По тонкому льду

      Прошла неделя с того дня. Целая неделя — и всё же будто один бесконечно длинный день, в котором время застыло. Я думала, что станет легче. Что боль уйдёт, или хотя бы притупится. Но нет. Легче не стало. Ни на миг.       Это чувство похоже на похороны. Только тебя хоронят живьём. Ты тонешь — медленно, беззвучно — в густой, мутной воде цвета ржавчины. Каждое движение — бесполезно. С каждым вдохом в лёгкие вливается вязкая грязь, и ты не можешь вырваться. Здесь нет ни дна, ни берега. Только давление со всех сторон. Тебя сжимает, глушит, выталкивает из самого себя. Ты не борешься — ты просто идёшь ко дну. Потому что бороться — значит надеяться, а у меня больше нет надежды.       Он исчез.       Я больше не вижу его глаза — те самые, голубые, ясные, которые всегда искали меня в толпе. Он пропустил уже две пары, хотя раньше не пропускал ни одной. Готовился, сидел на первых рядах, задавал вопросы. Теперь — пустота. А сердце… сердце предательски сжимается при каждом его отсутствии. Я злюсь на себя за это. Я ведь сама просила. Сама сказала: «Отстань». И он послушался. Он ушёл.       Всё так, как должно было быть. Разве не этого я хотела?       Я стала дольше мыться в душе. Часами стою под струями горячей воды, пока она не начинает обжигать кожу. Только там я могу плакать, не пряча лицо, не объясняясь. Вода смывает слёзы, делает их невидимыми. Только там можно забыться — на время.       Мира смотрит на меня с тревогой. Её взгляд — мягкий, настойчивый. Она всё понимает, но не спрашивает. Просто ждёт. Я не могу рассказать. Не хочу.       Он мне снится. А я так старалась не произносить в мыслях его имя, не допускать его в свое сознание. И каждое утро я просыпаюсь с пустотой внутри, как будто всю ночь держала его за руку, а потом отпустила.       Я видела его один раз за всю неделю. Он выходил из главного корпуса и шёл к ледовому дворцу. Его шаги были такими же уверенными, как всегда. Те же широкие плечи, прямая спина. Он не заметил меня. А может, сделал вид, что не заметил. Я должна была почувствовать облегчение. Это ведь именно то, чего я добивалась. Но сердце заныло.       Как только я выбежала из лифта, я согнулась от боли — словно воздух вырвали из лёгких. Почему правильные решения ранят сильнее всего?       Я говорила себе, что мне нужно время. Привыкнуть. Принять. Отдохнуть от чувств. Пережить. Но где-то глубоко внутри я знала — никакое время не научит меня жить без него. И никакая правильность не спасёт от чувств.       Я сижу, закутавшись в серо-бежевый плед, с ногами поджатыми под себя, и смотрю в окно, где вялые ноябрьские снежинки падают, словно ленивые мысли. Ветер гоняет их по стеклу. Уютная тишина обволакивает, но внутри — только гул.       На столе стоит чашка облепихового чая. Я даже не притронулась. Пар давно исчез, но терпкий, сладковато-горький запах облепихи всё ещё витает в комнате, будто намёк на тепло, которого мне не хватает.       — Я не могу больше это терпеть, —Мирослава врывается в мои мысли. Блондинка усаживается на край стола. Её глаза смотрят на меня с явной тревогой. — Ты превращаешься в призрак. Пора тебя растрясти.       Я пытаюсь улыбнуться, но выражение лица получается кривым и вымученным. Сама это чувствую — фальшь, застывшая на губах.       — Сегодня в клубе вечеринка спортивного комитета Политеха, — объявляет она, будто это последнее известие перед апокалипсисом. — Мы идём.       Я уже поднимаю брови, чтобы возразить, но Мира взмахивает пальцем, как дирижёр, пресекающий фальшивую ноту:       — Нет. Никаких «но». Ты как будто исчезла после дня рождения. Просто… существуешь.       Я молчу. Потому что она права. Думаю, с тех пор я и не могу найти себя.       — Я просто устала, — шепчу, глядя на свои ладони. — Учёба, преподавание…       Она кивает. Знает, что я вру. Но как настоящая подруга, она не давит.       — Мы нарядимся, наморофетимся, напьёмся в дрызг и будем танцевать до утра. Как раньше, — в голосе её появляется тот старый, дерзкий огонёк. — У меня для тебя есть платье. И оно шикарное.       Она с восторженным рвением бросается к шкафу и вытаскивает оттуда чёрное бархатное платье. С глубоким декольте, на тонких бретельках, с разрезом до бедра.       — Купила на распродаже, — говорит она, с важным видом, как будто это диплом. — Мне коротко. А на тебе будет сидеть как литое. Скажи «да», если любишь меня.       Я сжимаю губы, опускаю глаза. Возможно, это и есть шаг к возвращению.       — Только если недолго.       Она визжит. И вечер пятницы превращается в маленький бьюти-хаос.       Она включает плейлист из нашей юности — там и Arctic Monkeys, и какое-то невыносимо жизнерадостное диско. Мы смеёмся. Она разливает шампанское, я своё не пью — просто смотрю, как пузырьки поднимаются вверх, будто мечты, которые всё ещё хотят всплыть. Мира летает вокруг меня: плойка, кисточки, лак. Она творит.       Мои волосы превращаются в мягкие волны, а глаза — в драматичную загадку с чёткими стрелками. Когда я надеваю платье, в зеркало смотрит совсем другая девушка. С живыми глазами. С ключицами, тронутыми бархатом. С сердцем, которое хоть на секунду забилось не от боли.       — Чёрт, ты будто вышла из клипа Ланы Дель Рей, — говорит она с гордостью и добавляет серьги. — Меланхолия, но в стиле люкс.       Сама она — огонь и сталь: чёрное платье с корсетом, ботильоны на каблуках. Её волосы сияют, губы алые, как гранат. Мы как героини из готического романа, сбежавшие с похорон, но решившие устроить бал.       Я в мартинсах — нарочно. Мне нужно немного земли под ногами.       — Если бы мы были на похоронах, мы бы выглядели как вдовы миллиардеров, — фыркаю я.       — Сильно. Стильно. Смертельно, — смеётся Мира. — Пошли. Пора растрясти твою грустную задницу.       Я беру пальто, и в первый раз за неделю чувствую, что могу дышать. Не потому что боль ушла. Она всё ещё здесь. Но сегодня я выбрала не её.       Мы кооперируемся с парой ребят из общаги, смеемся, перебрасываемся фразами, в которых я почти не участвую, и наконец вызываем такси. В тесной машине играет какой-то бодрый трек с басами, кто-то говорит о предстоящей вечеринке, а я молчу. Громко. Безмолвие во мне почти оглушает, как будто кто-то в голове включил шумоподавление. Я как будто здесь — среди них, среди голосов, смеха, запаха чужого парфюма и мятных сигарет — но в то же время как будто через стекло. В собственном аквариуме.       Я смотрю в окно, где огоньки витрин размазываются в жёлто-оранжевые следы. Машина делает резкий поворот, и эти огни дрожат, как моя грудная клетка при мысли о нём.       Стоит ли мне выпить? Чтобы забыться. Чтобы заглушить. Или чтобы набраться смелости? Не знаю. Но точно знаю одно — мне нужно проветрить голову. И сердце.       Мы заходим в клуб, и волна света и музыки захлёстывает нас с головой. Всё в фирменных цветах Политеха. Музыка вибрирует в груди. Кто-то уже не стоит на ногах, а кто-то ещё даже не начал.       И вдруг — осознание. Как на замедленной съёмке. Это же вечеринка спортивного комитета. И как только я вспоминаю, что именно тут должен быть Влад, моё сердце совершает кульбит, будто прыгнуло с высоты. Знакомые голубые бомберы мелькают в толпе — цвет формы их команды. Я начинаю оглядываться, будто мозг сам запускает тревожную сигнализацию.       Сердце уже не просто бьётся — оно будто стучится в грудную клетку, прося выпустить его наружу.       