ложись рядом со мной

После вопроса Феликса в гнезде воцарилась тишина, никто из них не знает, как на него ответить и с чего начать. В голове Минхо так много вопросов, что он даже не знает, как начать разбираться в них. В его мозгу так много всего крутится, так много нужно сделать, что все это кажется каким-то подавляющим. «Хён, что случилось? Минни что-нибудь сказал?» Голос Джисона звучит мягче, чем обычно, громкость низкая. Минхо не думает, что Сынмин скоро очнется: обезболивающие препараты, которые он принимает, достаточно сильны, чтобы вырубить его на несколько часов. Как бы Минхо ни хотелось, чтобы Сынмин очнулся, чтобы он мог спросить, что случилось, и получить от него ответы, но пока ему лучше поспать. Боль должна быть нереальной, и Минхо предпочел бы, чтобы он просто проспался, а не удовлетворял их любопытство. «А стоит ли ему вообще выходить из больницы?» пробормотал Хёнджин. Минхо смотрит на другого омегу. Видно, что он тяжело это воспринимает, как и все они. Плечи Хёнджина напряжены, слишком напряжены, чтобы Минхо это нравилось. Как бы ему ни хотелось притянуть Хёнджина поближе и попытаться заставить его расслабиться, он не хочет двигать Сынмина и травмировать его. «Они бы не отпустили его, если бы думали, что здесь о нем не смогут позаботиться». Чанбин уверяет омегу. Хёнджин, похоже, не очень доволен ответом, если судить по тому, как его розовый аромат становится всё кислее, а запах увядших и умирающих цветов начинает проникать в гнездо. Удивительно, как быстро Хёнджин сжёг демпфер. Минхо ожидал, что так и будет, учитывая, как сильно Хёнджин напрягся во время купания Сынмина, но всё равно это шокирует: гнетущий аромат перебивает все остальные запахи. Запах Хёнджина всегда был сильным, а в гневе он напоминает туман, от которого невозможно избавиться. «Это чушь собачья». Хёнджин только рычит. В этот момент Минхо начинает по-настоящему чувствовать Хёнджина через связь. Чувство собственничества возвращается, взгляд Хёнджина становится знакомым. Это даже не эмоции Минхо, но он словно чувствует все это, чувство собственничества бурлит в горле Минхо, и хотя инстинкт не принадлежит Минхо, он ощущается как инстинкт. В нем кипит гнев, он кажется таким сырым и настоящим, даже если он получен из вторых рук, и Минхо не может представить, каково это для Хёнджина. Последний раз их товарищ по стае сильно пострадал несколько месяцев назад, и это было совсем не так. Феликс повредил спину — совершенно случайно, и заживление заняло несколько месяцев, а Хёнджин был рядом с ним все это время — с момента травмы до того, как он почувствовал себя лучше. В то время он стал немного собственником, но ничего подобного. «Если бы вы видели…» Хёнджин снова начинает, но обрывает себя. В гнезде снова воцаряется тишина. Минхо тоже понимает это. Хёнджин близок к слезам, он качает головой и смотрит на свои руки, дрожащие на одеяле, которое он сжимает так, будто от этого зависит его жизнь. Может, жизнь и не зависит, но Минхо уверен, что его ясность зависит. Он находится на грани того, чтобы ускользнуть от самого себя и позволить своему омеге взять верх. Минхо думал, что все будет хорошо, если Хёнджин так поступит, это поможет ему немного успокоиться, но теперь он думает о том, что это может только ухудшить ситуацию. Он злится, и Минхо не может понять, злится ли он и на них. «Они профессионалы, Джинни, они бы не отправили его домой, если бы считали, что ему нужно остаться». Чанбин повторяет, голос мягкий. Он подкрадывается ближе к омеге, стараясь выглядеть как можно менее угрожающе. Умно, думает про себя Минхо. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть, у Хёнджина сильный укус. «Дома он тоже лучше заживет. Здесь он в большей безопасности, ты создал для него гнездо». Чанбин продолжает, и Минхо замечает, как чуть ослабляется хватка на одеялах. «И ты так хорошо о нем позаботился, искупал и устроил в гнезде». Чанбин добавляет, и Минхо уже готов поцеловать его, когда видит, как плечи Хёнджина начинают заметно расслабляться. Кислый запах все еще витает над поверхностью гнезда. От него Минхо слегка морщит нос и задается вопросом, чувствует ли Сынмин его во сне. Он всегда так хорошо улавливал запахи своих товарищей по стае, замечая чужой жар и течки раньше, чем они сами. Он улавливает самые слабые изменения запаха. Минхо просто молится, чтобы Сынмин не заметил этого. Нормальный запах Хёнджина начинает возвращаться, и