Домой, в тепло твоих объятий

      У всякого на свете должен быть свой дом. Место, где можешь открыться, где чувствуешь свободу; — чувствуешь себя самим собой. Место, где тебе не нужно закрываться, стыдиться себя. Где тебя всегда ждут. Как говорится, "В своей норе и мышь себя львом чувствует". Такое место обычно и зовут домом. Но у всех ли оно есть? Все ли места, где ни поселится человек или зверь, могут зваться домом? Во всех ли таких местах хозяевам открыты все двери или их в любой момент могут запросто выгнать, оставив несчастные души без пристанища? Может ли такая душа найти кров вновь и долго ли в нем пробудет?       В пору когда на улицах раздробленного осеннего города пировала госпожа Песочная Язва, Артемий не изъявлял никакого желания возвращаться в отчий дом. Риски оставить страдающих людей без помощи по собственной неосторожности были и без того безумно высоки. Игра не стоила свеч, отняла бы слишком много драгоценного времени, предательски вытекающего песком в часах. К тому же «столичный гость», постоянно контролирующий это место как источник заражения, не дал бы проникнуть внутрь ни единой душе ни под каким предлогом. Посему Бурах старательно игнорировал всякие мысли о посещении родного гнезда, только по исключительной необходимости и после обсуждения с коллегой позволял себе войти в оскверненное пристанище. Никак иначе. Пока не будет побеждена болезнь.       И, все же, в любой момент решения могут поменяться, повернуться флюгером в другую сторону, как подует нужный ветер перемен. Сразу после страшных двенадцати дней агонии города, когда хворь растворилась как тень на рассвете, а жизнь вернулась в прежнее русло и потекла подобно доброму Горхону, Артемий пришел к выводу, что от своего же дома отказываться глупо. В мастерской жить – совсем себя не уважать: холодно, тесно, сыро, каждый обнаженный кирпичик в стене пропах кровью и смертью. А когда перед глазами буквально проплывают образы и события, что пришлось здесь пережить, все оставшееся упрямое желание пропадает. Поспать пару часов на топчане, отдохнуть от изнуряющей работы это одно, но просыпаться так каждый день без возможности выбрать местечко получше — совсем другое. Не таким он представлял себе свое пристанище. А ведь к нему же еще и сиротки прибились несчастные, им втроем будет еще теснее в Машине. Так, в семейный дом пришлось вернуться. Перенести туда самое нужное, порядок навести (с детишками было проще и веселее) и тогда, спустя несколько дней после конца Второй Вспышки, дом Бурахов уже никак нельзя было назвать «молчащим».

***

      Вечерние улицы Города-на-Горхоне залил робкий закатный свет. Тонкие лучи уходящего за горизонт солнца пронзают душный, наполненный пылью, воздух золотистыми стрелами. Пушистые сизые облака лениво плывут по голубому небосводу, становившемуся постепенно все розовее, собирая остатки солнечной позолоты на свои мягкие бока. Вокруг душно и подозрительно тихо, словно город и впрямь вымер. Словно всех его несчастных обитателей выкосила проклятая зараза. И, все же, он был жив. Это ощущается нутром, слышится внутренним слухом каждый голос в домах и полупустых двориках. Женский, мужской, детский, даже нечеловечий. Все в городе говорит, и каждый из голосов — о чём-то своем.       Очередной вечерний обход подходит к концу. Вынужденной ежедневной мерой он стал сразу после очистки города от всех возможных источников заражения. Следовало быть внимательнее, проверять всех, особенно — тех, кто был в группе риска. Список таких горожан уцелевшие медики составили вместе — для большей полноты картины. То, что не видит один, уже заметил другой. Услышал, узнал, обдумал. Так было быстрее и проще выполнять свои обязанности. Хребтовка встретила менху тихим посвистыванием ветра в печных трубах, веселым детским смехом на излюбленных местной малышней игровых площадках, прятавшихся в некоторых дворах, чуть слышным хрустом подмокших листьев на дороге. Мост через Жилку в Утробе далеко, оттого Артемий решил, все же, пройтись чуть сложнее и дойти до моста в Ребре. Торопиться ему некуда и незачем. Вокруг было тихо и мирно, даже по ночам стало спокойнее, стоило эпидемии подойти к концу, а дети дома не пропадут без него лишние полчаса. Захотелось хоть чуточку вспомнить то время, когда он еще был ребенком и они с друзьями вместе носились по этим улицам. Вот тут воровали в саду чьи-то сладкие яблоки, вот там прятались от проливного дождя, а вот тут, под забором у Управы, закопали какой-то тайничок, что наверняка уже нашли и растаскали теперешние детишки. Ну и пусть. Не жалко. Им только в радость было отыскать этот «древний клад», а сейчас таких по городу было не счесть. Продолжают их дело малыши можно сказать.       Быстро душный розовый вечер сменился мрачной черной ночью, незаметно проходя сумерками мимо взора людей. Будто вмиг закрыла своими гигантскими крыльями луну и звезды в небе огромная страшная птица. Осенний ветер крепчал, становился холоднее, злее, воздух наполнился влагой. Кажется, собирался дождь. В этот момент Артемий сильно пожалел о своем решении, принятом из глупой ностальгической прихоти. — Ну и темень. Вот Шабнак меня дернула круги наворачивать…       Фонари на улице все никак не хотели включаться, потому освещать себе дорогу пришлось собственной лампой. Благо коробок с парой спичек завалялся в кармане. Его гаруспик не вынимал из рабочего комбинезона даже тогда, когда потребность в спичках стала меньше. Суок его знает, что опять стрястись может. Осторожность и предусмотрительность в их неспокойное время важны даже в таких мелочах, как вещи в карманах или под рукой на столе. Чирк! Тусклый свет керосинового фонаря осветил крохотный кусочек улицы вокруг себя, отгоняя прочь густую липкую тьму. Ни в какое сравнение не пойдет с уличными, но жаловаться не имело смысла. И времени тоже не стоило       Не успел Артемий и пары шагов пройти, как вдали ему показался силуэт. Темень почти непроглядная, разглядеть, что за чучело разгуливает по улицам и не привиделось ли оно ему вообще, у гаруспика не хватало возможности. Чуть поразмыслив, он решился проследовать за фигурой в темноте. Все равно, вроде как, идет в том же направлении что и он. Выглядела фигура объемной, двигалась вперевалку, медленно и неуклюже, — утке будто подражает. Сверху, чуть выше места, где должна была быть голова, еле виднелись кончики всклокоченных вихров. Уж больно знакомыми показались они менху, потому шаг его стал резче. На его удачу, звуки тяжелой поступи приглушил громкий вой ветра. Хорошо так глушил, аж самому было еле слышно стук подошв поношенных армейских ботинок о брусчатку, мостившую дорогу.       