burnout

Сань Лан пишет ему каждый день. Отправляет извечное “доброе утро” и “спокойной ночи”, избыток фотографий с собакой, всегда желает удачи на работе и сопровождает всё это забавными стикерами с эмоциональной лисичкой. Это кажется бесконечно странным. Се Лянь зависает над каждым вторым чужим сообщением и не понимает, как ему реагировать на такой поток внимания. Больше разве что писал Ши Цинсюань в студенческие годы, когда поток месседжа достигал сотню единиц в минуту. Минимум. С возрастом пыл поумерился. или вы неосознанно отдалились друг от друга, даже если скучали по этой дружбе. Приходится впервые за многие годы ставить телефон на беззвучный режим. Сообщения от Сань Лана приятны. Но в голове звучит сомнительная мысль, что он использует этого юношу, нельзя наслаждаться чужим человеком, когда у тебя кто-то есть. Неправильно, аморально, нельзя каждый раз греть своё нутро мыслью, что Сань Лан встретит после работы, подвезёт на своём классном байке — наконец-то появился второй шлем — спросит, как прошёл день, угостит чем-то и намекнёт, что гэгэ совсем не отдыхает, раз не берёт выходных и не щадит себя. Неправильно и аморально ощущать, что кто-то третий заставляет тебя наконец-то дышать полной грудью и хоть немного улыбаться каждый день. И ни одна из этих улыбок не предназначена для Цзюнь У. — В последнее время тебе много пишут, — замечает за поздним ужином мужчина, лениво ковыряется палочками в удоне и весь из себя такой затраханный жизнью, тяжелой работой и тем, что происходит между ними. Говорят, что быт убивает отношения в определённый момент. Но с этим никуда не шло то, какие монстры могут вылезать из партнёра, обнажая паразитарное нутро. — Что-то не так? — после затянувшейся паузы всё-таки спрашивает Се Лянь. Лапша застревает в горле и, чтобы не закашляться, приходится приложить усилия. — Ох, что ты, — Цзюнь У поднимает взгляд. И ничего хорошего в нём нет. Он умел смотреть долго, пронзительно, и это изрядно испытывает. — А-Лянь у меня красивый и всегда притягивает к себе много внимания, боюсь, как бы у него не появился кто-то на стороне. Меня бы это очень расстроило. не обращайся так. не зови так. н е т. Се Лянь старается улыбнуться, так естественно, как может. Он не делал ничего запредельного, просто позволил немного ухаживать за собой, просто позволил проявить внимание, просто стал чувствовать себя немного интереснее и нужнее, чем это было месяц назад, если не целый сезон или пара лет. И в этом не должно быть ничего грешного. Только телефон в кармане вибрирует, оповещая о новом сообщении, и молчание, повисшее между ними, начинает давить словно враз опустили на дно Марианской впадины, лёгкие разрывает, тело превращается в подраный кусок плоти. Цзюнь У кивает, смотрит на Се Ляня. Костяшки пальцев, сжимающих палочки, белеют. — Показывай. Начинает тошнить. Лапша внутри ощущается огромным разбухшим комком ленточных червей, бесконечно вьющихся, словно вылезут через глотку наружу, разрывают нежные стенки хитиновыми крючками. Се Лянь поджимает губы, смотрит неуверенно в ответ: они прошли этот отвратительный период из того, когда Цзюнь У постоянно проверял его телефон, скроллил все переписки, зверел от того, что кто-то н е т а к обратился к его парню. Тогда ещё было дозволено ласково называть друг друга супругами, тогда ещё мечты о свободной стране и законном браке были живы. Тогда правило “раньше было лучше” всё ещё работало. Трава больше не зеленая, а солнце не такое яркое. — Это Ши Цинсюань, ты же помнишь его, мы общаемся ещё со школы, помнишь же? И Се Лянь не знает, почему с языка срывается ложь. Почему он скрывает человека, который стал к нему ближе допустимого, словно под этим может скрываться порыв защитить Сань Лана от гнева Цзюнь У — бесполезно, скорее случится обратное, узнай Сань Лан всю картину. Ложь бывает во благо. Уверенность в этом так же глупа, как и вера в то, что Земля плоская, а Солнце однажды превратится в чёрную дыру. — А-Лянь, — безапелляционно зовёт Цзюнь У, щурится. И в тусклом свете кухонной лампы чужое