хотя пока что они в стороне от того, что Хёнджин позволил своему омеге взять верх, это все равно беспокоит Минхо. Он старается не слишком беспокоиться об этом, зная, что Чанбин сможет позаботиться о Хёнджине. У них всегда была такая уникальная связь, сформировавшаяся благодаря общему страху перед своими волками, перед тем, что их волки могут сделать, если им позволят. Минхо ценит их за то, что они так яростно защищают и опекают свою стаю. Они не виноваты в том, что их волки такие, какие они есть. Минхо не обращает внимания на разговоры вокруг гнезда, сосредоточившись на том, чтобы Сынмин уснул. Он упрям, и, скорее всего, будет бороться с обезболивающими только потому, что хочет не спать. Похоже, что сейчас это не так, поскольку его глаза остаются закрытыми, даже когда вокруг них ведутся разговоры. «Хён, он что-нибудь сказал в ванной?» Голос Чонина прерывает его мысли. Он почему-то не ожидал, что кто-то заговорит с ним. «Нет». Минхо вздыхает, поглаживая слегка влажные волосы Сынмина. «Его сестра тоже мало что знала». Чан хмурится, прижимаясь ближе к Сынмину. Сосновый аромат, исходящий от альфы, — желанное утешение, которое лишь на мгновение выводит Минхо из равновесия, после чего все рушится обратно. «Она сказала, что полиция сняла несколько видеозаписей из района, где они находились. Они надеются с ее помощью найти альфу, но все выглядит не очень хорошо». «Его не арестовали?» Чанбин рычит, гнев просачивается из каждой поры. «Он сбежал до того, как полиция успела приехать. Когда появилась его сестра, он сбежал после того, как они подрались. Она не успела его разглядеть». Чан продолжает, напрягая тело. «Они надеются, что Сынмин смог его разглядеть и опознать, но… Если нет, то вряд ли мы что-то узнаем». «Это полная чушь, ему это с рук не сойдет!» восклицает Феликс, следя за своим голосом. «Они не могут использовать запись?» «Она была слишком размытой, по ней невозможно никого опознать». Чан надулся, чуть придвинувшись к Сынмину. «Если он не сможет дать хорошее описание, мы не узнаем, кто это сделал». «Даже если он это сделает, вряд ли с ним что-то случится. Драки альфы и беты редко доходят до суда». Минхо пробормотал, и видно было, как остальные члены стаи притихли, услышав его. Горькая правда, что они не могут выдвинуть обвинения против того, кто так сильно обидел Сынмина, — в этом было бы слишком много смысла. Он должен был понять это по дороге домой. Большинство конфликтов между альфа и бета заканчиваются лишь бумажной волокитой и пощечинами в адрес обеих сторон. Все это попадет в личное дело Сынмина в полиции, никто не будет знать об этом, кроме полицейского, который снимал показания, а потом все забудется, если только Сынмин снова не подерётся, на что Минхо может только надеяться. Минхо с ужасом думает о том, что так будет лучше для Сынмина. Он очень замкнутый человек, не любит, когда люди вне его стаи или семьи знают о нем слишком много. Он бы умер, если бы узнали, что в свободное от работы время он участвует в драках. Он — идол, и компания будет в бешенстве, несмотря ни на что. Минхо интересуется, знают ли они вообще об этом. Чан, вероятно, еще не успел им рассказать, пока пытался разобраться во всем этом. Сынмину понадобятся недели отдыха. Месяцы, если Минхо захочет что-то сказать по этому поводу. В любом случае, он будет рад, что люди не узнают об этом, что все останется в тайне. Минхо предпочтет, чтобы Сынмин больше не встречался с этим придурком в суде. Но какая-то часть Минхо жаждала собственноручно убить человека, который это сделал. Он недолго размышлял: заплачет ли тот, если Минхо ударит его так сильно, что проломит ему череп? Сможет ли он справиться с противником, который действительно умеет драться, с кем-то равным ему по силе и размеру? Даже если бы тот оказался выше или сильнее, Минхо всё равно смог бы его одолеть. И сделал бы это с удовольствием. Выбить из него всё дерьмо, смотреть, как он истекает кровью в том самом грязном переулке, где он ранил его бету, — это принесло бы Минхо едва ли не удовлетворение. Это не изменило бы произошедшего, но ему хотя бы стало бы легче. «И что, мы должны смириться с этим? Что альфе все сходит с рук?» Хёнджин шипит, аромат розы приобретает увядший оттенок. «Мы ничего не можем сделать…» — пытается вразумить его Чан. «Значит, мы просто сдадимся?!» кричит Хёнджин, и любой другой альфа мог бы принять это за вызов. Так оно и есть, даже если Чан