к себе, но сдерживает себя, не желая нарушать тщательно выверенный мир, который они создали в гнезде. Они ждут, пока дыхание Сынмина не станет ровным, его убаюкивают нежные пальцы в волосах, слегка поглаживая и почесывая, и он больше не двигает лицом, чтобы понюхать толстовку на подушке каждые несколько мгновений. Когда он затихает и дышит ровно, им всем становится легче дышать. «Что за хрень?» шепчет Феликс, убедившись, что Сынмин не собирается просыпаться. И разве это не вопрос времени?