выражение лица кажется старее и отвратительнее. Он протягивает руку, ожидая, когда Се Лянь отдаст телефон. Приходит новое оповещение. И в этот момент хочется, чтобы существовал господь, который отвечал бы на молитвы, овладел бы современными технологиями и заставил стать переписку с Сань Ланом невидимой, чтобы на несколько минут все простые сообщения, уютные фотографии и дурацкие стикеры испарились, нули и единицы превратились в ничто. Но бог молчит, а Се Лянь сдаётся. Он протягивает свой телефон. Немного старый по нынешним меркам, периодически виснущий и неспособный нормально обновить программное обеспечение до последней версии. Новое сообщение мелькает на экране. хоть бы не было больно. И господа можно отблагодарить, что это действительно был поток сообщений от Ши Цинсюаня, который отправил бесконечное количество кружочков и голосовых. Цзюнь У смотрит с недоверием, намекая разблокировать смартфон через тачпад, чужой пароль он всё ещё ненавидел и считал издевательством. В Weibo появляются всё новые и новые видео от Цинсюаня, которые автоматически начинают проигрываться подряд. Десятки звуковых дорожек наслаиваются друг на друга, экран виснет и не позволяет нормально листать переписку, кажется, процессор перегружается. Цзюнь У с недовольством пытается сделать хоть что-то, но небрежным жестом откладывает чужой телефон, неприятно стукая корпусом о столешницу. Ещё немного и жалкий кусок техники окончательно умрёт. Господа можно отблагодарить во второй раз. жаль только, что господь вовремя не уберёг тебя от монстра, пригревшегося под твоим боком. — Я разберусь с этим позже. И если ты что-то удалишь, мне не проблема узнать. Не забывай, где я работаю А-Лянь, — последнее есть прямая угроза и голос мужчины в этот момент звучит с таким удовольствием. — Приберись на кухне и набери мне ванну. только се ляню не пять лет, чтобы бояться каждого дяденьку, который работает в полиции. только с каждым днём всё больше и больше вопросов. только нести на себе чужой груз он с каждым днём хочет всё меньше и меньше. Се Лянь слабо улыбается в ответ, кивает с какой-то покорностью. И сжимает ладони в кулаки под столом до боли, что суставы начинает сводить. Ногти оставляют синие следы-ямочки на ладонях. Голосовые Ши Цинсюаня проигрываются в беспорядке и всё это похоже на низкобюджетный криповый фильм. Кухонная лампа мерцает и начинает неприятно трещать — скоро сгорит. А лучше бы это было сигналом пробуждения из затянувшейся комы. Маленькая ванная комната похожа больше на пыточную. Кафель давящего жёлтого цвета, в углах поверх затирки плодится невыводящаяся чёрная плесень. Се Лянь смотрит на своё отражение в зеркале над раковиной и кажется, что так он выглядит неумолимо жалко. Если закрыть дверь, вылить все химикаты и выключить убого работающую вентиляцию, то можно задохнуться, получить ожог дыхательных путей, решить множество проблем: не работать без выходных, не высчитывать каждый юань, не возвращаться мучительно домой и не ощущать, как болят шрамы. Загривок зудит. Се Лянь касается холки, проводит подушечками пальцев по линии воротника футболки, отвратительно узкого и высокого, граничащего с уродливыми шрамами, выжженными кончиками сигарет в худших состояниях Цзюнь У. И ты простил ему это, обвинив себя. Простил, даже если это повторялось не раз и может однажды пройти вновь. Брать чужие грехи на свои плечи — ошибка на верхах его рейтинга упущений. Горячая вода медленно набирается. Се Лянь размеренно моет посуду на кухне. С Цзюнь У его разделяет коридор и закрытая дверь, только границы приносят спокойствие. Телефон вновь вибрирует, нужно полностью выключить уведомления, но Сань Лан желает ему спокойной ночи, присылает фотографию собаки, забавно оттянув ей уши в стороны, а потом пишет ещё. И в грудной клетке что-то приятно рокочет. “Гэгэ, когда ты свободен? Я не наблюдаю у тебя выходных”. “Сань Лан, мне нужно много работать, к сожалению, я же говорил, что ужасно скучный и занятой”. В любой момент его могут вот так поймать, Цзюнь У может заглянуть из-за спины, тихо подойти и наблюдать, подобно хищной птице, как ты пишешь другому мужчине, как делаешь то, что непозволительно, выхватить телефон и прочитать всё-всё-всё. Но в ванной комнате до сих пор слышен шум воды. и что будет тогда потом? “Может быть я смогу украсть гэгэ хотя бы на день? Например, на рождественскую ярмарку?”