не клюнет на приманку. «Мы не сдаемся, нам просто нужно подождать». Тон Чана остается ровным, даже когда его запах начинает приобретать дымный оттенок. «Это похоже на сдачу». Джисон подает голос сбоку. Минхо очень хотел бы, чтобы этот разговор закончился. На сегодня с него хватит разговоров, а может, и на неделю. Все, чего он хочет, — это поспать, а может, и поплакать, он еще не решил. Пока он будет рядом с Сынмином, все будет хорошо. Они могут и дальше спорить по кругу, если хотят так тратить энергию. Он знает, что должен прекратить это, он же омега стаи, он должен прекратить драку, верно? Это то, что он должен делать, когда Сынмина нет рядом. Но ведь Сынмин рядом, просто он не в строю. Вот что чувствует Сынмин, когда Минхо не хочет быть посредником в стае? Минхо никогда не хочет быть посредником в стае, неужели он всегда так себя чувствует? «Что происходит?» Голос Сынмина прерывает ссору, которая происходит вокруг них, и становится тихо, так как они с замиранием сердца ждут, что он еще скажет. «Почему вы деретесь?» пробормотал Сынмин, слегка нахмурившись. Минхо хочется выгнать всех за то, что они так рано разбудили Сынмина. Он проспал всего несколько минут. «Мы не ссоримся». Минхо быстро врет. «Мы просто разговариваем». «Здесь воняет». Сынмин жалуется, мило нахмурив брови. Боже, Сынмин собирался его погубить, не так ли? Он умрет от сердечной недостаточности, и во всем будет виноват Сынмин. Интересно, что будут говорить на его похоронах, когда он умрет по вине Сынмина? Он надеется, что бету не пригласят. Зная его, он будет злорадствовать, что наконец-то убил своего хёна, без всякого ядовитого кофе. «Ты воняешь». Минхо быстро отвечает, заслужив взгляд беты, который некоторое время молчит, а затем протягивает руку и притягивает Минхо ближе. Он охотно идет к нему, пока не ложится на подушку вместе с Сынмином, а бета — на его грудь. Он хочет сказать Сынмину, чтобы тот берег ребра, но решает, что Сынмин сделает все, что захочет, даже если придется немного полежать в неудобном положении. «Минни». Джисон придвигается ближе к троице и внимательно наблюдает за бетой, когда тот открывает глаза, чтобы посмотреть на омегу. «Ты помнишь, как выглядел альфа?» Сынмин, кажется, пытается уложить все слова в голове, но ему не везет. Минхо чуть было не говорит Джисону, что не стоит задавать такой сложный вопрос выздоравливающему щенку, но воздерживается. Сынмин находится рядом с очень чувствительными и очень кусачими частями тела Минхо, которые, как он знает, даже в контуженном состоянии Сынмин будет кусать. «Тот, с которым я сражался?» Сынмин прищуривает опухший глаз, словно пытаясь лучше понять вопрос. Но выглядит он так, будто постоянно подмигивает. «Нет, с тем, кто отвез тебя домой». Минхо не может удержаться. О ком еще они могли спрашивать? Минхо уже готов взять свои слова обратно и извиниться, ведь он не хотел говорить это вслух, но тихий смех Сынмина останавливает его. «Уродливый и старый». Сынмин поддразнивает альфу, который недовольно ворчит за его спиной. Сынмин изо всех сил старается повернуться, чтобы увидеть выражение лица Чана, но останавливается, когда тот слегка морщится — видимо, движение слишком сильно задевает его ребра. «Перестань так двигаться, тебе больно, тупица». Минхо делает ему замечание. Рука Чана успокаивает бету, проводя по его торсу беспорядочными движениями, отчего бета расслабляется, а Минхо крепко прижимает его к себе. Это помогает Сынмину не так часто двигаться, и он с довольным вздохом устраивается рядом с ним. «Я не помню, как он выглядел». признается Сынмин, когда тишина затягивается еще на несколько тактов. «Прости.» извиняется он. «Все в порядке, Минни». заверяет его Джисон. «Может, когда не будешь так уставать, попробуешь вспомнить». предлагает омега, стараясь не терять надежды. Это здорово контрастирует с остальными, которые, похоже, смирились с тем, что ничего не узнают. «А почему вы вообще дрались?» спрашивает Феликс. «Он думал, что я омега». Сынмин говорит прямо, без лишних слов. «Он разозлился, когда узнал, что это не так. Наговорил кучу гадостей, прежде чем ударить меня». Сынмин делает паузу на мгновение, затем еще одну. «Я даже не помню, что он сказал. Помню только, что он был зол. И что я рад, что сегодня у меня уроки вокала, а не у Инни». Сынмин пробормотал в грудь Минхо. Он чувствует вибрацию от его голоса, и это странно приятно, даже если слова вбивают кол в