По тонкому льду

Часть 1 POV Влад

      Утро выдалось таким же, как и все остальные в этом чертовом семестре: сонным, серым и наполненным чувством хронической неготовности. Я выскочил из маршрутки за минуту до звонка, с затаённой надеждой, что сегодня преподаватель тоже опоздает. Но по ощущениям — нет, сегодня именно я был главной черепахой. Мокрый асфальт прилипал к подошвам, а ветер бился в окна универа с таким остервенением, будто хотел сам сдать сессию. Я пробежал мимо вахтёрши, лениво оторвавшей взгляд от кроссворда, и свернул в коридор, ведущий к кафедре. Всё было как в тумане.       Опять опаздываю на пару по статистике.       Не потому что не мог встать. А потому что не хотелось. Статистика — это не жизнь. Цифры — это не лёд. Там, на тренировках, я знаю, кто я. Там — рёв льда под коньками, крики, кровь, пот, адреналин. Там есть цель. А тут — коридоры, таблички, пары и люди, которые притворяются, будто знают, зачем живут. Бреду сквозь холодный коридор универа, привычно считая повороты — два. Ещё два виража — и можно будет влететь в аудиторию за секунду до переклички. Как на последней минуте третьего периода — всё ещё можно вытащить, если включиться.       И тут — бам!       Кто-то врезается в меня с такой скоростью, будто на спринт вышел, а не на пары. Через секунду я смотрю вниз, а там — рыжая торпеда, раскинувшаяся на полу. Вокруг неё — канцелярский апокалипсис. Бумаги, тетради, стикеры, маркеры и резинка в виде розового пончика катятся по плитке, как праздничный фейерверк из канцелярского супермаркета.       — Вот чёрт! — выдыхает она. Голос немного хрипловатый. Узнаваемый.       Рефлексы берут своё — я приседаю, начинаю собирать всё, что только можно собрать. Бумаги, черновики, флешка, с каким-то странным единорогом. Поднимаю глаза — и сердце спотыкается о рёбра. А я просто смотрю на неё и пытаюсь понять: это она? Правда она?       Она откидывает волосы с лица, и я замираю. Я знаю это лицо.       Ярослава Олеговна.       Глаза расширяются, дыхание сбивается, будто воздух вдруг стал плотным. Как будто время на секунду сжалось, оставив нас вдвоём в этом коридоре — я и она. Тогда я был просто мелкий пацан. Но тогда я впервые понял, что влип. Не просто симпатия. А та самая, из-за которой в животе начинается турбулентность.       — Извините, не заметил вас, — выдыхаю я, протягивая руку.       Она вкладывает свою ладонь в мою — маленькую, тёплую, почти невесомую. Я поднимаю её с пола, и я впервые за всё время — выше. Я на неё смотрю сверху вниз. Что-то в этом ощущении странное…       — Ярослава Олеговна… — вырывается, чуть тише, чем хотелось бы.       Она всматривается в меня, медленно, будто собирает из кусочков мозаики. И вдруг — полуулыбка. Та самая, фирменная.       — Владик?       Я киваю. Улыбаюсь. И вдруг… бах — реальность отступает. Память врывается, как старая плёнка: с шумом, запахами, светом костра. Лето. "Созвездие".       Мы собирались устроить подпольную "вечеринку в лесу". У меня в рюкзаке фонарик, три лимонада и бутылка чего-то, что мы называли "джином", но по факту — просто самагон. Она появилась, как рыжая фурия, в пижаме и с вечной тетрадкой под мышкой, как будто почувствовала запах беззакония.       — Самсонов, марш обратно в отряд!       Её голос тогда звучал как приговор. Но сердце… билось, будто вот-вот пробьёт грудную клетку. Она назвала меня "взрослеющим идиотом". Я действительно взрослел. Только не по годам — по обстоятельствам. За год до этой поездки от нас ушел отец. Он просто собрал сумку и вышел, не обернувшись. Тогда я понял: отныне быть сильным — это не выбор. Это необходимость. Мама плакала ночами, я делал вид, что не слышу. Брат ходила, как тень. А я… я злился. Сильно. Постоянно. Но никогда не позволял себе взрываться.       Молча сжимал кулаки, ломал зубные щётки, кидал шайбы на тренировках до мозолей. Это был мой способ справляться. Тренировки, хоккей, лёд — единственное место, где я мог выкричаться, не открывая рта. Может быть поэтому я творил в лагере всякую дичь? Пытался наверстать детство? Тогда я был ужасно вспыльчивым. Но теперь научился держать это под кожей. Не дать волю — стало моим спортом. И я выигрывал. Почти всегда.       Разница в четыре года — тогда казалась пропастью. Она — почти взрослая. Я — пацан с растрёпанными кудрями, вечно с синяками на коленях и ушибленным самолюбием. Но даже её наказания были… чертовски приятны. Особенно когда звучали как забота, спрятанная за строгостью.       Теперь она стоит передо мной. Такая же рыжая. Чуть старше. Но глаза — те же. И сердце у меня снова не слушается. Я не знаю, как дышать.       — Как ты поняла, что я не Ярослав? — спрашиваю. Нужно что-то сказать, пока не расплавился.       — Ты в хоккейном бомбере. Ярослав никогда не играл в хоккей, — отвечает она с лёгким движением бровей и на секунду отступает назад.       Я замечаю: она напряглась. Плечи чуть выше, глаза скользят по мне настороженно. Может, не узнала до конца. Или вспомнила всё то, что я пытался забыть.       — Ты вырос, — тихо говорит она.       Пожимаю плечами.       — Это обычно случается со временем.       И мы стоим. Между нами — прошлое, как нераспакованная коробка с надписью: "Осторожно, может взорваться". Интересно, кто из нас первым решит её открыть?       — Самсонов!- слышу я свою фамилию.       Я сразу почувствовал, как Яся напряглась рядом. Как будто удар током — плечи вздёрнулись, дыхание сбилось. В ней будто включился внутренний радар: "опасность рядом". Она замерла. И инстинктивно — сделала полшага назад.       Но было поздно. Кирилл Егоров уже приближался. Медленно, хищно. Его походка — как у главного на ринге: будто шагал не по коридору универа, а по чёртовой сцене с фанфарами и светом рампы. Он осмотрел нас, как прокурор перед приговором — сверху вниз, цепко, с прищуром. Я держался спокойно. Не моргнул, не сдвинулся. Только руки автоматически сжались в кулаки в карманах бомбера. Он меня раздражал.       — Влад, сегодня тренировка в семь, не опаздывай, — проговорил он почти дружелюбно, но в этом голосе всегда было что-то хищное. И тут он повернул голову. Посмотрел на неё. Этот взгляд. Скользкий, собственнический, липкий. Как будто она не человек. А трофей.       — У нас такое не приветствуется, — сказал он, всё ещё глядя на неё. — Новичков за это наказывают.       Ясин взгляд метнулся в стороны. Искала, куда бы убежать. А я смотрел — и не узнавал её. Где та сильная, уверенная Яся, которая могла заорать на весь лагерь, когда кто-то прятал еду в тумбочке? Где та, кто не боялся ночных дежурств или разговоров с родителями?       Его она боится.       — Хорошо, я буду вовремя, Кирилл, — сказал я спокойно. Чересчур спокойно. И в следующую секунду — щелчок внутри. Решение. Без колебаний беру Ясю за локоть. — Яся, Я тебя провожу, —Сказал это так, будто весь мир уже согласился с этим. Не оставив пространства для возражений. Даже ей. И, мать его, впервые за долгое время чувствую: делаю правильную вещь.       "Яся". Само слово ложится на язык так естественно, будто я говорил его всю жизнь. Она не протестует — и это уже многое значит. Кирилл остаётся позади, смотрит нам вслед, но мне плевать. Пусть смотрит.       Мы дошли до кафетерия молча. Я видел, как в ней всё бурлит. Как она пытается собраться, но не может. Я знаю это состояние. Я жил в нём годами.       — У тебя всё в порядке? — спросил я, когда мы остановились у стены.       Она кивнула. Но это был не ответ. Это был жест "отстань", но без агрессии. Просто — "не лезь, я не вывожу".       Она молчала, сжимала рюкзак так, будто он мог защитить ее от чужих рук. Я чувствовал, что там за тем взглядом Егорова что-то есть. Ей страшно.       Я вижу.       Глаза не врут.       Я клялся, что не буду интересоваться ничем кроме хоккея. Никаких чувств. Но где же та девчонка, что когда-то смеялась громче всех у костра. Та, что гнала меня с территории лагеря, а потом всё равно наливала чай во время дождя.       И вдруг — она заговорила.       Тихо. С этой своей полусмешной интонацией, когда хочет показаться сильной, но голос всё равно предаёт.       — Больше никогда не буду пить текилу.       Я даже не сразу понял. Потом — усмехнулся. Я не мог её отпустить. Не снова. Не после того, как судьба швырнула её мне в грудь, как шайбу — в финале.       Ты не встречаешь свою первую любовь вот так — и просто идёшь дальше.       У меня всё полезло наружу.       Вся та чёртова четырнадцатилетняя нежность, злость, романтика и бессилие.       Мы стояли у стены ещё пару минут. Она выпила чай и делала вид, что всё в порядке. Как будто если просто молчать — страх сам уйдёт. Я не лез. Не давил. Просто был рядом. И иногда — это уже достаточно.       После я пошёл на тренировку. Всё по расписанию. Но не по ощущениям. Всё сбито. Мозг — не в игре, в голове — не тактика, не счёт, не пас. В голове — она. Как встала передо мной. Как её пальцы дрожали, когда она подбирала тетради. Как плечи вздрогнули, когда услышала фамилию.       На льду я злился. Лупил по воротам, как будто бил в лицо Кириллу Егорову. Тренер орал, партнёры отмахивались, я не слышал. Мне всё казалось неправильным. Мир — будто чуть перекошен. Как будто давно стоял криво, а я только сейчас это заметил. После тренировки сидел в раздевалке дольше всех.       Когда я вышел из спорткомплекса, было темно. Ветер валил листву под ноги, и я шёл, будто на автомате. Всё думал — а что дальше?       Я не знал. Но точно знал одно: я не отойду в сторону. Не забуду, не промолчу, не сделаю вид, что мне всё равно.