. Его давно не приглашали никуда. Состыковать свой график с кем-то было практически невозможно, а Цзюнь У не звал его никуда неизмеримо бесконечно. Даже последний собственный день рождения Се Лянь отмечал в одиночестве: сухое безвкусное пирожное и кривая свечка, цветной капнувший воск от которой въелся в стол на несколько месяцев. словно во всем этом он один. один один один. один. “Хорошо, я напишу тебе позже”, — сдаётся Се Лянь, но в то же время это было одним из сильных его решений. Крохотное преломление жизни. Каждый маленький выбор мог привести к неизведанному событию, словно в игре с жанром интерактивного кино. Только функции переиграть и поступить иначе не было. Он решается ответить всё-таки Ши Цинсюаню. Приглушает звук, переслушивает сообщения. В отдалении раздаётся рокот двигателей, шум ночного города. Ши Цинсюань на фоне какого-то не особо довольного парня без умолку болтает о том, что Се Ляню нужно развеяться, выбраться на что-то рисковое и взбодриться. Он активно жестикулирует, случайно разливает на асфальт кислотный напиток из жестяной банки, зовёт на выходных с собой посмотреть на сумасшедших парней, рассекающих по дороге на недопустимой скорости, выбраться куда-то, как это бывало раньше, вновь нарастить те нити, что связывали их. Когда на заднем фоне видеосообщения внезапно мелькает самодовольное лицо Сань Лана, то Се Лянь утверждается в своём решении. Он найдёт выходной. Разбитая кружка, собранная по кусочкам сусальным клеем, словно драгоценность среди их простой затёртой посуды. Цзюнь У не замечает изменений, словно ничего не произошло, словно он не вспылил и не обесценил чужие переживания, хотя когда-то был таким чутким мужчиной, ласково утирал все слезы с щёк после тревожных звонков тогда живой матери и после каждого тяжелого экзамена. Теперь между ними холодная толстая стена, ощущаемая особенно, когда они ложатся в одну постель. Когда Се Лянь опускается рядом на шуршащий матрас, а перекладины основания кровати убого скрипят-воют на каждое движение. Если много ворочаться, будет шумно, если много вертеться, даже если ты болен или тебе снится кошмар, Цзюнь У будет недоволен и зол. Между ними десяток сантиметров. Се Лянь смотрит в чужую широкую спину, они давно не прижимаются к друг другу на одном ложе, забыли о поцелуях перед сном и ласковых пожеланиях выспаться. Тело мужчины превращается в инородный объект и хочется по-детски спихнуть его на пол, взбеситься, высказать всё, но слова рассыпаются и настигает сон. Во снах ещё живая мать гладит его по голове и разрешает сбежать к морю. Во снах они всё ещё живут в пригороде Шанхая, огромный город — далёкое развлечение, они выбираются туда только раз в месяц, чтобы закупиться утварью в магазинах-лабиринтах. Город тогда кажется чем-то неизведанным и слишком шумным. Во снах у них всё еще свой дом и огромное хозяйство на десятки му с лоснящимися сливовыми деревьями и вьющимися лианами. Во снах он всё ещё принц этих огромных земель и замки из песка размываются огромными волнами прибоя, принося взамен осколки ракушек и мёртвых медуз. сны сны сны. сны разбиваются вдребезги, оседают мутной вялостью в мешках под глазами и тянут на дно. сны хранят и воспроизводят приятные воспоминания и убивают реальность. Каждое утро Се Лянь просыпается за несколько минут до будильника, несколько минут исключительной тишины в их квартире. Цзюнь У лежит рядом, его тело пышет жаром и спать с ним невыносимо душно, он всегда оттесняет Ляня на край постели, приходится лежать в одной позе, прижав руки к собственному телу, как подобало бы покойнику, только вместо савана выверенный угол одеяла, зимой от такого всегда зябко, а обогреватель всегда воткнут в розетку с чужой стороны. Этот