сердце. «Почему?» спрашивает Минхо, не зная, хочет ли он услышать ответ. «Он наговорил кучу всего, что я не могу вспомнить. В основном про омег, и все, что я успел подумать, это то, что я рад, что он наткнулся именно на меня, а не на Инни. Или Хёнджина… Или Хана». Сынмин смотрит на Минхо такими красивыми глазами, что Минхо хочется врезаться в стену, чтобы не быть переполненным ужасной любовью. «Или хёни». Сынмин мягко улыбается. Минхо совершенно безразлично, что потребуется для того, чтобы найти этого тупого альфу, но лучше бы они нашли его, и побыстрее. Ему лучше молиться, чтобы полиция нашла его раньше Минхо, потому что омега не проявит к нему ни капли доброты. Не то чтобы он этого заслуживал, в глазах Минхо он не заслуживает ничего. Он заслуживает мучительной и медленной смерти, и даже это было бы слишком хорошо за то, что он сделал с Сынмином. По крайней мере, так считает омега. Его волк кричит, чтобы он шел и защищал свою стаю, свою бету. Сынмин — их бета, но в конце концов Минхо не может отрицать, что его омега ужасно привязан к бете, что вызывает у него тревогу. Это усугубляется тем, что бета потакает ему при каждом удобном случае. Омега до сих пор помнит, как Сынмин представил его. Он был первым из 00-х, кто презентовал свою работу, что стало шоком для всех, кто не ожидал, что кто-то из них будет презентоваться еще как минимум год. Всего через несколько дней после его 19-го дня рождения их общежитие наполнилось запахом протухшего кофе и чистой беды. Это почти мгновенно вывело из себя троих старших, заставив всех троих вскочить и начать действовать, как только до них дошло. Минхо никогда не сможет выкинуть из головы образ Сынмина, свернувшегося калачиком в своей постели, плачущего и потеющего, когда Хёнджин нависал над ним, спрашивая, что ему нужно, как помочь. Он был не так глуп, как хотелось бы некоторым. Он не любил разыгрывать все свои карты в первом раунде, вот и все. Ему нравилось быть готовым к худшему. Именно поэтому, когда он дебютировал с шестью непредставленными волками, он начал читать все, что мог, о различных презентациях. Быть подготовленным никогда не помешает, а школа мало чему научила его в этом плане. Он с головой погрузился в подготовку к любым презентациям новых членов, желая, чтобы они прошли как можно более гладко. Поэтому, когда Сынмин начал жаловаться на то, что у него чешутся железы и все воняет, Минхо сразу понял, с чем имеет дело, даже если Чан и Чанбин бесполезно уставились на презентующего бету. Действительно, куда бы делась эта стая без него? Он поспешил вывести их за дверь со списком необходимых вещей, в основном нейтрализаторов запахов и кремов от зуда, после чего заставил Сынмина принять душ и уложил его в гнездо, которое Минхо устроил в собственной постели, используя только слегка пахнущие вещи. Бетам нужно меньше запахов вокруг себя, им нужно время, чтобы привыкнуть к новому обонянию и к тому, что их обонятельные железы полностью созрели. В первые две недели после появления на свет железы становятся чрезмерно активными, и бетам хочется их чесать. При отсутствии своевременного лечения это может привести к серьезным инфекциям. По крайней мере, так утверждали все книги и медицинские журналы, а кто такой Минхо, чтобы спорить с наукой? Минхо захотелось закричать, когда Сынмин расплакался в своем гнезде всего через два дня после презентации. Его железы ужасно чесались, и никакие кремы не помогали. Минхо приходилось прикрывать их на случай, если Сынмин все же попытается их расчесать. Запахи помогали лишь слегка, и Сынмин мог терпеть их очень долго, пока прикосновение близкого человека не становилось непреодолимым, и он не отталкивал его. Это было обычным делом для бета-презентации, но от этого не легче. Минхо и по сей день клянется, что все это время он был спокоен, но его стая не согласна с ним. Оглядываясь назад, Минхо понимает, что вел себя слишком резко. Он смутно помнит, как набросился на Чана за то, что тот попытался предположить, что Сынмину будет лучше в его логове. Смена обстановки или что-то в этом роде, и Минхо помнит, как в его омеге бурлил гнев, он почти кричал на Чана, чтобы тот убирался, он помогал Сынмину, разве он не видел этого? Его омега тоже кричал на него, он должен был защитить Сынмина, их бету. Возможно, это был первый тревожный знак, свидетельствующий о том, что Минхо не перестает испытывать странную привязанность к Сынмину. Но он ничего