Тень преследуемого становилась все ближе. Бурах не спутал и это действительно был человек, медленно шедший перед ним странной походкой. И вот, преодолев остаток дистанции, он грубо схватил гуляку за плечо и поднес к лицу фонарь, наверняка ошеломив и ослепив того — Стой! Кем будешь? Куда собрался?       Схваченный пискнул как крыса, быстро закрываясь руками от внезапного света в лицо и от возможных ударов по нему же. Ладони в перчатках и пальцы в песчаночных рубцах — первое, что менху смог разглядеть. Следом бросились в глаза плотная серая фуфайка, в некоторых местах прорванная до ватной начинки, и рыжие всклокоченные волосы. Уже после стало заметно лицо, левая половина которого оказалась изуродованной теми же рубцами, что и пальцы. — Пусти! Я в глаза ничего не видал, ничего не творил и не вынюхивал! Как честный человек по свету хожу! Пусти, браток, грех на душу не бери! – визгливый голос и воровской говор окончательно выдали личность гуляки с потрохами. Хотя, не то, чтобы Артемию были нужны были конкретно его потроха. — Гриф? А ты чего тут в темноте один шляешься? – Бурах сразу же убрал фонарь подальше. Филин, не без страха, открыл здоровый глаз, мечась взглядом по засвеченному лампой лицу Бураха. Узнав в нападающем старого друга, он быстро убрал руки от лица и открыл второй глаз, что сузился после исцеления от Язвы, когда гнойные струпья сошли с его бледного лица. Вид у него был, мягко сказать, невеселым, но в момент тонкие губы растянулись в кривой, ехидно-лживой ухмылке. — О-ой! Кого я вижу? Дружище-медведище! Здорово, здорово, давно не виделись! Сразу не узнал! А я так… прогуляться перед сном решил! Окорока размять свои, а то сам знаешь, засиделся больно!.. – прокряхтел тот. На лице бывшего воровского главаря было заметно смятение, пусть даже голос его звучал приподнято. В напускном восторге крылась какая-то медленно подступающая истерика, даже по глазам читалась эта фальшь. Артемий недовольно свел брови к переносице. Не устраивал его подобный ответ Григория. — Ты, Гриш, мне не лги. Ветрище такой на дворе, не видно ни зги, еще гроза наверняка идет. Говори куда собрался…       Это подобие угрозы, слышной лишь по тону голоса Бураха и видной по выражению его лица заставило Грифа сжаться на месте. Все же Медведь был заметно сильнее и крепче своего изворотливого, но тонкого, как ветка, приятеля. Переломать — плевое дело, пусть даже он и не стал бы творить подобное. Взгляд серо-голубых глаз испуганно заметался, губы вновь сжались в тонкую полоску, по телу прошлась дрожь. Определенно, Филину было что скрывать, и гаруспик продолжил наседать. — А ведь мы и вправду с тобой давненько не виделись. Я даже не в курсе твоих дел. Не поделишься? – голос Артемия заметно потеплел, стал более дружелюбным, чтоб лишний раз не спугнуть. У него в планах точно не было запугать Грифа до полусмерти одним своим грозным тоном и тяжелым взглядом, что, кажется, только что почти произошло. Того уже почти трясло как в припадке, а по лицу крупными каплями потек холодный пот. На вопрос он ответил не сразу, тщательно обдумывая свой ответ — Д-дела? Э нет, брат! Тебе с этим не ко мне! К к-коменданту сходи — даст парочку! – Григорий увиливал как только умел, а умел он всегда, и очень даже искусно. Всегда и отовсюду выкручивался, подобно ужу или юркой уклейке. Всегда знал, за какую нитку дернуть, чтобы вылезти сухим из воды и замести хвостом следы. Даже когда в детстве его таскали за уши за проступки, он был непокорен и уверен в своем моральном превосходстве. Сейчас эти попытки отшутиться выглядели до безумия жалко. Наталкивали на мысли о крайней степени отчаяния Филина, его слабости, беспомощности, которой он раньше никогда не допускал и не позволял себе показывать Вранье начинало действовать Артемию на нервы, впрочем как и всегда. Он шумно выдохнул, не скрывая своего раздражения от попыток вора «припудрить труп». — А сейчас куда ковыляешь? Домом собственным что-ли обзавелся? Или гнездо свое у Браги отвоевал?       Тут уже Гриф совсем потерялся. Его в очередной раз загнали в тупик. Раздели догола, сделав явным все его тайное. Теперь отшутиться или солгать уже вряд ли получится. Да и к тому же, стоило ли лгать товарищу, что бескорыстно помогал ему в нелегкое для всех время, когда у него совсем надежды не было? Смятение и совесть поглощали Григория стремительно, паника росла все сильнее с каждой секундой. Только он собрался и захотел ответить, как его оборвали очередной короткой, но болезненно правдивой фразой — Дай угадаю. К Оспине в ночлежку уже в который раз? Шах и мат. Парировать больше нечем. На поле не осталось ни одной фигуры, в рукаве — ни одной козырной карты. Не было пути к отступлению. Ни единого. Медведь обо всем знает. Филин стыдливо опустил глаза в землю, подобно робкому мальчишке, которого сердитая родительница отчитывала за свершенные им проступки. Роль этой «родительницы» сейчас исполнял Артемий, недовольный и обеспокоенный таким пренебрежением и недоверием со стороны Григория. Его лучшего друга и надежного товарища! Это выводило из себя не хуже проступка нашкодившего ребенка. Порыв ледяного ветра пронесся по улице, обжигая кое-как прикрытую кожу своими касаниями. От них Гриф тут же съежился и затрясся с новой силой. Неудивительно, он среди них всегда был самым мерзлявым. Зубы застучали от холода, из зажмуренных век по веснушчатым щекам потекли маленькие слезинки. Ладонями вор вцепился в рукава худой фуфайки, стараясь хоть как-то себя согреть. Получалось у него это скверно. Зрелище еще более жалкое, чем нынешние попытки Грифа солгать. От него у Артемия болезненно сжалось сердце. Нет, не может он отпустить друга, чтобы тот ночевал в застуженной степнячьей ночлежке. У степняков к холодам свой иммунитет, а Филин отнюдь степняком не был. Вновь менху тяжело выдохнул, а после — прижал к себе товарища. Прямо-таки вжал его в свою грудь, тепло которой чувствовалось даже сквозь толстый слой одежды. Горячая ладонь руки, обнявшей Григория, осторожно погладила его по плечу до сгиба локтя. Так Артемий показал свое искреннее желание помочь несчастному