Акт пятый
10 мая 2025 г., 17:19
Дым прожигал легкие почти насквозь. Каждая затяжка ощущалась как необходимость, расслабляя напряженные плечи и на время забирая с собой тяжелые мысли. Повезло, что моя пачка все-таки нашлась почти нетронутой на дне портфеля. К концу подходила уже вторая сигарета, но я курил все так же жадно, до фильтра, стараясь выдыхать дым сразу в окно. Теперь пальцы уже привычно пропахли табаком, да и сам я, наверное, был похож на ходячую пепельницу. Обычно, такое никому не нравилось, да и мне самому было не очень приятно, но сейчас единственное, что могло привести меня в чувства, были именно сигареты.
— Ты опять куришь? Это же запрещено, — Эд вошел в комнату, поморщившись от запаха дыма. Никогда бы не поверил, что такое возможно.
— Да ладно тебе, — стряхивая пепел, проговорил я. Сейчас мне точно было не до Выграновского. Нервы хотелось успокоить, а не напрягать мозг очередными проблемами.
— Нет, Антон, прошу тебя, убери сигареты, — уже почти настаивал Эд. Быть такого не может. Я тихо рассмеялся, даже улыбаясь, но весело мне, конечно, не было. Это больше было похоже на защитную реакцию, и уж лучше пусть стресс выйдет так, чем каким-нибудь другим образом. «Лев против» только взглянул на меня напряженным взглядом, и ведь повезло еще, что не полез тушить все огнетушителем — привлекать внимание сейчас хотелось меньше всего.
— Да когда ты таким набожным стал? Раньше пил, как в последний раз, матерился, как сапожник, и курил назло каменде. А сейчас? Просто картинка, не живая. Что с тобой стало? — Эд стал слишком правильным. И нет, меня раздражало не это. Больше всего меня бесило то, что я смотрел на Выграновского и видел в нем последствия своих же ошибок. Как у меня из такого крутого парня с глубокой душевной конструкцией получилось сделать бездушного робота, готового подчиняться абсолютно всем правилам? А если ему сказать, что за прыжок в окно половина экзаменов засчитываются автоматом, он повинуется? Так стало бы намного легче.
— Не понимаю о чем ты. Я всегда таким был, — ну конечно, он действительно всегда таким был. В этой реальности. А в моей Эд все такой же веселый и прикольный. Интересно, эти две вселенные параллельны друг другу, или у меня уже совсем крыша едет? Если бы Выграновский когда-нибудь встретил эту версию себя, то подумал бы, что мешать крепкий алкоголь с шампанским было плохой идеей.
— Нет, ты раньше жил, горел собой, любимым делом — татуировками. А сейчас что… — наверное, этот Эд даже не знает что такое татуировки и никогда не держал в руках тату-машинку. Никогда не думал, что скажу это, но я скучал по рисункам Выграновского, они дополняли его, придавая свою изюминку, а без них он уже будто и не был собой. Хотя, конечно, если нанести татуировки на эту версию Эда, вряд ли что изменится в нём самом.
— Антон ты в последнее время какой-то странный, — если я просто странный, то мир вокруг меня вообще сумасшедший. Но я по-прежнему был в меньшинстве, поэтому, вероятнее всего, в психушку поехал бы именно я. Найти палату для одного человека гораздо проще, чем для восьми миллиардов. Хотел бы я, конечно, посмотреть на это.
— И Ира туда же. Она же тебя отшила, — делая очередную затяжку и выдыхая дым проговорил я. Кровь закипала, я нервы были на пределе. Я просто устал. Устал от всего, что творилось вокруг меня. Все крутилось, доставляя лишь больше проблем, а ответов становилось все меньше с каждым вопросом, которые росли в геометрической прогрессии. Да уж, математика действительно пригодилась в жизни — я могу хотя бы примерно измерить весь уровень пиздеца, который меня окружал.
— Антон, успокойся, — он, зачем-то, пытался привести меня в чувства, но я был абсолютно спокоен. Я будто почти за секунду стал равнодушен ко всему этому миру вокруг меня. Нет, не миру — ошибке. Я не мог считать его чем-то живым, он был моим нежеланным ребенком, который приносил лишь проблемы. Интересно, на что способен человек ради исправления своих ошибок? А если до исправления так и не доходит, и получается внести лишь больше хаоса в погоне за, якобы, легким решением всех проблем?