декабрь снова неумолимо холодный. В этом доме для Се Ляня не предназначено ничего. Зима в Шанхае — явление убогое и непонятное, за окном неприятно моросит дождь, оставляя разводы на стекле. Нужно помыть, в один момент в быте с Цзюнь У оказывается нужно делать слишком много. Только у тебя не полугодовалый младенец, а мужчина, которому идёт четвёртый десяток с полным набором функционирующих конечностей, работоспособным телом и мозгом, что не гнил от амилоидных бляшек. Что-то немного не сходится. Яичный белок прилипает к сковородке, легко пригорает, Се Лянь добавляет побольше зелени, чтобы перекрыть сомнительный вкус, разливает по кружкам кофе — его с овечками и облаками, слитые золотым клеем в единое, и безликая непримечательная Цзюнь У. Несколько минут и он появляется на кухне, когда-то юноша в красивой форме, что могла быть даже соблазнительной, сейчас же вызывающая раздражение и небезопасное скребущее ощущение внутри. — Завтрак готов. Они едят в абсолютном молчании. Цзюнь У погружен в телефон, свободной рукой набирает что-то по экрану и так хочется спросить: что же ты там пишешь, кому ты там пишешь, кто забирает всё твоё внимание ранним утром? Вопросы застревают где-то между гортанью и глоткой, раздирают мягкое нёбо. Се Лянь не спрашивает. Се Лянь пишет в рабочий чат бара подменить его на ночной смене в субботу и не предупреждает ни о чём Цзюнь У. Больше никаких благодарностей за завтрак, поцелуев в лоб на прощание. Их жизнь сейчас смесь из осадка чувств и въевшейся классической бытовухи. К такому быстро привыкаешь и перестаешь видеть вариации того, а как может быть по-другому. В голове взрывается дурацкое: “По-другому может быть с Сань Ланом”. Сань Лан, очевидно моложе, живее и способный на многое. Но Цзюнь У был когда-то тоже. Но если мерить каждого одним конченным мудаком, то можно увянуть в одиночестве и разочаровании в каждом встречном. Се Лянь провожает того, кого долго называл ласково “мужем”, не имея документа, ни кольца и чего-то большего, чем абстрактных обещаний, на работу. Смотрит, как закрывается дверь с хлопком всхлипом, как в квартире наступает абсолют тишины, но чувство безопасности не наступает. “Гэгэ, Эмин очень хочет увидеть тебя”, — скидывает Сань Лан новое сообщение с прикрепленной фотографией пса, забавно носящегося с пищащей игрушкой в зубах. Может быть парни, способные превращать столь опасных собак в ласковое нечто — хороший вариант. Се Лянь отправляет в ответ новый стикер, отправлять подобное кажется чем-то глупым и странным, но практически тридцать это не проклятие, запрещающее использовать все прелести этой жизни. “Гэгэ, Сань Лан тоже очень хочет увидеть тебя”, — флиртует парень и пиксельный текст вызывает бурю внутри, крохотный ураган, разрастающийся до порыва, что разрушит целый континент. Се Лянь не отвечает, Се Лянь не делится ни с кем происходящим, хороня в себе всё живое и ощущая, как чувства к Цзюнь У, держащиеся на введённой в абсолют привычке, покрываются трещинками-выбоинами. быть желанным — новое открытое чувство. Милая девочка-сменщица соглашается подменить его, говорит, мол, с тебя сочтётся, ну знаешь, взрослым дяденькам проще достать табак, особенно, когда их вторая работа это круглосуточный магазинчик. Цена за свободу кажется не такой большой. Милая девочка-сменщица вычесывает его длинные волосы, по-доброму завидуя густоте прядей, и собирает аккуратный небольшой пучок на затылке, вытрясает с нежной девичьей заботой возможность немного украсить чужое личико бледной рассыпчатой пудрой и тенями, скрывая сеточки сосудов, как следы бесконечности мучений прошедших лет, шепчет перед тем, как отпустить и попрощаться, что её гэ не стоит скрывать очаровательную улыбку — такой склоняют на колени перед собой. Ши Цинсюань забирает его, выпрыгивает из такси буквально на ходу, сахарно улыбается и щебечет, что безумно соскучился по своему другу. Неодобрительно косится только на экран телефона Се Ляня, когда тот все равно открывает переписку с Цзюнь У, печатая краткое: “Ужин в холодильнике, там вонтоны. Твои