другу — Пойдем ко мне… У меня дома теплее, чем у Сабы в подвале… Не вру… Филин поднял на Бураха свои мокрые от слез глаза. Лицо того было полно сочувствия, так и кричало о желании помочь. Без слов кричало. — Поужинаем вкусно, отдохнешь наконец нормально, в себя прийдешь… Пойдем?.. Собираясь уже было уверенно кивнуть, принимая помощь Артемия, Гриф почувствовал, как его с удвоенной силой сковала вина перед другом. Лгать ему после того, что тот для него сделал — несмываемый грех. Так ощущалось это бремя. Не отмолится теперь, не очистится, не искупит вину до конца своей ничтожной жизни. Ничтожнее только у крыс. Или у куклы. Но… ему так хотелось наконец сбросить это ярмо. Очистить свое имя, стать выше себя прошлого. Вырваться из кокона, стать настоящим. Хотя бы отплатить другу тем же, чем тот пожертвовал для него. Мысли все никак не хотели угомониться, жужжали роем, визжали крысиной ордой, грохотали перегонным стадом. Ему и в этом помог Медведь, осторожным движением чуткой руки утерев слезы на щеках Филина — Идем… Вот-вот польет… Выбора у Григория не осталось. Путь был один — последовать за Артемием в его старый дом. И он последовал, придерживаемый сильной, но нежной рукой за костлявое плечо, покрытое кучей слоев самой разной одежды, что сейчас грела гораздо хуже объятий менху

***

      Весь путь их сопровождало напряженное молчание. Как будто не нашлось ни одной темы, о чем старые приятели могли бы поговорить. Ни одной мысли о том, как можно было начать разговор с гаруспиком, у вора не было. Его голова все еще кипела как разогретое в кастрюле масло, полнясь думами. О послушании, о собственной вине и обиде, о воле, власти и их цене. Но больше всего мыслей было о том, как же был милосерден Бурах по отношению даже к такому отребью как он. В менталитете степняков взаимное уважение ценилось гораздо сильнее чем у них, городских. Все были честнее, покорнее, справедливее. Каждый чтит закон Уклада, благодарен этому закону и порождаемому им порядку. Все у них шло своим чередом. Все жило совсем не так, как в городе. Даже будучи степняком лишь наполовину, Артемий уважал свой народ, свою кровь, свои корни. Это поражало и… восхищало. В этом чувствовалась некая сила народа степи. Их воля.       Оставшиеся мысли были о руках гаруспика, их тепле и мягкости касаний. Удивительно, как он так аккуратно работал этими здоровыми лапами. Со стороны могло показаться, что ими, разве что, быков держать можно, чтоб не дергались на привязи или под лезвием Перста. Но сам Филин не раз видел, как умело пальцы Бураха держат инструменты, как ловко ведут линию надреза, как в пальцах крепко держится игла или тонкие стебельки трав, бережно сорванные им для отваров. Без сомнений, друг его был удивительным человеком, каким-то неведомым никому образом сочетавшим в себе внешнюю грубость и внутреннюю нежность. Неудивительно что его все время окружали детки. Чувствовали его истинную сущность, тянулись к него теплу и заботливым рукам, верили каждому его доброму слову. Видели в нем совсем иное, то, что взрослому, далекому от детской чуткости, было не увидеть.              Не заметил Григорий, как они с Артемием уже прошли в тихий двор в Жильниках. В тот самый старый двор дома дяди Исидора, в котором они всей компанией часто сидели, пока Медведя или Стаха не звал внутрь старик, а их с Форелькой разгонял по домам. Вон те самые старые качели под широким раскидистым дубом, вон их любимая песочница, в которой даже сейчас была парочка песочных горок, напоминающих домики, и маленькое жестяное ведерко с деревянной лопаткой. Появление оных Филина удивило. Откуда бы им взяться? Не сам же нынешний хозяин с его-то занятостью решил вспомнить детство, да в песочке с игрушками посидеть. Дети чужие что-ли сюда бегают?       Глаз гаруспика, вдруг, зацепился за что-то, неподвижно лежавшее на скамеечке у деревянного столика. Что-то небольшое, но, быть может, очень важное для кого-то — Погоди, Гриш. Сейчас. Оставив Грифа на крыльце, Медведь прошел к скамейке и бережно взял вещь в руки. Остановился, повертел немного и вернулся обратно, стоило только первой капле упасть ему на основание большого пальца. В руках у него оказалась какая-то странная кукла — Мишка игрушку свою забыла. Надо вернуть, переживает небось сильно. — Мишка? Это... та, что на станции в вагончике брошенном ютилась? Ответом стал молчаливый кивок. Вопросов стало только больше, но только Гриф захотел вновь открыть рот, как перед ним открылась входная дверь, а его самого легонько пихнули в спину — Проходи. Трепаться позже будем. Филину вновь ничего не осталось, кроме как подчиниться указу       Стоило только им войти в дом, а входной двери громко хлопнуть, за окном зашелестел проливной дождь. Капли падали, со стуком ударяясь о стекло, по водостоку побежала вода, в трубе затянул свою песню борей. Внутри бураховского дома было сухо и тепло, пахло травами, пылью и чьей-то стряпней. Коридор своим мягким светом освещала старенькая лампочка, на одинокой тонкой вешалке висела хозяйская верхняя одежда. У Артемия, внезапно, оказалось больше вещей, чем одна застиранная рабочая куртка, но он все ходит в ней «и в мир, и в пир, и в добрые люди».       Разглядывание убранства чужого жилища оживило, даже увлекло гостя. Своим здоровым глазом он, прямо как опытный кладовщик, оценивал каждую деталь обстановки, пока менху стягивал с себя тяжелое облачение — А ничего у тебя тут норка! Просторная такая, теплая! Достойно ты батькину лачугу обжил! Прям хозяин настоящий! Бурах промолчал, ставя ботинки недалеко от двери и разгибаясь. На его лице, однако же, появилась благодарная улыбка. Тут, приглядевшись, Григорий заметил среди явно мужских пальто и накидок, что однозначно принадлежали Артемию, несколько подозрительно маленьких размеров курточек, даже какую-то старую заношенную девчачью шубку. Недалеко от хозяйских сапог стояли также и сапожки поменьше. Две пары. Сбитый с толку, Филин перевел недоуменный взгляд на приятеля, щуря при этом сразу оба глаза. — Это тебе еще... зачем? Гаруспик вопросительно склонил голову. В лице его не читалось совершенно никакого беспокойства, никакого желания лгать и выкручиваться. Только ответное недоумение — Как зачем? Не будут же малые босиком по холоду ходи-... Теперь уже Артемия вероломно прервал топот за стеной. Кто-то бежал сломя голову, топоча как целое стадо. Уже