Эд раздражал одним лишь своим присутствием, новость об Ире все еще не укладывалась в голове, а поголовное сумасшествие всех вокруг только усугубляло ситуацию. Еще одна затяжка, а вдруг хоть она поможет?
Интересно, смог бы я привыкнуть к этой реальности ради спасения жизни одного человека, понятно какого, и стоит ли эта одна спасенная жизнь жизней моих друзей? Я всё ещё верил, что да, потому что я был трусом, и готов был это признать.
— Ты будто имитация… — говорил я совсем чужие слова своим же ртом. Вот она — предсказуемая жизнь, которую можно настроить, изменить, но в чем тогда смысл? Почти как играть в игру, на которую ты уже посмотрел прохождение — не интересно и скучно, но зато правильно и без ошибок.
— Думаешь, мне это не надоело? Быть за все ответственным, рвать жопу ради успеваемости. Я давно хочу все бросить, но просто не могу.
Я оглянулся, смотря через плечо на поникшего вмиг Выграновского. Кажется, эта реальность все-таки не просто имитация. Неужели я смотрю на все так поверхностно, что даже не заметил, что даже тут люди могут что-то чувствовать и испытывать переживания. Все вокруг казались мне лишь картонными копиями настоящей жизни — пиратская игра, в которой немного лишь поменяли сюжет или персонажей, чтобы не попасть в авторские права. И все это только усиливало ощущение одиночества. Я никому не доверял, боясь, что доверять просто некому. Но вот, когда передо мной раскрывает душу другой человек, я просто не могу стоять в стороне — это задевает и меня.
— Почему? — сигарета почти кончалась, но я упорно продолжал втягивать дым, я упорно продолжал вытягивать из Эда хоть что-то, хоть какую-то живую часть его картонной души, сам не понимая, что мой мозг лишь хочет наполнить всё вокруг смыслом, и цепляется за каждую мелочь, которая может хоть как-то охарактеризовать людей рядом. Боже, как же со стороны это выглядит невыносимо жалко и просто отвратительно. Но я всё ещё продолжал пытаться.
Он замолк на пару секунд, не говоря ничего, пока я даже отвернулся, чтобы его не смущать, смотря в окно, и боже, даже этот вид напоминал об Арсении. Конечно, внешне улица ничем не отличалась от той, которую я из этого же окна видел пару недель назад, за исключением разгорающейся осени. Вот только это была просто оболочка, все внутренности давно прогнили и не имели ни капли индивидуальности. Как я мог раньше этого не замечать? Это мрачное дерево с опавшими листьями ещё тоже, или уже другое? А эта лавочка? А люк? Вдруг он волшебный, и если я в него провалюсь, то смогу попасть обратно к себе домой, где всё совсем просто и беззаботно. Вот только мимо него за последние полчаса так ни разу и не пробежал кролик, которого я так отчаянно ждал.
Считал ли я теперь себя богом, который хоть как-то действовал, что-то менял? Нет. Я считал себя неудачником, решившим, что он имеет право что-то менять, очевидно, не в лучшую сторону. Зачем я только тебя послушал?
— Не знаю. Боюсь, — пожал он плечами.
Нет, только не привязаться к этой реальности. Если я увязну в ней слишком надолго, то уже привыкну, и никогда не верну все на свои места. Чем дольше я здесь нахожусь, тем дальше я был от своего дома, от самого себя. Мои друзья были частью меня, мой дом был частью меня, город, в котором я вырос, город, в котором я живу, магазин, в котором покупаю сигареты, автобус, в котором слушаю музыку — все это часть меня, это сформировало меня как личность, как человека. Что будет, если все это отнять? Я сойду с ума, или привыкну, но вечерами буду вспоминать о прошлом, грустить у телевизора и пить четвертую бутылку пива за вечер? Нет, нужно бежать, пока меня не затянуло слишком сильно в эти зыбучие пески иллюзии оазиса.
— Настоящий Эд ничего не боялся.
Выкинув оставшийся фильтр прямо в окно, что обычно делал редко, я прошел мимо Выграновского, выходя из комнаты и оставляя его одного. Он так и не сказал ни слова.