любимые”. Под чужим именем светится “онлайн”, только сообщение висит не прочитанным все несколько минут, что Се Лянь неотрывно смотрит в смартфон, Цзюнь У вышел из сети ровно тридцать секунд назад и так и не прочитал ничего. Горечь на корне языка ощущается глухо и притупленно. Поток машин сбавляет обороты, они добираются до центра, ещё в салоне автомобиля Ши Цинсюань роется в рюкзаке и протягивает до сих пор холодную, но уже влажную, баночку с чем-то алкогольным. Се Лянь отличает только пиво от байцзю и предпочитает не пить лишний раз, но принимает угощение друга. На улице уже собираются толпы людей у одной из стеклянных высоток, слышен гул моторов и гремящая музыка с агрессивными битами. Непривычно, все развлечения закончились много лет назад, а жизнь превратилась словно в замерший плод из работы и дома, где не нужно даже заходить в продуктовый, ведь можно пробить товары на кассе самому себе. В воздухе словно пахло чем-то давно забытым. Под руку Ши Цинсюань тащит Се Ляня за собой, открывает на ходу алюминиевую баночку за язычок, успевает отпить и оценить свой выбор на этот раз. Лёгкости и особенной беспардонности Ши Цинюсаню не занимать, он расталкивает толпу людей, тянет за собой друга, игнорируя чужие недовольные выкрики. Ши Цинсюань — маленькое сумасшествие, разрастающееся до Харви за долю секунды. — О, наконец-то, Хэ-сюн! — окликает Цинсюань одного из парней, осматривающего свой байк. Направляется к нему, не отпуская Се Ляня. А в глазах блеск такой счастливый-счастливый. Се Лянь помнит всех чужих мальчиков и девочек, сомнительных мужчин постарше и непонятных торчков, и, пожалуй, впервые видит столь явные блаженство и довольство на лице друга. — Хэ-сюн! Я сегодня не один, помнишь А-Ляня? Наконец-то вы познакомитесь. Хэ-сюн больше похож на молчаливую рыбу со дна бездны Челленджера, только кивает на чужое приветствие, позволяет себя обнять и еле заметным ласковым жестом всё-таки успевает оставить мимолётный поцелуй на виске Ши Цинсюаня. Шепчет пару слов на ушко, отчего Цин-Цин хихикает, мажет губами по скуле мужчины, оставляя сияющий след от розового блеска, и всё-таки отстраняется. Завидовать чужому счастью грешно. Се Лянь скромно приподнимает ладонь в знак приветствия. Ему может и хочется спросить, где они познакомились, как давно они вместе и где Сань Лан, что явно связан с одним из этих двоих, но закусывает кончик языка, заталкивая слова поглубже в глотку. — Хэ-сюн, удачи тебе сегодня, — воркует Ши Цинсюань и видно, как он переживает. В памяти Се Ляня мелькают воспоминания, как катал его Сань Лан, даже если его вождение было аккуратно и со своим гэгэ он не позволял баловаться, превышая скорость или балуясь манёврами. — О, удача ему сегодня определённо понадобится, — слышится голос откуда-то сбоку. И Се Лянь замирает. Он согласился на эту авантюру своего друга, но цель “отвлечься” была не главной. Одно видеосообщение от Ши Цинсюаня несколько дней назад внесло своё лепту, всего пара секунд “кружочка”, на которых мелькнула чужая фигура, и Се Лянь решил, что ему нужно попытаться поймать Сань Лана здесь самому, увидеть его с другой стороны и в другой обстановке. И, кажется, череда его неудач внезапно прервалась. Сань Лан смотрит с лёгкой самодовольной усмешкой на Хэ Сюаня, и черты лица его словно острее, а взгляд дерзкий-дерзкий такой, что смотришь и что-то внутри сжимается, пульсирует дико так. Се Ляню тридцать, никаких подростковых взрывов гормонов, юношеской опьянённости и способности влюбиться с первого взгляда. Только кажется всё-таки, что-то за грудиной коротнуло, направило в мозг мощный заряд и заставило плавиться все органы. Заведомый проигрыш, приносящий в конечном счёте победу. Желудок сжимается до точки, секунда, и случится большой взрыв. И лишь когда Сань Лан замечает своего гэгэ, то выражение лица сразу же смягчается, никакой неловкости, юноша ласково улыбается, от былого зверя не остаётся ничего. Даже в осанке меняется что-то, становится плавным и упругим. Расцветает. — Гэгэ решил удивить меня сегодня, — вместо