не мог с этим поделать. Даже спустя годы Минхо не может выкинуть из головы мысль о том, что если Сынмин — бета стаи, то он — Сынмин Минхо. Для его омеги это имеет смысл, а кто такой Минхо, чтобы спорить с матерью-природой? «Кто тебе разрешил так меня называть?» недовольно бурчит Минхо вместо того, чтобы сказать все то постыдное дерьмо, о котором он думает. «Да.» Сынмин легко усмехается. «Хёни». Сынмин повторяет это слово, видимо, для пущей убедительности. Как бы то ни было, из уст Сынмина это звучит мило. Ему очень повезло, что он милый, иначе Минхо мог бы сбросить его с балкона или еще что-нибудь. Просто потому, что может. «Что еще случилось, Мин?» спрашивает Феликс, стараясь не упустить момент. Похоже, Сынмин вспомнил, что говорил о том, что случилось, и вскочил с того дурацкого влюбленного выражения, которое было на нем всего несколько минут назад. Минхо остается только надеяться, что его собственное выражение лица не было таким же идиотским и жалким. От беты он этого не услышит. «Он ударил меня первым». Сынмин продолжает, его запах слегка подкис. «Было очень больно. Гораздо больнее, чем я думал. Я не понимал, насколько больно получать удары». «Это не самое приятное ощущение». Минхо соглашается и грустно улыбается, когда Сынмин лишь кивает ему в грудь. Несмотря ни на что, это очень мило. Сынмин тихонько вздыхает. «Я ударил его в ответ». Сынмин поднимает руку и слабо ударяет ею по воздуху. «Я помню, что хён показывал мне на уроках бокса». Минхо смотрит на кулак Сынмина и протягивает руку, чтобы поправить его. Его большой палец зажат в середине ладони, поэтому неудивительно, что его руки выглядят такими с синяками. «Это не то, что я тебе показывал». Минхо ворчит, прикладывая большой палец к внешней стороне внутренней. «Ты вообще слушал?» «Нет». признает Сынмин. «В тот день ты выглядел очень сексуально. И как ты ожидал, что я буду тебя слушать?» Сынмин ворчит. Обычно он никогда не признается в этом, даже под угрозой смерти, так что это приятное изменение ситуации. «Я его ударил. Дважды. Кажется, я сломал ему нос». Сынмин выглядит странно самодовольным из-за этой маленькой информации, и Минхо не может сдержать умиления, когда видит слабую улыбку на его губах. «Я снова замахнулся на него, и он швырнул меня в стену». вспоминает Сынмин. «Он швырнул тебя в стену?» повторяет Хёнджин, глядя на Минхо с ужасом. Сынмин едва заметно шевельнул головой в знак признательности. «Думаю, он хотел пробить мне голову или что-то в этом роде». «Или что-то в этом роде…» Чонин недоверчиво качает головой. Сынмин, похоже, ничего не понял. «Когда я встал, он разозлился еще больше». Сынмин продолжает, с каждым разом закрывая и открывая глаза все медленнее и медленнее. «Он оторвал мои блокираторы, когда бросал меня. А потом разозлился, что я не омега, и испарился». Сынмин беззлобно смеется. «Я не мог выиграть с этим парнем». Бета пытается пошутить, но это не получается, так как никто не смеется вместе с ним. Он чувствует себя слишком тяжело, слишком рано. Похоже, Сынмин тоже так считает, потому что улыбка быстро сменяется гримасой. Минхо чувствует, как его рука слегка сжимает рубашку, которая на нем надета, и клянется, что чувствует, как учащается пульс Сынмина. «Он… Он сказал еще кое-что». «Например, Минни?» тихо спросил Джисон. «Просто… всякая ерунда». Сынмин качает головой, прижимаясь к груди Минхо. «Это было очень… дерьмово. Он был дерьмовым». «Ты можешь рассказать нам, если хочешь, Мин». Чан говорит ему сзади, рука все еще вычерчивает бессмысленные узоры на спине беты, убаюкивая его все ближе и ближе ко сну. «Иногда это помогает поговорить об этом, даже если ты не хочешь. Разве не ты всегда говоришь, что общее бремя — легкое бремя?» «Ноша вдвое меньше, а не легче». Сынмин поправляет его, потому что так оно и есть. Даже с контузией Сынмин остался прежним. «Рад, что ты помнишь». Чан слегка поддразнивает, не прекращая движения рук. Минхо практически слышит, как в голове беты крутятся шестеренки, как он перебирает в памяти все сказанное альфой, осмысливая и обдумывая все снова и снова. Это и неудивительно: в хороший день Сынмин часто перебирает в голове больше, чем все они вместе взятые. Это хорошая черта характера, даже если Сынмину требуется больше времени, чтобы найти решение. Обычно они хорошо продуманы и рассмотрены со всех сторон. Тихий вздох Сынмина — все, что нужно Минхо, чтобы понять, что Сынмин закончил думать