На пары я не иду, мне нужно было проветрить голову, так что я еще долго гулял, все больше убеждаясь в том, что все вокруг меня было словно чужим. Даже продавщица в ларьке рядом с университетом, которой все студенты делали выручку на сигаретах, была другой. Нет, конечно, она все еще женщина средних лет, а я все еще студент того же университета, что и был раньше. Солнце все такое же нихуя не яркое, а люди все так же куда-то спешат. Вот только нет чего-то, к чему я привык. Возможно, если бы я однажды проснулся в этой реальности, совсем не помня то, что сам же и натворил, то даже ничего бы и не заметил. Нет, конечно, нашел бы пару несостыковок, но не предал бы им значения, и так бы и продолжил учиться, существовать, устроился бы на работу, выживал бы как мог. Но я все еще помнил свою ошибку. Зачем только я во все это полез? Теперь в любом случае на мне будет висеть одна загубленная жизнь, если все получиться исправить. Даже две — моя тоже считается. Спасти, чтобы потом отнять? Звучит сомнительно, но жить теперь с этим придется.
Я думал о том, что изначально попал в позицию плохого человека — если бы я не вмешался, если бы не спас, то точно бы не простил себе. Поэтому вмешаться пришлось, и придется еще раз, чтобы все вернуть.
Я не заметил, как начался дождь, так что до общаги пришлось почти бежать, чтобы не промокнуть основательно. Однако у меня все равно это получилось так себе, поэтому заходя в помещение я был насквозь мокрым, даже волосы пришлось отжимать. И почему я не взял зонт, если видел еще в окно, что на улице тучи? Ну да, точно, Ира тоже говорила не вмешиваться, но я все равно все сделал по-своему.
— Боже, что с тобой? — у входа стояла Олеся, видимо о чем-то беседовавшая с вахтершей, но как только она увидела насквозь мокрого меня, ее внимание тут же переключилось.
— Последствия долгих сомнений, — зачем-то ответил я, надеясь, что это хоть немного похоже на шутку. Но нет, это было слишком горькой правдой, на что Олеся только оглядела меня еще раз, будто ей и первого раза не хватило. Наверное, только какой-нибудь мазохист сейчас мог смотреть сейчас на меня с наслаждением, иначе никак не описать мой ужасный вид, даже я сам побоялся взглянуть в зеркало у входа.
— Молодой человек, уходите поскорее, под вами уже лужа! — наверное, зря я все себе придумал — не изменилась только вахтерша. Я начал топтаться на месте, не зная что мне делать — если я сейчас сдвинуть хоть на миллиметр, то за мной будет огромный мокрый след из надежд и несбывшихся желаний.
— Пошли, — проговорила девушка, хватая меня за руку и ведя к комнатам. Я покорно шагал за ней, стараясь наступать на носочки, но даже это не очень-то и помогало — я везде после себя оставлял только хаос, который в последствии ложился на плечи других людей.
Олеся поднялась на этаж выше, к комнатам девочек. Раньше я бывал тут часто, из-за того, что Ира не могла даже видеть Эда, а будь она в моей комнате, ей пришлось бы с ним еще и разговаривать, не дай бог. Я тут уже даже освоился, и девочки привыкли меня видеть, зовя Антониной. Интересно, в этой реальности прозвище еще осталось? Не то чтобы оно мне нравилось, просто теперь я будто стал для всех чужим, и все никак не мог привыкнуть к новым правилам. Я не знал как теперь девочки отреагируют на мое присутствие на их этаже, но раз Олеся сама меня сюда притащила, значит она уж точно против не была, что уже радует.
Она завела меня в свою комнату, давая сухое полотенце. Пока я пытался впитать лишнюю влагу хоть как-то, что получалось из рук вон плохо, Олеся притащила откуда-то стул, из самого дальнего угла комнаты, и поставила его рядом со своей кроватью. Я еще не успел сесть, как она уже держала в руках карты таро, перетасовывая их.
— Олесь, может не надо? — я слабо верил во всю эту эзотерическую чушь, поэтому и расклад на картах таро сейчас мне казался самой бесполезной вещью, особенно, когда на горизонте маячил теплый душ, согревая одним лишь напоминанием о себе.
— Да по тебе же видно, что надо, ты себя видел? Одно сплошное сомнение, — нет, я себя не видел. Я брезговал зеркалами в последнее время, особенно после последнего, не очень приятного сна. — Да и мне тоже надо попрактиковаться.