через секунду в узеньком коридоре появились знакомые Грифу дети — пацан Спичка, о чьих воровских подвигах тот был наслышан, и маленькая Мишка — та сиротка из вагончика, что иногда маленькой тенью пробегала по складам, будто ища кого-то, и бурчала себе под носик что-то на своем, неведомом никому, языке. Увидев, что Бурах пришел не один, сорванцы тут же притихли, чуть попятились. Сам гость удивился не меньше домовят, отчего тоже сделал шаг назад, ко входной двери. Почувствовал себя сразу не в своей тарелке. Чего бы такого сказать малышне ему было трудно придумать. Не так часто он имел дела с кем-то младше себя более чем на пару-тройку лет, а эти и вовсе совсем еще маленькие, хоть уже настрадались на три жизни вперед. На пару мгновений повисла тревожная тишина — Ого! А чего тут дядь Гриф делает? – подал голос старший из детей. Все же, он был смелее своей маленькой названной сестренки. Та лишь глядела на гостя затравленным зверьком и хмурилась. Не доверяла. Желая поскорее разрешить эту, до ужаса неловкую, ситуацию в дело вмешался хозяин — Он тут поживет чуток, Спичк. Вы же с Мишкой не против? Конопатый паренек, вновь кинув свой взгляд на кладовщика, сощурил свои золотистые глаза, показывая свою настороженность, но в эту игру, вдруг, вступила кроха, что все это время пряталась за его спиной, словно за тонким деревцем, а сейчас осмелилась подойти поближе — А он обижать нас не будет?.. Менху осторожно присел рядом с дочкой на корточки и не спеша погладил ее по голове — Не бойся, родная. Дядя Гриф хороший, малышей никогда не обижает. И тебя не обидит. Все хорошо будет, обещаю тебе Вместо ответа девочка протянула к отцу свои крошечные ручки, на что тот сразу поднял ее и прижал к своей груди. Там она сжалась в клубочек и прикрыла глазки. — Мм... Сонная. Гуляла наверное долго. Его вопрос без ответа надолго не остался. Спичка уложил руки на груди и, светясь от гордости, протараторил: — Гуляла, гуляла! Много гуляла! Я за ней заместо тебя строго смотрел, честно-честно! Ему в руки резко была сунута та самая кукла. Бурах глянул на сына с укором — Такой себе из тебя сторож. Она Куколку свою забыла на улице. Хорошо что я ее заметил, а то дождь бы мигом загубил. На, держи. В следующий раз внимательнее будь! Недовольно фыркнув, подросток взял игрушку названной сестры в свои тонкие ладошки.       Все это время Григорий стоял в углу как бедный родственник. Вмешиваться ему совсем не хотелось, пусть даже ему это ничем и не грозило. Боялся все попортить. Здесь он все еще ощущал себя чужаком. Гостем, что рискует быть отправленным куда подальше в ливень. Конечно, все это были лишь додумки и хозяин бы никогда так не поступил, не прогнал бы друга за какую-то глупость, но от одной только мысли об этом кишки в брюхе скручивались змеиным клубком. Боже, какое паршивое чувство! Вот бы прямо сейчас взять какой-нибудь гаруспиков острый инструмент, да выпотрошить себя самого! Это был бы лучший исход по его мнению…       За перекручиванием в голове своих переживаний подобно мясорубке, Гриф не заметил, как они с Артемием вновь остались один на один. Детишки куда-то, как по волшебству, исчезли. Могли ли они быть ничем кроме как порождением больного разума обездоленного, выжившего из ума, вора? Нет. Чушь. Вон те самые сапожки на полу и курточки повешенные вместе с остальным хозяйским тряпьем. Григорий переключил свое внимание с окружения на приятеля, что внезапно положил ладонь ему на плечо. Тот смотрел на него с нескрываемой тревогой, в его сине-зеленых глазах читалось беспокойство — Гриш… Все хорошо… Снимай уже эту свою фуфайку и пойдем ужинать. Небось голодный совсем Это было так. Филин буквально чувствовал, как желудок принялся жрать кишку с голоду, напевая за этим свои серенады — А-ага… Ты ступай уже… А я… расчехлюсь пока. Не задержусь, все зубы даю! Он показушно приподнял верхнюю губу и пальцем стукнул по зубам пару раз. Менху лишь вздохнул и убрал его руку ото рта — Мне твои зубы как быку рог на затылке. Давай, «расчехляйся» и дуй руки мыть. И поживее! Еще подумать, куда тебя класть, надо. Хозяин слегонца хлопнул друга по плечу и прошел на кухню, что была за соседней дверью, оставив того самого по себе. Вновь выполнять его поручение

***

      За ужином разговориться старым товарищам, все же, удалось. Наконец Артемий вызнал о том, как жил город без него, до сегодняшнего вечера ему толком никто и не рассказал. На его удачу Гриф был словно ходячий справочник городской истории по этому длинному отрезку времени, потому рассказал все, что успел запомнить, а успел он много. И про складскую шпану, ворующую по ночам только привезенный товар, что не успели еще разложить по полкам его молодчики, и про приезд столичных архитекторов, что башню строили, да кабак открыли в одном из заводских корпусов, после чего ему пришлось ползать перед старшим на коленях. Даже про ранение Рубина и несчастную убитую горем Лару обмолвился. Трещал без умолку!       Бураху только в радость было видеть друга вновь живым и болтливым, слышать его забавные присказки и интересные словечки, будто бы им на ходу и выдуманные, видеть, как он машет руками, показывая различные забавные жесты, заливаясь тихим крякающим смехом. Но, как бы не хотелось им проболтать так всю ночь напролет, оба они были просто кошмарно уставшими, особенно знахарь, что целый день бегал по домам и проверял каждого из списка на осмотр. Это вор понимал как никто другой, помня, как тот иногда приходил к нему почти без сил — Эй, Медведь! Носом дырку не проклюй! Спать пойдем! Чуть не заснувший за столом Медведь встрепенулся, отгоняя от себя подступившую раньше нужного дремоту — Кто тут еще проклюет… Подняться и убрать со стола сонному гаруспику было достаточно трудно. Спасибо хоть на том, что Гриф опять не встал столбом, а взаправду помог, аккуратно складывая по ящичкам вымытые тарелки и приборы, ставя чистые чашки на столешницу и на полки. Закончив с уборкой, мужчины проследовали на второй этаж. Сейчас стоило издавать как можно меньше всякого шума, чтобы ненароком не разбудить спящих в своей комнате малышей. Для Артемия эта задача оказалась сложнее — его грузные шаги слышны закономерно лучше, нежели осторожные «крысиные» шажки Григория. Каждый такой шаг был слышен за двумя, а то и за тремя стенами, какими они были у дома Бурахов. Но, кажется, дети так набегались за день, что спали без задних ног, оттого их и не тревожил шум за дверью. Бураху и Филину это было только на руку, так они успешно прошли мимо детской прямо в нужную им часть дома.       