К нам подходит Игорь, как всегда жизнерадостный, забирает у нас пальто и ведёт к нашему столику. Я вдруг начинаю ощущать, как ткань моего платья касается кожи. Раньше оно казалось мне эффектным, дерзким. Сейчас — я чувствую себя слишком… открытой. Уязвимой.       Мы садимся. Я втягиваюсь в кресло, как будто прячусь от собственной кожи. Крепчук уходит за коктейлями. И тут я поворачиваю голову. И вижу его. Влад стоит у барной стойки. Самсонов выглядел таким красивым, как я и боялась. Я поняла, что мое сердце при виде него все еще стучит слишком быстро. С ним Денис. Они что-то обсуждают, и тут к ним подходит Игорь, хлопает Влада по плечу. А он поворачивает голову — и на секунду встречается взглядом со мной. Всего мгновение. И он отводит глаза. Я — нет.       Воздух становится плотным.       — Может, уже скажешь ему, что он тебе тоже нравится? — тихо, почти у уха, шепчет Мирослава. Она незаметно подсела рядом, поймав мой взгляд, вросший в фигуру Влада.       Я вздрагиваю, будто меня застали за чем-то постыдным. Поворачиваю к ней лицо, в котором, чувствую, расползается испуганная гримаса.       — С чего ты это взяла?       Мира улыбается — та самая хищная, чеширская улыбка, как у того, кто давно знает ответ.       — Скажи еще, что это неправда. Правда, стопроцентная правда. И мы обе это знаем. Ярослава, я до появления Влада, не знала, что ты умеешь краснеть и стесняться.       Я отвожу глаза, ерзаю. Горло пересохло. Сглатываю.       — И давно ты это поняла?       — Давно. У вас обоих плохо получается скрывать чувства. Не шевелись. Он снова смотрит, — шепчет Мира.       Я замираю. Но чувствую. Влад действительно смотрит. Это то, что ощущаешь телом. Как будто между нами невидимая струна, и кто-то дергает её всё сильнее.       — Я же ему отказала, — шепчу, почти не веря в собственные слова. — Я думала, это правильно. Я старше, а у него вся жизнь впереди…       — Ярослава, — Мира тянется ко мне, и обнимает. Я прячусь лицом в её плечо. — Ты такая глупенькая… Ты же сердцем понимаешь, что тебе все равно, что он младше… Это ты головой много думаешь… Сильно умная у меня.       Я не выдерживаю — горячие, предательские слёзы напирают. Дыхание сбивается. Я киваю, как будто признаюсь в преступлении.       — Но сегодня — никаких слёз, слышишь? — Она берёт моё лицо в ладони. — Не готова с ним говорить — не говори. Не хочешь решать — не решай. Просто будь. Просто поживи этот вечер. Возьми таймаут и расслабь свою прекрасную, умную, перегруженную голову.       Я смотрю на неё сквозь слёзы. И вдруг чувствую, что могу выдохнуть. Совсем чуть-чуть. Но уже не в одиночестве.       — Дамы, позвольте представить моего друга Леню, — с широкой улыбкой заявил Игорь, сделав пафосный жест рукой, будто мы на приёме в загородной усадьбе, а не в пыльном клубе, где даже воздух слегка липкий от спертого тепла.       — Он недавно вступил в спорткомитет, прессу курирует, — добавил Крепчук, гордый, как будто представлял не Леню, а нового министра обороны.       К нашему столику подсаживаются двое парней. Один из них — как раз тот самый Леонид. В нём что-то знакомое. Может, я видела его у бортика на матче, где Влад забросил шайбу в овертайме? Карие глаза, тёмные волосы, немного сутулый, он рядом с Игорем кажется ещё ниже, чем есть на самом деле. Но это ощущение было с любым, кто стоял рядом с Крепчуком — тем, кто неизменно заполнял собой любое пространство.       — Это Мирослава. А это — Ярослава, — продолжает Игорь, по очереди указывая на нас.       Леонид протягивает нам по коктейлю. Стакан холодный, изнутри на стенках оседают капли. Я киваю, произношу сухое «спасибо» и делаю пару глотков — вкус яркий, сладковатый, с горькой ноткой чего-то цитрусового. На секунду даже приятно.       Но я уже не здесь.       