Я решил, что возражать — себе же хуже. Да и к тому же, мало ли, кем там Олеся была по родословной — проклянет еще, а мне потом ходи до скончания дней жабой, ищи принца. Поэтому я старался не мешать процессу, все еще аккуратно, почти бесшумно промокая полотенцем волосы. Мыть у девочек полы потом тоже не очень хотелось, так тем более собой.
Олеся раскладывала передо мной карты, долго в них вглядываясь, беря все новые и кладя их к предыдущим. Потом она снова взглянула на меня оценивающим взглядом, под которым я успел сжаться до основания — почему-то мне казалось, что она видела меня всего насквозь, от чего неприятные мурашки холодили кожу. А если она все узнает, что мне тогда делать? Нет, такое вряд ли может быть, Олеся же не умеет читать мысли, так ведь? Однако я совсем забыл про своё лицо, на котором и без силы мысли сейчас можно было прочитать что угодно, а особенно страх. Страх все потерять, страх всё испортить, страх неизвестного.
— Ты что-то скрываешь, — она продолжала смотреть то на меня, то на карты, а на ее лице отражалась задумчивость. Неужели, она действительно что-то видела в этих картонках, а не придумывала всё на ходу. — Боишься, что об этом кто-то узнает, поэтому и не доверяешь мне.
Нет, это просто совпадение. Обычные карты не могут предугадать такое. Все дело в антураже и хорошем воображении девушки, но не больше, правда ведь?
Олеся встала с кровати, что-то остервенело ища на письменном столе. Вернувшись, я увидел в ее руках раскрытый канцелярский нож. Неужели она все поняла? Я смотрел на нее с опаской, пока она проводила им по ладони. Меня аж бросило в дрожь — зачем?
— Ты всегда так делаешь? — спросил я, пока Олеся откинула нож в сторону и взяла меня за руку. Я видел, как красная жидкость медленно собирается в области пореза. И я не боялся, что могу испачкать одежду, ее уже не спасти — я боялся того, что так и не помыл руки, но, однако, девушку уже было не остановить. Если бы такое было возможно, то у неё бы уже давно открылся третий глаз, который умеет читать мысли, и тогда мне точно конец. Хотя, вдруг в этой реальности третий глаз это норма?
— Нет, только когда вижу, что что-то действительно серьезное, а не приворожить суженного-ряженного. И расслабься, просто поверь мне, — Олеся снова заглянула в карты, но уже не так серьезно, а немного спокойнее, что ли. Пока мне было уж точно не спокойно. Я пытался хоть как-то жить нормальной жизнью, ни во что не влипать, и вот сейчас я чувствовал себя так, будто принимаю обряд жертвоприношения, причём жертва не я, а моё разыгравшееся воображение.
Почему-то мне вспомнилось, что у Софии Федоровны тоже был шрам на этом самом месте. Выходит, Олеся потомственная гадалка? Верить от этого больше я, конечно, не стал, но заметно расслабился в руках девушки, стараясь ей не мешать. Мне уже некуда было спешить. Нет, конечно, меня все еще терзали мысли о том, что надо все исправить, и что я прямо сейчас должен сделать хоть что-то, но, когда я вспоминал о том, что придется отдать в обмен на прежнюю жизнь, становилось не по себе. Как я должен был решить человеческую судьбу, когда даже от вида капли крови на ладони мне стало тошно? Это все еще не укладывалось в моей голове.
— Ты что-то плохое сделал, прям очень, — говорила девушка, только нагнетая и без того ухудшившуюся обстановку. Мне стало совсем тошно. — И теперь хочешь все вернуть назад, но тебе кто-то мешает.
Понятно кто — я сам. Вечно сам себе мешаю, все порчу. Как только я смог дожить до своих лет? Загадка. Что, если поступить гораздо проще: вернуться на двадцать лет назад и уговорить одну женщину никогда в жизни не заводить детей. Тогда больше не придется ничего решать и все вернется на свои места. Нет меня — нет проблем.
— Это какая-то девушка, голубоглазая, — заключила Олеся.
— Девушка? — почти усмехнулся я. Вот в этом и вся эзотерика — в цвет глаз Олеся, конечно, попала, но мало ли, сколько таких девушек на планете. Тем более, что Арсений не очень похож на представительницу женского пола.
— Да, что-то не так? — нахмурилась Олеся. Кажется, я помешал ей, потому что взгляд ее стал тяжелее.