Грифа было решено разместить в, некогда бывшей приемной палатой, комнате. Там как раз достаточно места для него, пусть делает что хочет. — Хоть новое гнездо себе вей, мне разницы не будет. Детей только не пугай и не шуми сильно… - поставил условия Артемий, прикладывая ладонь к больной голове. Условия эти гостя вполне устроили. Он кивнул и даже попытался комично отдать честь, но его тут же осадили. — Все. Обойдемся без лишних ужимок… И в который раз, как по команде, Филин притих. Не хотел сильнее утомлять Бураха Вместе с личным уголком Григорию достался и свой свитер вместо его пестрых обносков. Тот совсем недавно был подарен Медведю Форелькой, и до сих пор немного пах Приютом. — Ух… С-спасибо, Медведь. Славный свитерок. — Лару поблагодаришь потом. С утра. Тут ладонь Артемия легла Грифу на макушку, вконец растрепывая его рыжие вихры, итак больше походившие внешним обликом на старую щетку — Спокойной ночи, Гриш. Если что нужно будет — приходи ко мне и проси. Только не наглей И Артемий ушел в сторону своей спальни, оставляя Грифа вновь одного. — Хотя б не на улице… Уж какое-никакое преимущество… У других такого друга в жизни не было… и не будет… Медведь такой один… На весь свет один… Свитер быстро оказался на тощем теле мерзлявого Филина, даря ему почти то же тепло, какое подарил ему его друг в своих объятиях…

***

      Система шестеренок покорно следовала законам бытия, обязанным им судьбой. По-другому никто из них никогда не пробовал существовать. И, все же, даже в подобной системе одна из шестеренок рано или поздно выйдет из потока, став обузой и помехой для всех остальных. Механизм перестает быть совершенным, когда детали перестают ладить. Даже если перестала лишь одна…       Время неумолимо двигалось вперед. Стрелки на старых часах ползли по циферблату, подползая к двум часам ночи. Весь дом спал крепко вместе с городом, являясь его непосредственной частью. Весь, кроме Григория. С самого начала он показался в этом доме чем-то чужеродным, неестественным, даже ненужным. Словно крыса, что залезла в в силос, наполненный заготовленным скоту сеном. Ощущение собственной чужеродности не давало мужчине заснуть. Он закрывал глаза, пытался хоть как-то поймать сон за короткий овечий хвост и каждый раз упускал тот из рук. Веки сами собой размыкались, Гриф просыпался вновь, обязательно тихонько выругиваясь под нос. Это напоминало бесконечный цикл. Бесконечно тоскливый и безнадежный, полный терзаний и мучений. После очередной попытки Гриф не выдержал — встал и пошел прямо к Артемию. Тот сам сказал идти к нему по любому вопросу. Стоило лишь надеяться, что тот сможет его решить.       Осторожным шагом он прошел сквозь подобие гостиной к двери в хозяйскую спальню. Ни одна половица под его ногой почему-то не скрипнула. Неужели настолько стал легким Филин? Или это ковер был таким мягким, что скрыл скрип? А может и не настолько они старые чтобы скрипеть. Поинтересуется у Бураха... потом. Когда наконец отоспится и придет в человеческий вид. Рука протянутая к дверной ручке дрожала, ладонь вспотела так, что чуть не соскользнула вниз в попытке открыть злосчастную дверь. Его будто что-то держало от того, чтобы, наконец, открыть ее и пройти в комнату. Трясясь словно в горячке, он думал. Думал о том, нужно ли вообще это все, не лучше ли будет просто убежать? Далеко, в Степь, за болота и Шэхэн. Туда, где нет этой пронизывающей насквозь боли отчаяния. Туда, куда вряд ли кто-то другой осмелится сбежать. Туда, где его никогда и никто не тронет, не сбросит с трона, не бросит как ненужную игрушку… не обнимет и не заберет в такое необходимое ему тепло.       От последнего ему стало так тошно, что рука сама дернула злосчастную ручку. Гриф, почти не дыша, заглянул в дверной проем. Как и ожидалось, хозяин спал, отвернувшись к стене. Так даже лучше, но, в то же время, и хуже. Если бы он проснулся сразу увидел Филина в дверях, было бы проще. А так — придется самому подходить и будить. Липкая тревога сковала движения, страх со стыдом лихо скрутили кишки, будто свили там собственное гнездо, чтобы в него отложить свои яйца и приумножиться. Горло же перекрыл плотный ком, не давая и на секунду вдохнуть. Такое чувство, будто еще секунда — и он просто упадет замертво, но время в комнате, как назло, сгустилось, становясь похожим на густую патоку. Стрелки на часах замедлили свой неумолимый бег, и лишь стук сердца в собственных ушах напоминал Грифу о том, что все реально. Все происходит прямо здесь и сейчас. Лучше от этого, конечно, не становилось. Стоило только холодной и мокрой от пота руке коснуться оголенного плеча спящего Бураха, как тот сразу поежился от прикосновения, протестующе замычав во сне. Тронуть его было мало конечно, потому, чуть собрав оставшиеся у себя силы, Филин взялся за то же место и осторожно потрепал. Сжимал не слишком сильно, пальцы у него обычно впивались в плоть аж до синяков, такими были цепкими. — М-Медведь… Медведь… Не своим показался ему собственный голос. Обыкновенно резкий, насмешливый, теперь он больше походил на робкое блеянье. Мысли о собственной ничтожности и ненужности вновь окатили Григория ушатом ледяной воды со снегом. Стало больно. Так больно, что на глаза налегли слезы. Агонию было сдержать в себе все труднее, та рвалась наружу неистовым пожаром или бурей. Такая тщедушная оболочка была вряд ли способна спирать ее еще хоть сколько-то — Гриша?.. Прорезавшийся сквозь звон в ушах голос Бураха вытянул Грифа обратно в реальность из его выдуманного уголка для самобичевания. Боль прошла, более не сдавливая целиком тонкую тушку, а сжатые веки с мокрыми от слез ресницами распахнулись. Теперь бывший вор сумел разглядеть плод своих трудов — хозяин и вправду проснулся, но от его еле слышного истерического хныканья или же от банальной тряски за плечо, было непонятно. Да и не так важно, к тому же. Филин тотчас утер проступившую влагу с вымокших светлых ресниц, а то негоже перед приятелем сидеть и реветь. Хотя… от Медведя ничего было не утаить. Он словно в душу через глаза заглядывал, да как книгу спокойно листал. — Что стряслось, Гриш? Болит где-то? Или в комнате что? У Грифа словно дар речи отняли, губы совсем не хотели работать, а язык как