Разговор течёт мимо, как фоновый шум. Они шутят, спорят, оживлённо жестикулируют. А я просто сижу и будто смотрю на всё через тонкое стекло. Мой взгляд выцепляет в толпе знакомую фигуру — Алиса. Она подсела к Самсонову. Плотно. Она что-то ему говорит, чуть прикусив нижнюю губу, а он — он касается её руки. Необычайно мягко, будто она из стекла и меня внезапно захлестывает ощущение тошноты. Теперь мне не полагается испытывать подобных чувств.       Я опускаю глаза, сосредотачиваюсь на том, что передо мной — вот Леонид. Его колени близко, вот он что-то говорит, увлечённо, с жаром. Кажется, о своей статье. Может, даже о хоккее. Он кидает на меня слишком частые взгляды, как будто проверяет — слушаю ли я. Я стараюсь поддакивать, делать вид, что здесь, что включена в разговор, что вежливая. Хотя на самом деле я не помню ни одного его слова.       Я думаю о другом. О коленях. О том, что колени Алисы и Влада теперь соприкасаются. И он не отстраняется. И даже, похоже, ничего не собирается с этим делать. Сидит так, как будто так и должно быть.       Леонид пахнет слишком резким одеколоном, каким-то «мужественным» и приторным, и это режет нос. К тому же он слегка подвыпивший, и его речь временами сбивается. От его голоса у меня начинает болеть голова. Он хороший, наверное. Но я хочу уйти. Вижу, как Алиса со своей подругой проходят мимо нас на танцпол.       Влад смотрит под ноги, потом поднимает взгляд на меня. Даже на таком расстоянии поражает чистый синий цвет его глаз. Этот взгляд пробивает меня насквозь, как внезапный порыв ледяного ветра в затхлом помещении. Я забываю, как дышать. На фоне всего клубного гама — наступает оглушающая тишина. Музыка исчезает. Люди будто перестают двигаться.       И ко мне приходит осознание. Ты можешь построить свое будущее из чего угодно. Из какой-нибудь крошки или искры. Из желания двигаться вперед, медленно, один шаг за другим. Ты можешь построить на руинах просторный город. Я вспомнила тот вечер. Как он оторвал от меня Егорова, прижавшего меня к стене, — с такой яростью, будто защищал не просто девушку, а самое важное в своей жизни. Я испугалась тогда не столько Егора, сколько того, что почувствовала. Я влюбилась в ту самую секунду, когда Влад посмотрел на меня, дыша тяжело, с дрожью в голосе, с гневом, который рождался из страха за меня. Но я никак не могла себе в этом признаться. Я запрещала себе даже формулировать это вслух, но правда всегда находила лазейку в мои мысли. И я угодила в эмоциональную петлю, в которой волнение чередовалось со страхом, неуверенностью и вожделением. Он продолжает смотреть на меня с этим странным выражением в глазах. Мне становилось жарко. Размышления превратились в катастрофу, и теперь я была почти уверена, что все испортила.       Я понимаю сейчас передо мной стоит выбор между обыденной размеренной жизнью и новым поворотом, за которым я понятия не имею, что меня ждет.       Если я сама ничего не попытаюсь изменить, то все навсегда останется по-прежнему… А жить так невозможно…       Наплевать, что это плохая идея. Я уже в это ввязалась.       Я собираюсь встать. Я уже почти решилась — пойду к нему, скажу всё, или хотя бы что-то. И тут чувствую, как на оголённое бедро опускается чужая ладонь.       Холодная, самоуверенная. Медленная.       Сознание возвращается рывком. Мира с Крепчуком исчезли. Где-то давно, видимо. А Леонид… этот наглый тип наклонился ко мне так близко, что чувствую его дыхание на шее. И от этого не тепло — мерзко.       — Знаешь… — шепчет он с приторной усмешкой. — Для участников комитета тут есть вип-комнаты…       А вот это уже очень плохой знак. Очень плохой.       