— Ты уверена? — уточнил я, будто давая Олесе намек, что она немного далека от правды.
— Ну да. У тебя выпал туз кубков, — продолжала Олеся. — А это, между прочим, чувства, эмоции.
Чувства и эмоции действительно были, что очень сильно мешало. Хотя нет, даже если бы я этого человека совсем не знал, проще бы не стало — мне все еще предстояло отнять чью-то жизнь, чтобы вернуть все на места, что было просто отвратительно. Я чувствовал себя самым ужасным преступником — таким, который точно не сможет все сделать тихо и без следов.
— Тебе нужно действовать, сейчас очень хорошее для этого время, — Олеся по-прежнему всматривалась в карты, хоть я уже никакой надежды на них и не имел. — Главное начать, а потом все по ходу разрешиться. Так что не переживай, все получится.
Мне бы очень хотелось в это верить, очень хотелось, чтобы все разрешилось само собой. Однако я все еще не верил ни в карты, ни в удачу, ни в самого себя.
— Спасибо, — даже немного улыбнулся я. Мне хотелось поблагодарить девушку не за ее знания в картах, не за расклад, а за поддержку. За такое простое, но нужное «все получится», когда я даже сам в этом не уверен.
— Да не за что. А что случилось вообще, если не секрет? — загадочно улыбнулась Олеся, собирая карты и складывая их обратно в коробочку.
— Секрет, прости, — попытался я сказать мягко, чтобы не обидеть девушку, но та все равно немного надула губы.
— Молодой человек, уходите поскорее, под вами уже лужа! — таким же противным голосом, как и вахтерша совсем недавно, проговорила Олеся, на что я даже рассмеялся.
Жалко, конечно, что в этой реальности Олеся почти не занимается любимым делом, ей так идут эти карты, загадочность. Стоит вернуть все назад и ради нее тоже. В принципе нужно все вернуть назад.
Еще раз сказав Олесе спасибо, я вышел из ее комнаты, пытаясь поскорее дойти до собственной, чтобы принять душ и не попасться на глаза другим девочкам. На данный момент я производил впечатление мокрой крысы, не более.
После душа стало намного легче. Я будто смыл с себя всю тяжесть, включая последние сомнения и нерешительность. Я должен был все вернуть назад, несмотря ни на что. Даже если придется снова вмешиваться в ход, теперь уже неправильной, истории. Поэтому после душа я сразу же отправился в уже знакомую комнату, где теперь меня точно всегда ждали, хоть я и не знал, с чего начать.
Мне открыл Журавлев, совсем уставший и явно уже не ожидавший гостей. Он смерил меня вопросительным взглядом, ожидая ответа на немой вопрос.
— Поз тут? — только спросил я, чтобы не напрягать Диму еще и лишними разговорами.
— Не в библиотеку упер. Сказал, что-то важное, — зевнув, проговорил Журавль. — Просил тебя зайти, кстати.
Создавалось впечатление, будто Поз знал, что я все равно к нему вернусь, когда остыну. Что ж, так оно и было. Теперь я был готов к разговору, вот только не уверен, что он продлиться слишком долго — возможно, меня стошнит гораздо раньше, чем мы придем к какому-то более-менее адекватному ответу. Боже, о какой адекватности вообще может идти речь, если я собираюсь убить человека?
— Понятно, спасибо, — я хотел дойти до Поза как можно быстрее, пока мотивация от слов Олеси и остальной пыл не пропали, иначе я точно уже никогда не решусь все изменить.
— Кстати, как там ваше исследование? — вдруг уточнил Журавль.
— Какое? — я совсем не понимал о чем он меня спрашивал, но очень спешил в библиотеку.
— Ну, про сны? — он выгнул бровь, и я понял, что веду себя неподобающе нашей легенде, но нет, я просто забыл! Опять я все порчу. Где же Поз, который вовремя толкнет меня, чтобы я просто закрыл свой рот?
— А. Нормально все, продвигается, — кратко заверил я, и, махнув на прощание рукой, тут же свернул к библиотеке. Журавль все еще удивленно смотрел мне вслед. Наверное, он уже что-то начал подозревать. А все ли Олеся, что увидела в картах, рассказала мне? Вдруг она уже набирает номер полиции, а Журавлев с ней в заговоре? Напоследок, перед тем как свернуть к лестнице, я еще раз обернулся на Журавля, ожидая увидеть его в дверном проеме следящим за мной, но он уже закрыл дверь.