о том, что его беспокоит. «Это было ужасно». начинает Сынмин. «Он сказал, что это глупо, что я думал, будто привязанность к стае имеет значение, я был бета, так что… Стаям не нужны беты». «Ты ведь знаешь, что это неправда, правда?» Чан мягко напоминает ему об этом, продолжая нежно гладить его по спине. С любовью. Боже, что они сделали, чтобы иметь альфу стаи, который так глубоко заботится о своей стае? Минхо постоянно задается этим вопросом, хотя никогда не может сказать ему об этом. Он думает, что мог бы умереть, если бы пришлось. Однако Чан знает. Он всегда знает обо всех гадких чувствах, которые Минхо испытывает к нему, к стае, и даже если он не осуждает его за это, Минхо осуждает себя. «Ты так же важен, как и любой из нас». Чанбин добавляет, получив несколько гулов согласия. Наступает тишина, и Минхо может подумать, что Сынмин уснул, если бы не его медленное дыхание, а не ровный ритм, который он принимает, когда Сынмин засыпает. Возможно, Минхо должно быть немного стыдно, что он может различить дыхание Сынмина во время сна и бодрствования, но он слишком устал, чтобы стыдиться. Сынмин тихонько вздыхает. «Я знаю». Сынмин наконец-то соглашается, хотя и не похоже, что он действительно согласен. Минхо пометил это в своем сознании, чтобы вернуться к этому вопросу и добавить его в бесконечный список вопросов, на которые Сынмин должен ответить. «Что еще он сказал?» спрашивает Чонин, вызывая у беты дрожащий вздох. «Просто…» начал Сынмин и сделал паузу, глубоко вдохнув аромат Минхо. От осознания того, что Сынмин использует его запах, чтобы успокоиться, его омега замирает. «Просто сказал, что мне бессмысленно быть в стае». Сынмин снова делает паузу, как раз перед тем, как его запах начинает превращаться в нечто мерзкое. У Минхо на глаза наворачиваются слезы, и он изо всех сил старается не обращать внимания на все более отвратительный запах. Остальные тоже должны были почувствовать его. Но никто из них не реагирует на гнилостный запах. «Минни, что случилось? Что происходит, тебе снова больно?» обеспокоенно спрашивает Чан. «Не болит». Сынмин уточняет, что в голосе его звучат эмоции, которые Минхо не может разобрать. «Он… Ты будешь злиться». пробормотал бета. Минхо ненавидит, когда его голос звучит так подавленно, так расстроенно. «Не на тебя, Сынминни». тихо говорит ему Минхо, убирая со лба волосы. Он снова наблюдает за тем, как в голове Сынмина крутятся шестеренки, очевидно, тщательно подбирая следующее предложение. «Он хотел снять мою метку. Сказал, что вырвет его». Спустя некоторое время Сынмин пробормотал. На мгновение они затихают, а потом еще на мгновение, пока не начинается ад. «Что он сделал?!» Минхо уверен, что это спрашивает Чонин, но голоса начинают накладываться друг на друга, так что он не может быть уверен. Если раньше в гнезде и были дурные запахи, то теперь, после разоблачения, они стали прогорклыми. Это высшее оскорбление для волка, да и для его стаи тоже, — нанести кому-то след от укуса. Даже прикоснуться к стайному знаку — знак неуважения к стае. Минхо даже не мечтает о том, чтобы кто-то вне его стаи прикоснулся к его меткам, которые он с гордостью носит на своей шее. Даже угроза считается вызовом, а намерение прокусить метку — основанием для открытой войны. Вырывание метки стаи, насколько Минхо понял из прочитанных историй, — одна из самых болезненных вещей, которые может испытать волк. Помимо физического аспекта, душевные переживания изнурительны и мучительны. По сравнению с ней смерть кажется детской забавой. Это боль, которая проникает глубоко в разум, выделяя для себя особое место и чувствуя себя как дома, пока она разрушает ваш разум изнутри. Полный отрыв от стаи, разорванные связи, одиночество — это все, о чем может думать ваш разум, это единственная мысль. Это агония. Даже когда стаям удается воссоединиться, они говорят, что это не то же самое, даже не близко. Это боль, которая никогда не проходит. «С этим хёном ему не отвертеться!» Джисон рычит, весь в ярости и гневе, и, честно говоря, Минхо не намного лучше. Минхо приходится нелегко, чтобы не встать, не выследить альфу и не убить его. Его омега в этот момент жаждет крови. Единственное, что его останавливает, — это бета, который сейчас находится в его объятиях. Краем глаза Минхо видит, как Хёнджин встает, а за ним Чонин и Чанбин, от них исходит гнев и отчаяние. Это видно по их позам, по тому, как они выглядят и чувствуют, что