личного приветствия, но Се Лянь ощущает на себе взгляд парня, и это внезапно оказывается слишком интимным. — Однако, признаться, я безумно рад подобному исходу. Се Лянь лишь кивает как-то неловко, чувствуя, что ноги подгибаются, когда Сань Лан становится к нему ближе. Чувствуется привычный запах одеколона парня, расстояние между ними это сделай шаг и упади окончательно в пропасть. — Может быть в таком случае гэгэ тоже пожелает мне удачи? — Хуа Чен, ты такая задница, заканчивай уже, — пытается прервать чужие нежности Хэ Сюань. Хэ Сюань романтику вообще не признает, не понимает и отрицает. Морщится с такой неприязнью наигранной, что смешно становится. Передозирован чужими щебетаниями о любви. Оказывается, его зовут Хуа Чен. Се Лянь понимает, что знает о нём так мало, но испытывает безумное очарование, трепещущий интерес и желание, когда нужно думать явно не о том. Но этот Хуа Чен наклоняется к нему, становясь слишком близко, так, что чувствуется ритм дыхания и даже ритм сердца сквозь давящие биты музыки из колонки, и шепчет так интимно, что в животе всё стягивает тугим узлом: “Гэгэ поделится со мной своей удачей?”. И не то, чтобы Се Лянь удачлив, за его спиной одни невзгоды, смерти, попытки суицида, брошенный университет и разрушающие отношения. Но он набирает побольше воздуха в грудь, лёгкие зудят от переизбытка кислорода. Потому что он произносит краткое: — Удачи, Сань Лан. И получает нежное объятие в ответ, ощущая, как идеально стыкуются их тела, изгиб к изгибу, словно нужная пара паззл сошлась в правильном узоре. Се Лянь ощущает под ладонями широкую спину Хуа Чена. Х-у-а Ч-е-н. Он распробовал имя, произнося каждый звук, и ему нравится, подходяще. Этот Хуа Чен весь оказывается таким цельным и идеальным, улыбается так обворожительно, только ему, нежен так безгранично, опять же только к нему. Се Лянь плавится, ощущает себя пломбирной массой, мгновенно тающей под действием ядра квазара. Только вокруг шумный город, странная музыка, сотни незнакомых людей и риск попасться полиции. Се Лянь еле слышно произносит: “Удачи” и ощущает, как руки Сань Лана нежно обнимают его, а удары сердечной мышцы становятся цельными на двоих. и тогда се лянь ощущает, что они связаны. Ши Цинсюань тянет его на крышу. Они поднимаются в толпе людей, прождав двадцатиминутную очередь на лифт. Отсюда хороший обзор на трассу, а на бордах стеклянных высоток вместо привычной рекламы косметики с айдолами и автомобилями, видеоряд сменяется на съемку с камер на трассе. Ши Цинсюань говорит, что всё это не очень-то и законно, говорит, что спонсорство подобного исчисляется огромными нулями, говорит, что иногда появляются наряды патрулей, чтобы попытаться разогнать беспредел, без взятничества не обходится, а потом, наконец, спрашивает: — Откуда ты знаешь Хуа Чена? — и вопрос этот звучит так простодушно, но чужое любопытство заполняет пространство. — Ох, знаешь, ничего примечательного, — тушуется Се Лянь, неловко смотря себе под ноги. Потому что сказать — вскрыть гноящуюся рану, обличить болезненный нарыв, подтвердить слова друга о том, что пора бежать из квартиры-коробки, которую он делит с Цзюнь У, блокировать все номера и растворяться. Сказать — это ввергнуть себя в сомнения, потому что одной ночью он вернулся в квартиру раньше нужного, а на пороге показались женские туфли, несколько секунд, могло померещиться, а он уже пытается сбежать и спонтанно встречает на одном из мостов парня на байке. — Просто случайно встретились. Не то, чтобы Ши Цинсюань верил в случайность, даже если балуется по-детски с гаданиями, вычерчиванием судьбы по звездам и раскладами таро. Лишь головой качает, отпивает приторный алкогольный напиток из алюминиевой банки и тянет за собой к парапету. Внизу много людей, на широкой дороге уже видны участники. Десяток парней на мощных байках готовятся к старту. Се Лянь высматривает Сань Лана, удерживает взгляд на чужой макушке, скрывающейся под шлемом. На огромном борде в приближенной съемке в реальном времени мелькают лица участников, бегут субтитры с