Долго искать Поза не пришлось, а вот подбирать слова было сложно. Что я ему скажу, когда так некрасиво ушел в тот раз? Нет, конечно, Поз все поймет, но мне все равно было неловко, и, скорее, даже стыдно. Но я вмиг отбросил все эти мысли — почему мне должно быть стыдно за то, что я боюсь убить другого человека?
Зайдя в ту самую небольшую комнату, которая была открыта, я тут же увидел Диму, который сидел за компьютером и во что-то внимательно вчитывался. Он даже не обратил на меня внимания, кажется, и так поняв кто к нему решил зайти в такое время.
— Ну как? — только и спросил он, продолжая во что-то вчитываться. Иногда я завидовал хладнокровности Димы и его способности к рациональному мышлению. Конечно, это было определенным плюсом во всей этой ситуации, однако, он по-прежнему порой меня пугал своей уверенностью.
— Кажется, я готов, — сказал я так, будто отправляюсь на Луну, или даже просто переезжаю в другой город. Но нет, я был готов покуситься на жизнь близкого мне человека ради моих друзей. Уж лучше бы я улетел на Луну, тогда из всех проблем меня волновало бы только что суп из тюбиков закончился и что в космосе не ловит Интернет.
— Если тебе так проще, то думай о том, что ты просто возвращаешь все на свои места, так, как и должно быть, — повернувшись наконец ко мне проговорил Дима. Я бы мог с ним согласиться, но образ Арсения все еще не выходил из головы. Нет, так не должно быть, он не должен умереть снова.
Я только слабо кивнул, но Поз все равно принял это за ответ, отчего мне стало даже легче — я не мог выдавить из себя и слова.
— Исходя из твоего описания я узнал, что завтра он встречается в кафе с директором театра, чтобы осудить его роль, это твой шанс, — снова вчитываясь в текст на компьютере проговорил Дима, пока в моей голове что-то щелкнуло от воспоминаний.
— С директором можно договориться, — тут же продолжил мысль я, словно завороженный. Все это уже было. — Надо только найти его заранее и написать записку с конвертом денег. Он отравит Арсения.
— Быстро ты придумал, — даже немного удивился Поз, выгнув бровь.
— Видел в каком-то сериале, — если, конечно, мою жизнь можно было назвать сериалом. Скорее какой-то цирк.
— Нам нужны деньги того времени, — тут же поддержал идею Дима, на секунду задумавшись. — Я видел в университетском музее тысячу рублей тысяча девятисотого выпуска.
— Пойдет, — я, почему-то, даже не задумался о том, что мы оценили чью-то жизнь в тысячу рублей. — Но как их достать?
— «Одиннадцать друзей Оушена» смотрел? Здесь этого фильма не существует. С меня перчатки и ключи от музея, с тебя не испортить все, — тут же предложил Дима.
— По рукам. — согласился я. — В Википедии правда написана такая мелочь из его жизни?
— После этой мелочи он стал узнаваемым актером и его стали приглашать на новые, более известные роли. Он рассказывал об этом в одной газете.
Вот оно как.