находятся на грани безумия от новой информации. Минхо и сам не уверен, что дела у него обстоят лучше. Не успевает Минхо сказать троице, что они не могут просто так выйти на улицу, с оружием наперевес и без плана, как раздается шум, который останавливает все разговоры и протесты. Сынмин вскрикивает и тянется к Минхо, чтобы не дать альфе и двум омегам покинуть гнездо. Это звучит почти по-иностранному. В каком-то смысле так и есть: Минхо никогда не слышал такого от Сынмина, но и не слышал, чтобы кто-то так отчаянно это делал, даже живя с тремя омегами. Омеги вообще редко когда выходят из себя, обычно они никогда не расстраиваются настолько, чтобы сделать это. Голос у Сынмина не очень высокий, и он слегка потрескивает, когда звучит на более высокой тональности, чем все, что они когда-либо слышали от Сынмина. Это еще больше разбивает разбитое сердце Минхо. Эффект мгновенный. Все они в той или иной степени реагируют на крики на биологическом уровне. У альф это врожденная реакция — бросить все и помочь любому члену стаи, как бы он ни нуждался в помощи. Для омег это потребность успокоиться и успокоить того, кто ранен или травмирован. Беты, как правило, находятся где-то посередине и способны сделать все возможное для товарища, зовущего на помощь. «Не надо, пожалуйста, не уходите!» отчаянно и испуганно взывает Сынмин. Его кофе пахнет прогорклым и гнилым ароматом, от которого у Минхо чуть глаза не слезятся, и он пытается осторожно оттащить Сынмина назад, чтобы тот лег обратно в гнездо. Ему не нужно так много двигаться, и Минхо начинает беспокоиться, что он может навредить себе, сам того не осознавая. «Пожалуйста, оставайся здесь, я не хочу, чтобы ты уходил!» «Никто никуда не уйдет, Минни». Минхо пытается успокоить его, обхватывая руками талию беты. «Мы никуда не уходим». повторяет он, пока Сынмин недоверчиво и испуганно смотрит на троицу, пока они медленно садятся обратно в гнездо. Минхо видит, как на них действует звук, издаваемый бетой. Они хотят найти альфу, но потребность оставаться рядом со стаей сильнее, настойчивее. По их позе видно, что они хотят только одного — подойти поближе и утешить своего бету. Нелегко держаться подальше от члена стаи, который находится в таком бедственном положении, но они должны это сделать, по крайней мере пока он не успокоится. Чан негромко разговаривает с Сынмином, забирая у Минхо бету, и шепчет ему что-то на ухо, но Минхо улавливает лишь отдельные фрагменты: в его ушах все еще звучит высокий голос Сынмина, скребущий по ушным каналам и вызывающий желание его вырвать. Он и представить себе не мог, что ему придется слышать такое от Сынмина, который всегда спокоен, уравновешен и держит себя в руках. Из всех трех омег, с которыми он жил вместе, он слышал, как остервенело ругался только один из них. Это было, когда Хёнджин был недавно представлен и отчаянно нуждался в помощи. Для Минхо это прозвучало ужасно, напугало до смерти, но это было ничто по сравнению с тем, как Сынмин кричал, как он. Альфа все еще разговаривает с ним, шепча сладкие ноты, которые, кажется, не очень-то регистрируются бетой, но он все равно попадает под низкую тягу защиты, которую альфа дает ему. Минхо видит в глазах Сынмина тот самый «плавающий» взгляд из ванной и понимает, что Чан усиленно накачивает успокаивающими феромонами. К счастью, это не опьянит его ароматом, но успокоит настолько, что он перестанет пытаться перепрыгнуть через гнездо, чтобы помешать членам стаи уйти. " — Ты в порядке, Минни. Никто не уйдет, мы все здесь. Ты в безопасности». Минхо слышит шепот Чана, а Сынмин сонно кивает. «Они хотели уйти». Мин говорит так, будто у него во рту каша. Чан лишь кивает головой и гладит волосы Сынмина, нежно целуя его в лоб. «Они все еще здесь, детеныш. Они злились за тебя, а не на тебя». уверяет его Чан. «Ты злишься?» Сынмин заикается и поворачивается так, что оказывается еще больше зарытым в грудь Чана, чем раньше. Чан принимает его с распростертыми объятиями, грустно улыбаясь. Его поза по-прежнему напряжена, как будто он ждет чего-то плохого. Если бы не жалкое состояние Сынмина, Минхо показалось бы это милым. «Не на тебя». вздыхает Чан. «Никогда на тебя, щенок». Он обещает, и вся борьба в Сынмине, кажется, вмиг улетучивается, когда он расслабляется, прижимаясь к альфе. Из него как будто выбили весь ветер, и если Минхо думал, что рыдания тяжело слышать, то всхлипывания еще хуже. Это совсем не