Его пальцы продолжают ползти вверх по моему бедру, и я больше не слушаю слов — я только смотрю на его руку, как в тоннеле, не слыша ничего. Только шум крови в ушах. И я ненавидела это.       Боковым зрением замечаю, как Влад, сидящий за баром, резко встает. Его лицо меняется — как у волка, учуявшего опасность. Он начинает идти. Нет — прорезает толпу. Быстро. Уверенно. Похоже он снова заметил, что я как олень в свете фар, застыла от чужого прикосновения и идет спасать трусиху. Ну уж нет. Рука все выше к моим трусикам, Самсонов в считаные секунды окажется рядом. Бушевавшая во мне буря удваивала мои силы, и я была бы в состоянии сокрушить стены, если бы хоть на мгновение физическая сила могла сравняться с умственной. Я внезапно нахожу в себе силы на сопротивление. По крайней мере, в этом диалоге я выйду победительницей, а не побежденной, как обычно бывает.       Я молниеносно бью руку Леонида, что даже достается моему бедру и вскакиваю. Я хватаю бокал с коктейлем, тот самый, который он мне принёс — и выплёскиваю ему в лицо. Ледяная струя, как пощечина. Вижу застывшего Влада позади Леонида.       — Убери свои руки. Пока я тебе их не оторвала, — голос все еще дрожит, когда пытаюсь быть сильной. — И коктейль можешь допить сам. Он, кстати, самый дешёвый в этом баре. Тебе подходит.       Он встает, соскребая капли со щеки. В его глазах плещется злость.       — Всегда знал, что рыжие больные на голову, — шипит он, проходя мимо и намеренно задевая меня плечом.       Но я даже не смотрю на него. Мне плевать. Я смотрю только на Влада.       Он остановился. Стоит в нескольких шагах, в шоке. Его губы приоткрыты, а в глазах всё ещё отголоски ярости. Но теперь в них — ещё что-то. Восторг. Удивление. И… гордость?       Я всю жизнь стараюсь быть смелее, нужно бороться с самой собой.       Моё сердце колотится. Меня трясёт от адреналина.       — Я не трусиха. Понял? — Откуда-то вдруг появляется смелость. Я двигаюсь к нему, подхожу в плотную.       Он будто растерян от моего напора, моргает.       — Понял… — выдыхает Влад, как будто ждет, что я и ему могу врезать.       Я не думаю. Просто подхожу. Ставлю руки на его грудь, чувствую, как под кожей отзывается его сердцебиение. Тепло. Уверенно. И я поднимаюсь на носочках, чтобы коснуться его губ.       У него теплые, полные, чудесные губы. Он проводит языком по моим губам, и мы оба освобождаемся. Он тут же притягивают меня за талию, наклоняется ближе позволяя мне устойчиво встать на ноги. Мы дышим друг в друга; я поднимаюсь на волне чистой радости, я готова кричать от счастья. Его крепкая грудь прижимается к моей. Я непроизвольно притягиваю его к себе, я не хочу, чтобы это закончилось. Я готова до конца жизни целовать его, ощущать его пальцы на своем теле. Мы отстраняемся друг от друга. Он смотрит на меня, и его синие, как небо, глаза сияют.       Хотела ли я этого? Определенно да. Но я также была немного напугана. Ладно, не немного.       Несколько минут мы дышим в унисон.       — Яся….- Шепот от которого кружиться голова       — У тебя губы сладкие. — Он на вкус как вишня.       — Я пил вишневый сок. — Он говорит это с полуулыбкой. Его руки все еще на моей талии. Меня снова восхищает все в нем: его руки, его манера говорить негромко и мягко, его разнообразные смешки. Но то, что я влюбилась так сильно и так быстро, пугало. Едва ли я когда‐либо раньше испытывала столь ужасающее желание. В этом не было сомнений. Хотела верить, что оценила все возможные риски, но, по правде, у меня никогда не было выбора.       — Я…без ума от тебя, — призналась я. — Диагноз официален. Просто я напугана. Может быть, даже в ужасе.       Он смеется и чмокает меня в нос. От этого жеста я просто таю.       — Почему ты смеёшься? — спрашиваю.       — Потому что ты милая, — шепчет он.