***
Конечно, никто в такое время пускать нас в музей не хотел. Поэтому Дима выпросил ключи у охранницы под предлогом того, что нам срочно нужно доделать доклад по истории. Наконец-то пригодилась моя специальность, и я в красках расписал каким жестоким бывает Сергей Георгиевич, если не сдать работу в срок. Только тогда женщина над нами сжалилась и дала ключи, с наказом вернуть до отбоя. Зайдя в музей, я почувствовал схожую атмосферу с библиотекой — уровень посещаемости ниже уровня собравшейся тут пыли. Я огляделся вокруг, вглядываясь в незнакомые мне экспонаты — я никогда не бывал тут ранее, и даже не думал, что захочу пойти по своей воле. — Ну и где ты ее видел? — спросил я, надеясь как можно скорее покончить с этим. Мне все еще было противно от того, что мы собирались сделать, но это было единственным шансом. — Да вот она, — надевая перчатки, Поз указал на бумажную купюру, которая была на выставке, посвященной какому-то очередному юбилею. Как только она вообще сохранилась? Конечно, она выглядела не в лучшем виде, но это все равно было для меня загадкой. — Думаешь, не заметят? — купюра лежала на довольно видном месте, из-за чего страх быть пойманными только усиливался. На мой вопрос Дима аккуратно достал из кармана точно такую же купюру, и лишь приглядевшись, я понял, что она была распечатана. — А это разве не фальшивомонетничество? — моим вопросам не было конца, но я действительно переживал. Это Диме еще повезло, что я не спросил зачем ему перчатки, ведь вряд ли в универе в принципе заметят эту пропажу. А потом и сам догадался, что если кто-то отнесет эту купюру в полицейский участок, и через какое-то время это дело все же смогут расследовать при помощи отпечатков пальцев, то, конечно, вряд ли что-то вообще найдут. Но если все же каким-то образом поймут, что отпечатки были сделаны на сто лет вперед, то ситуация будет очень странной. Нас обвинят в убийстве, совершенном задолго до нашего рождения. — Ну мы же не покупаем на нее ничего, — продолжал говорить Дима, пока подменял купюры местами. — А на выставке может быть и не оригинальный экспонат, а его фотография. Я решил согласиться с Димой, да и к тому же это было в моих же интересах. Он аккуратно переложил купюру в папку с каким-то левым докладом, чтобы у охранницы точно не возникло вопросов. — Что это? — я вглядывался в большие фотографии, которые висели на самом видном месте. — Восстание у Белого дома, — закончив с подменой купюр, Поз встал рядом со мной, тоже рассматривая фотографии. — Вместо расстрела было восстание. Люди были недовольны консервативной политикой императора: была жестокая цензура, многих ссылали просто за слова. Тогда почти свергли монархию, но у них так ничего и не получилось. — То есть, все равно получилось, как в Советском Союзе? — нахмурился я. — Вроде того, — пожал плечами Дима. — Ты сделал слишком много, а история все равно хочет вернуться в правильное русло, вот только это займет гораздо больше времени, чем все исправить самим. Я всматривался в людей у здания Белого дома, в их лица, запечатленные на фотографии на века. Неужели, это все из-за меня? Всего лишь одно событие перевернуло всю мировую историю с ног на голову. — А если я опять все испорчу? И, ну, назад уже не получится вернуть? — я боялся смотреть на Диму, поэтому не отрывал глаз от фотографии, хоть она тоже будто смотрела на меня укоризненно: «Смотри, что ты наделал! Откуда только у тебя руки растут? Не умеешь — не берись!» И я чувствовал себя маленьким ребенком, который разбил какую-то тарелку, пока вытирал посуду, и мама его ругает. Только я уже не маленький, а разбилось что-то крупнее, чем просто тарелка. Я же просто хотел как лучше. Я не знал, что получится так. Я просто хотел помочь. — Антон, у тебя все получится, — тут же разуверил меня Поз. — Просто будь немного аккуратнее. Как я мог быть аккуратнее, когда мне предстояло сделать такое? Я решил просто представить, что не убиваю человека, а восполняю баланс и расставляю все на свои места, и смотреть на фотографию вдруг стало немного проще. — Пошли, уже скоро отбой, — Дима похлопал меня по плечу и направился к двери. Когда мы закончили в музее, дело оставалось за малым — написать записку и сложить все в конверт, который мы сложили сами из листа какой-то очень старой книги, так как все современные конверты сильно отличались. Сложнее всего было с запиской — опять же пришлось вырезать буквы из старых книг и газет, так что в ход шло все, что мы могли найти. Пришлось постараться даже над клеем и погуглить, чем его заменяли сто лет назад. Когда работа была закончена, отбой уже давно наступил, так что мы поспешили в свои комнаты как можно тише. — Может снова ляжешь на мою кровать? Хочу еще понаблюдать за тобой, — предложил Дима, так что я согласился, потому что видеть Эда все еще не хотелось. Все было по той же схеме — сказать Журавлю, что в прошлую ночь попасть в осознанный сон не получилось, так что мы будем пытаться до тех пор, пока все не выйдет. До тех пор, пока я все не исправлю. Ложась на чужую кровать, я испытывал дискомфорт не от того, что она чужая, а от того, что мне предстояло сделать. Конверт даже через одежду жег кожу, словно холодное оружие, которым я покушался на жизнь другого человека. Нервы были на пределе, и я еще какое-то время ворочался в кровати, пытаясь заснуть. Пока, наконец, у меня не получилось.