похоже на то, что было в больнице, когда дыхание словно выбивали из него, а он не мог ничего сделать, кроме как позволить этому случиться. Теперь это просто беспрерывные рыдания. Болезненные, наполненные той же мукой, что и раньше, но Сынмин не подает признаков того, что может остановиться или хочет этого. Как бы ни было больно смотреть на это, Минхо считает, что это то, что нужно Сынмину. Слезы ничего не решат, но это не значит, что он не должен плакать столько, сколько хочет. Минхо прекрасно понимает, что если бы он прошел через половину того, что пережил Сынмин, он бы не был таким спокойным, как бета. «Все в порядке, Минни, просто выпусти все наружу». Чан нежно гладит его по спине, целуя ту сторону головы Сынмина, куда он может дотянуться. Минхо даже не осознает, что становится ближе к Сынмину, пока не коснется беты мягкими руками, а затем прильнет к спине беты так, как только сможет. «Я правда…» начинает Сынмин, его голос заглушает рубашка Чана, которая, несомненно, намокает от соплей и слез, стекающих по лицу Сынмина. «Я так испугался». всхлипывает Сынмин. «Теперь ты в безопасности, Минни…» Чан уверяет его, но Сынмин прерывает его, рыдая у него на груди. «Он собирался это сделать». Сынмин хнычет, не переставая всхлипывать. Минхо, чувствуя свою беспомощность, гладит Сынмина по спине, пытаясь успокоить его. «Я пытался сопротивляться, правда пытался. Я так боялся, что он заберет мою метку». Сынмин пытается рассказать, но получается немного коряво, и понять его становится сложнее. Но Минхо все равно продолжает. Это как удар ножом в грудь. На самом деле, если бы его ударили ножом в грудь, было бы лучше. Зная, как был напуган Сынмин, как он боялся, видя, как он снова и снова ломается, это тяжело. И не только ему, но и всей стае. Он знает, что никто из них не был бы сейчас нигде, кроме как здесь, рядом с ним, но от этого не легче. «Но он не сделал этого». говорит Минхо, пока Сынмин продолжает плакать, с каждой секундой все сильнее и сильнее. Это единственный звук, который заполняет гнездо. «Ты не позволил ему. Теперь ты в безопасности, Минни». Минхо позволяет словам пролиться на бету, давая ему почувствовать, что он говорит всерьез. Они не позволят ничему и никому снова причинить ему боль. Ничто, кроме смерти, не позволит этому случиться. «Все в порядке, Минни, ты так хорошо справился. Наш бета такой совершенный, такой сильный, правда? Ты так хорошо защищал себя и свою стаю, не так ли?» Сынмин все еще хлюпает, но слезы уже немного утихли, так как похвала, похоже, чем-то помогла Сынмину, как того и хотел Минхо. «Все хорошо, ты молодец. Давай мы пока просто позаботимся о тебе, хорошо?» Минхо тихонько воркует ему на ухо, наблюдая за тем, как бета кивает, продолжая время от времени жалобно сопеть, а его глаза все больше и больше опускаются. «Ты хочешь спать, малыш?» спрашивает Минхо и наблюдает за тем, как Сынмин медленно и вяло кивает. «Почему бы тебе не попробовать поспать?» — мягко спрашивает Чан. Сынмин, кажется, думает об этом, но потом снова кивает. «Мы будем здесь, когда ты проснешься. И если ты захочешь поговорить обо всем подробнее, когда проснешься, мы сможем, хорошо?» Сынмин полностью закрывает глаза, не успев закончить фразу. . («Что мы будем делать?» спрашивает Феликс несколько часов спустя, когда Сынмин мирно отдыхает, а в гнезде уже большую часть раннего утра царит благословенная тишина. Возможно, это как-то связано с тем, что Минхо оглядывал всех, кто осмеливался говорить тише шепота в радиусе пяти метров от Сынмин. Ну, «оглядывать» — это еще мягко сказано, он не был злым, просто осторожным. И он прекрасно понимал уровень их голосов, которые часто разносились по всему общежитию. По крайней мере, он не рычал на них. Много. Младший альфа прижимается к Минхо, пытаясь незаметно подобраться к Сынмину, омега уверен. «Я не знаю». Минхо честно отвечает, наблюдая за медленным, но ровным дыханием беты. Его губы то и дело подрагивают, как у щенка. «Мы ничего не можем сделать, кроме как помочь ему». «Как?» Феликс почти хнычет. «Это несправедливо по отношению к нему, этот засранец не может остаться безнаказанным». «Мы ничего не можем сделать, Ликси». Минхо вздыхает, а Феликс опускает руки. Они ничего не могут сделать. Они не могут сообщить о нем, не могут преследовать его, ничего нельзя сделать по закону. Они просто оставили все как есть. Впрочем, Минхо не очень-то умеет пускать все на самотек).