смолой к небу приклеили. В голове — каша, то ли манная, то ли пшенная. Не складывается ни единой хоть сколько-то связной фразы. Он застыл подобно глиняному изваянию, чем отнюдь Медведя не обрадовал. Тот почти моментально принял сидячее положение и глянул на приятеля исподлобья. Этот грузный, прожигающий душу взгляд, казалось, пугал вовсе не одну лишь молодую златовласку Еву Ян с Площади Мост — таких как она наберется с полгорода. Этот недобрый огонь в сине-зеленых «тихих омутах» напрягал каждого, кто осмелится в них заглянуть. Аж мурашки по коже бегут целыми стадами. — Ну? Говорить начнешь, или все так и будешь стоять, да рыбу из себя строить немую? Ком из горла тут же исчез, возвращая бедолаге Григорию речь — Да… паршиво мне… Все заснуть не могу… Стало быть гнезда мне не хватает… Своего, знаешь… места… И пользы от меня… никакой… Бурах лишь озадаченно поднял светлую бровь. Взгляда своего от Филина он не отводил — Вот как. Места найти не можешь. Обузой себя чувствуешь. Для меня, для Лары со Стахом, даже перед Оспиной тебе стыдно за нахлебничество. Вот же шельма! Уже все разузнал, жрец степной! Не утаишь от него ничего, это Филин знал, как до этого каждый товар на своей складской полке.       Снова на глазах проступила так ненавистная Григорию влага. Признак слабости. Шла она сама, держать ее сил уже не было. Измучался несчастный покаявшийся вор, все шрамы на сердце стали будто вновь открытыми ранами. Кап — первая капля. Кап — вторая. Крупные слезы бились о пол как талая вода, падая с нагретых апрельским солнцем сосулек на еще твердый снежный наст. В груди защемило, руки вновь затряслись. Он прав. Как всегда прав, сукин сын! Всегда одну лишь правду говорит и ее же ищет. Бурах ведь с большой буквы человек, врач, спаситель, творец своей судьбы. А что Филин? Жалкое зрелище, марионетка в чужих ловких руках. Ищущий себя где угодно, только не там, где надо. Больно бьющийся о каждый уступ и ничего из этого не извлекающий. Впереди у него — лишь боль и холод, что он сам себе устроил. Сам себя наказал. И поделом…       Не успел Гриф снова захныкать тихонечко от невыносимой тоски, как его тут же подгреб и прижал к собственной туше Артемий, усадив себе на колени. Слезы мигом остановились, стоило только холодным рукам ощутить под пальцами горячую кожу. Менху чувствовался угольком, что только из костра вынули. Неужто у него было такое теплое одеяло? Или он сам себе как печь? Так или иначе, теперь, когда граница стала почти незаметной для него, Гриф осмелился позволить себе прижаться чуть крепче. Тишина уже не казалась такой пугающей. Стала умиротворяющей, обволакивающей, убаюкивающей. Так, все таки, хорошо с Медведем. Тепло, приятно, совсем даже не страшно. Жар чужого тела влек к себе все сильнее. Хотелось так и вобрать в себя его без остатка! Украсть, присвоить себе! Выпить его до дна, словно бутыль хорошего твирина! Забрать с собой как можно больше этих «золотых запасов»! Сделать его своим!.. Отогревшийся Григорий стал приходить в себя после истерики, уже казавшейся такой ему бессмысленной, глупой. Его теперь пьянила не агония, а удовлетворение чувством насыщенности, тепла, понимания. Артемий не прогнал его, не оставил одного умирать на улице, а понял, что ему так необходимо. Он нужен. Он — не просто бесполезное отребье, бывшее ныне лишь тенью своего былого величия и не имеющее воли что-либо изменить. Гриша нужен Теме, как Тема нужен Грише. — Тема… Мягкие горячие губы целомудренно коснулись бледного лба. Вроде и не поцелуй даже, больше как проверка температуры, но чувствовалось это касание как нечто столь же интимное, откровенное. Теперь уже Грифу хватило сил поднять голову и посмотреть Артемию в глаза. Нет, неправ был тот, кто звал эти глубокие задумчивые глаза страшными, злыми, «волчьими». Вздор! Как могут они быть злыми, если так греют душу одним лишь своим тихим блеском в тусклом свете, шедшем из-за двери? — Гриша… Терпение было на пределе, ждать уже невмоготу! Положив свою ладонь на покрытую колючей щетиной щеку, Григорий осторожно соприкоснулся с Артемием губами. Так безрассудно и опрометчиво, но так честно. Без всякой утайки, виляний, «ужимок», как и просили. Что ж, раз просят — выполнить обязан, а когда приказ тебе по душе, выполнять его приятнее. Да и терять было уже нечего, все было проиграно заранее, к чему теперь весь лишний стыд?       На затылок Филина легла широкая лапа Бураха. Шершавая от усердного ручного труда, она стала бережно чесать его скальп своими короткими обкусанными ногтями, пуская по нервам щекочущий их разряд. Ведь знает, что от такого и окончиться недолго, а все равно продолжает! Хитрющий Медведь! Гриф уже не собирался держать все в себе — разомкнув пересохшие губы издал свой первый стон. Точнее, подобие стона, но волновало ли это их? Отнюдь нет. Звук заставил менху прижать приятеля (а приятеля ли теперь?) теснее к себе. Обжигающе горячим стало его тело. Теперь уже не уголек, а целый костер чувств и желаний, и потушить этот костер уже будет совсем непросто       Только сейчас Гриф заметил, как близко находится возбуждение Медведя к его собственному. Пара дюймов, не больше. Такой соблазн уже не позволил ему остановиться. Он подвинулся так, чтобы их плоть, пока еще прикрытая, заметно соприкасалась. Хотя бы так, через опостылевшую ткань. Теперь уже было заметно, как запунцевело у Бураха его лицо. Аж до самых ушей покрасить краски хватило! Разумеется, у Григория размер был меньше. Тут даже и заглядывать никуда не надо, чтобы узнать. Стыдно ему за это точно не было. Не такой уж это и серьезный критерий для него. Но чем дольше он держал возбуждение в хлопковых оковах, тем сильнее сходил от этого с ума. Артемий тоже не стал долго упорствовать, у самого крышу сносило от промедления — Снимешь сам?.. Гриф тихо прыснул — Не, мамку позову, чтоб сняла. Конечно сам, погоди… Ловким движением белье было снято и тут же отброшено куда-то на пол за ненадобностью. Стало легче, хотя бы не так больно. Член стоял почти что колом, будто подманивая себе засмотревшегося Артемия: «ну же, давай, прикоснись ко мне своей чуткой рукой». Линии звали менху, вели по правильному пути, ослушаться их зова считалось для него грехом, почти преступлением. И уж коль они ведут его к тому, чтобы ублажить возбужденного друга — по-другому никак. А противиться такому зову он и сам не думал.       В ту же секунду, как знахарь объял чужую плоть ладонью, вор издал уже второй свой стон за эту ночь. Сейчас шероховатости на чужой коже отзывались ярче, заставляя откидывать туловище чуть назад, а бедрами подаваться вперед. Еле слышные пыхтящие выдохи обжигали бледную кожу, всюду забрызганную пятнами веснушек, что сливались в огромные созвездия, особенно на лице, руках, спине и упругих ягодицах. Дерганными движениями Филин толкался вперед, жаждя контакта все сильнее и как можно дольше. Желая, чтобы эта близость не кончалась так быстро — Нх... Бля-ять... Дыхания на чтобы трезво оценить ситуацию у Грифа почти не было. Его едва хватало на простые толчки в руку. В любое другое время ему бы показалось это чем-то абсурдным, даже жалким, отдаться кому-то в таком смысле, но только не сейчас. Не с его Медведем. Таким большим, мягким и теплым, трепетным и благодатным. Таким желанным и нужным ему сейчас. И впредь. До конца их дней. Каждая такая мысль вместе с ускоряющимися движениями руки Артемия приближала его долгожданный пик. Григорий не сумел долго терпеть. Изнутри и снаружи его сжало столь неописуемое наслаждение, что в этот же момент он кончил в чужую руку. Сладостная судорога заковала все тело в свои кандалы, по всему нутру словно разлили густое теплое молоко. Было так приятно, что он, объятый пеленой оргазма, чуть не свалился с чужих колен спиной на пол. К его же удаче, упасть ему не дала вторая рука Артемия, схватившая его за лопатки.       Только Грифа прижали к себе, как он тут же вновь потянулся к Бураховым губам, уже не скрывая свою страсть и желание. Крыть совсем уже нечем. Да и Бурах сейчас точно не против. Сам открыл рот и впустил внутрь чужой язык. Теперь это точно был поцелуй. По-другому и не назовешь.       Мыча в Григорию рот, Артемий прижимал его тушку к своей все теснее. Член его уже окреп и уперся конкретно промеж ягодиц друга. О стыде и речи не шло. Какой тут стыд, когда твою руку минуту назад оросило чужое семя? — Не против?.. На все и всегда у Грифа найдется резкий и краткий ответ. Даже тут нашелся — Сымай... Хриплый шепот дразнил слух и нервы менху не хуже откровенных касаний чужой задницы к его плоти, непростительно долго остававшейся прикрытой — Погоди... Сейчас сниму... Немного повозившись с исподним и откинув его подальше, к чужому, Бурах, наконец, испытал облегчение. Его член больше не упирался в ткань, а красовался на виду, лишь чуток покачиваясь. Такой большой и толстый, прямо как сам его обладатель. Такой же чудный! Гриф позволил себе лишь немного полюбоваться этим шикарным размером, прежде чем бережно прислонить его к своему животу. Жест вызвал у Артемия легкий смущенный смешок — Примеряешь, не великоват ли? Ему ответили ехидной улыбкой, хорошо различимой на бледном лице даже в полутьме — Велик будет — подошьешь. Как рубашку. Фразочки эти, такие привычные для язвы Грифа, пустили по телу новый разряд. Прошибающий дрожью насквозь, он задел каждую нервную веточку, стремясь стечься внизу под пупком. Тоненькое кольцо ловких пальцев, обвившееся вокруг ствола прямо под головкой и начавшее ненавязчиво тереть, лишь усилило эту дрожь. По шее Григория вдруг стали рассыпаться теплые поцелуи. Подобно весенним лучикам солнца согревали они отвыкшее от ласки гуттаперчевое тело. Все-таки приятно было ощутить себя вновь любимым и нужным. Даже одному, самому близкому человеку. Гриф за этой мыслью и сам не заметил, как был уложен на хозяйскую кровать, еще не успевшую толком остыть. Только охнул от неожиданности — Ты полегче, Медведь! Я ж не мешок с опилками чтоб меня вот так кидать! — Ну тут уж извини. Не смог нежнее. То, конечно, были их глупые шутки, на деле он сделал все даже лучше, чем его друг мог для себя ожидать. Такие, как Гриф, по его же собственному мнению, и той нежности, с которой обращаются с мешками, не заслужили. И уже в который раз за своими неприлично громкими мыслями Филин не успел заметить, как его друг куда-то подорвался с кровати. Даже шагов не было слышно. Пришел в себя он только тогда, когда над ним, опираясь руками о матрас, навис Медведь. Мощная, широкоплечая туша покрыла Гришку сверху почти целиком, оставив лишь ноги торчать между чужих коленей. В руках у него что-то было, что-то вроде баночки, открывать которую тот не торопился. И без слов стало понятно, куда все идет, так что Филин даже недоумения не выказал — лег поудобнее, да пошире расставил ноги. — Уже готов, я смотрю… — тихо усмехнулся Бурах, все же успевший открыть баночку в своих руках. Филин крякнул в ответ — Давно уж как! Все жду пока соберешься! Такая смена тональности не прошла для менху незамеченной: Гриф снова стал бодр и весел, с большой охотой потянулся к нему, даже сейчас возражать против его воли не стал, только шуточками своими любимыми раскидывался. Согрелся птенец, вновь потянулся к жизни. Отрадно взглянуть на него теперь, полного сил даже в состоянии увечном.              Набрав на пальцы субстанцию, цветом и текстурой напоминавшую вазелин, Артемий со свойственной ему бережностью принялся не спеша размазывать ее по чувствительной коже входа. Гриф же от одного только касания теплых скользких пальцев вздрогнул и закусил губу. Еще не начали, а он уже весь погрузился в предвкушение. Видать долго слишком один был. Ну, теперь не будет. Никогда больше не будет. Одной фалангой погрузился палец в теплое узкое нутро, заставив вора крупно задрожать всем телом. Крепким, колючим, острым, прямо как каштановая скорлупа, в то же время отзывчивым, податливым, тающим как масло на сковородке. Задрожать как осиновый лист на ветру. — Мм… Медведь… Что ж ты все тя-ААХ! – не успел Гришка вновь пожаловаться на промедления, как палец двинулся глубже внутрь, сильнее раздвигая непривыкшие стенки, а на местечко под мошонкой легла теплая подушечка большого. Чтоб поменьше болтал — Тише. Не бурчи, Гриш. Для тебя ведь стараюсь. Пришлось в который раз признать его правоту. Артемий, все же, врач, явно больше его знает, как правильно, как быть должно. Менху никогда бы не соврал, если правда делом рода дорожит. Всякие, конечно, бывали, но среди Бурахов еще ни один на памяти Уклада ради собственной выгоды не врал. И на памяти города – тоже       Григорий ждать не привык – привык все брать и быстро удирать, как крыса. От нерасторопности вся его тушка дрожала, раздираемая изнутри потоками возбуждения. Ему хотелось большего и поскорее, но здесь так не выйдет, выдержка нужна. Придется ей его учить.       Когда Артемий уверился что первый ходит хорошо, в Грифа вошел второй палец. Болезненный стон тому кое-как удалось подавить, укусив себя за костяшку пальца. — Аккуратнее там… На его впалый живот Бурах машинально уложил свою руку. Даже не заметил как и не понял, зачем именно. Приласкать? Успокоить? Просто придержать чтоб на месте смирно лежал? — Извини. Не специально. А внутри становилось все шире. Филин перестал сжиматься и сопротивляться, отбросив свою птичью гордость, возможно даже потеряв ее в процессе. Теперь-то она ему уже вряд ли понадобится в обыденном, вовсе не криминальном, мире. Бураха это даже радовало. Так проще будет ему самому. Подобно ножницам он слегка раздвинул мягкую плоть, проверил, что на это скажет Гриша. Тот молчал, лишь тихо пофыркивая, изредка расщедриваясь на сдержанные стоны. Значит можно еще чуток растянуть и уж тогда дать ему то, чего он так жаждит, без чего уже вряд ли теперь обойдется. Третий вошел проще второго. Гриф даже не дернулся, зажмурился чуть да нос наморщил. Тогда, чтоб его расслабить, Медведь согнул три пальца внутри и слегка надавил на нужную ему точку-узелок. Рыжего аж подбросило от таких фокусов. Все его тело пробило разрядом насквозь, заставляя сердце биться чаще и кровь в висках стучать громче. Стона подавить не получилось — Блять! Как одним плавным движением, Артемий вынул из Гриши пальцы, на замену им вставив свой член, а взбучившуюся тушку прижал к себе, затыкая его поцелуем от греха подальше. — Тише будь я сказал… Рыжий инстинктивно обвил спину друга руками и ногами, держась за него как за последнюю опору в своей жизни (хотя сказал что это не так?). Хватка только усилилась, стоило знахарю качнуть на пробу бедрами, налегая на него почти всем своим весом и вжимая спиной в продавленный матрас. Боже! И откуда, все-таки, Медведь такой умелый? Неужто менху даже в таких делах толк знают, или же ему кто-то подсобил в постижении искусства секса? Предположения на этот счет у Грифа несомненно есть, но с ними придется чуть подождать. Не до этого пока. И вновь задета нужная точка. Филин снова вздыбился как буйный конь, спрятав стон где-то в Бураховом плече. Долбит как поршень! Ничего не скажешь, бык-осеменитель какой он есть! И вся его сила сейчас идет к нему – К НЕМУ – в руки, в нутро, в разум и душу, заново заводя его шестеренки, вклинивая его на правильное место. Это сильно льстило Филину, спору нет. Бурах видел в нем не грязного попрошайку с загубленной репутацией криминала-головореза, а друга. Сердечного друга, того самого мелкого Гришу, непоседу и шалопая, что всегда знал, чем они займутся сегодня, завтра, даже через неделю. Для него их дружба – вовсе не пустой звук. Не осколок прошлого въевшийся в сердце, который хочется быстрее вырезать, с отвращением отбросить и забыть, но дорогой памятный подарок судьбы, светлый и желанный. Тема не терпит Гришу – любит, всем своим большим и чутким сентябрьским сердцем любит. Такого какой он есть, всего в шрамах и синяках, холодного и оголодавшего. Любого. — Мм… Тема… - зов с Гришиных губ сорвался нечаянно, но в аккурат в самый подходящий для него момент. Артемий уже входил в него почти вполовину своей длины, но этого с головой хватало, чтобы сводить с ума. Нет, он точно у кого-то да научился! Либо местные любвеобильные молодцы научили, либо «за кордоном» хороша не только кормежка. Ай, да и черт с ним! Результаты сейчас испытывались на нем, натянутом подобно медной струне, что вот-вот лопнет, взведенном и распаленном, жаждущем вобрать в себя все их плоды. — Гриш… Гриша… - пропыхтел Артемий Грише на ухо, так, словно запыхался в бегу. Лоб его покрылся испариной, щеки и уши густо покраснели от прилившей к ним разгоряченной крови. Да что уж там – он от этого весь горел! Теперь они были как две кометы – накалившиеся, несущиеся к им одним ведомой цели на немыслимых скоростях, одни в далеких небесах. Сейчас и вправду ничего вокруг не было заметно: ни комнаты, ни грозы за окном, ни тусклого света старой лампочки. Для них сейчас существовали только они вдвоем и связь, ощутимая, Линия, что сматывалась в клубок, тянущая их слиться воедино и не разлучаться больше ни за что на свете. На этой ноте Бурах впился в опухшие Филиновы губы, жадно и страстно целуя, а уже через мгновение их обоих застал конец. Подобно яркой вспышке света, ослепил и оглушил на пару-тройку ловко ускользнувших секунд, оставив после себя лишь кратковременное забвение и негу…

***

Часы в соседней комнате отстучали четвертый час. По крыше тихонько барабанил дождь, умеривший свою изначальную силу. В доме не спали уже двое, неспособные насытиться своей близостью: терлись друг о друга, шептались о всяких глупостях и от этого тихонечко хихикали, самозабвенно целовались каждые пять минут — И где же ты, Тема, так хорошо делам любовным обучился? Неужто в Столице от скуки в промежутках между лек… лекциями охаживал кого? Пусть в Грифовом тоне и не было ничего, кроме доброй насмешки, Медведь как-то обиженно фыркнул, нахмурив брови и вновь покраснев до ушей. — Где учился – там уж не учат. Для себя что-ли интересуешься? Такой ответ на каверзный вопрос Грифа совсем не устроил и даже встречный вопрос его не остановил. — Дай угадаю – он ехидно усмехнулся – В «Разбитом Сердце» такие уроки тебе преподали? По конопатой ягодице тут же прошлась, пусть и вполсилы, тяжелая умелая ладонь, заставляя наглого птенца пискнуть и вжаться лицом в широкую грудь, где вторая рука его и удержала. — Балабол ты, Гриша. Язык у тебя без костей. А, все же, Артемий на Грифа обиды не имел. Не удержал бы и минуты насупленных бровей и надутых щек. Балабол, а все же любимый. Рыжий поднял на него, чуть виноватый, вгляд своих иссиня серых глаз — Ты же меня не бросишь больше, Тем?.. Теперь уже и сердиться на него грешно! Когда он так грустно смотрит вся злоба куда-то испаряется. Артемий вздохнул, пригладил его взлохмоченные огненно-рыжие волосы и прошептал: — Ни за какие блага, ни за чье покровительство, никогда в жизни… Не брошу… И после этих теплых слов, за правдивость которых Бурах готов был клясться головой, на лоб Филина опустился мягкий поцелуй. Найдя и обретя друг друга вновь, они остались вдвоем на одной кровати, постепенно погружаясь в спокойный глубокий сон. В тепле своих объятий они вместе встретят новый день.