именами. Голос ведущего, раздающийся эхом из звуковых колонок, слышится словно за вакуумом, когда на экране мелькает лицо Хуа Чена. Словно уверенного, что здесь и сейчас на него смотрит конкретный человек. Чужая ухмылка, запечатленная в кадре, вызывает мандраж. Се Ляня обуревает. Раздаётся гудок. Мощный рёв двигателей оглушает, гладкая трасса испещряется чёрными следами шин. Массивные байки с парнями в кожаном уносятся по трассе. Организовывать подобное в городе — самоубийство, даже если светофоры уже работают в ночном режиме и пешеходов и водителей не так много. Сердце пускает горячий поток крови по организму, когда на дороге подрезают одного из участников, Се Лянь в гонках особо не понимает, кроме того, что нужно приехать первым, как и желательно живым, остаются только переживания. Люди вокруг шумят, зрители внизу держат самодельные плакаты, крики и возгласы усиливаются, когда участники заходят на повороты на большой скорости. Се Лянь нервно сжимает практически полную баночку с напитком от волнения, алюминий мягко поддаётся, и алкоголь проливается на руки и обувь. Едкий запах впитывается в кожу, но Се Ляню не до этого. Из волнения его вырывает Ши Цинсюань. — Сегодня неплохой приз, к тому же парочка ребят приехала из столицы. Я не то, чтобы разбираюсь, но Хэ-сюн говорил, что тут что-то важное, — Цинсюань активно жестикулирует, шептать нет смысла, вокруг них слишком шумно. — Я буд рад, если он войдёт в тройку, но лучше бы просто живым, когда мы познакомились, его собирали по частям в больнице после такого заезда. Собирать по частям Сань Лана не хочется, лучше пусть остаётся целым. Может быть стоило просто открыть интернет, прошерстить социальные сети, наверняка что-то про Хуа Чена найдётся. Не то, чтобы хотелось следить, выяснять что-то за чужой спиной. Се Лянь на автомате допивает сомнительный алкоголь из смятой баночки, ни разу не морщится, будучи поглощённым азартом и переживаниями. Гул двигателей разносится словно на несколько кварталов, громкая музыка режет слух, голос диктора только добавляет эмоций. Се Лянь не знает никого из участников, не знает, кто скрывается под “театральными” псевдонимами, он запоминает только Хуа Чена и не видит остальных. Рокот моторов приближается, Се Лянь поглощён процессом, не замечая, как их с Ши Цинсюанем толпа прижимает к холодному бетонному парапету, неосторожное движение и можно уронить телефон на асфальт. Шум нарастает, Се Лянь пытается выглядеть Хуа Чена на дороге, ориентируется на вычурный красный. Губы закусаны, кажется ощущается даже металлический привкус крови. Дыхание спирает. А потом он кричит вместе с толпой, понимая, как становится легко на душе. Красивый мальчик — на фоне его тридцати-то — срывает победу и приезжает целым и невредимым. Ожидание увидеться после, когда адреналин шкалит, словно он сам выиграл, томит и давит нервным грузом. Когда они спускаются, Сань Лан уже окружен людьми, его фотографируют, кто-то спрашивает на камеру впечатления от заезда. Вокруг Хуа Чена много красивых и молодых девиц, которые тянутся стать ближе физически. И Се Лянь ощущает укол отчаяния: он старше, не пользуется косметикой, пропадает сутками на работе, находится вообще-то в чём-то, что называется отношениями, тащит чужие долги и, в целом, он мужчина, который предпочитает мужчин. Не самый лучший вариант для того, кому еле за двадцать, для того, кому доступна молодость и красота просто по факту. Хуа Чен на выражения в камеру скуп. Бросает лишь, что посвящает победу одному важному для него человеку, и отмахивается от камеры, стараясь выбраться из толпы. Для него привычно появляться в объективе на короткое время, не давать знать о себе больше нужного и растворяться по факту завершения мероприятия. Хуа Чен направляется вперёд, идёт к своему гэгэ, оттеснённому толпой. Его гэгэ немного растерян и смущён, на них смотрят люди, и кажется, что ещё секунда и земля под ногами растрескается и поглотит, расплавив тело в магме. Между ними два шага, Сань Лан протягивает свой шлем, что до этого он нёс, держа одной рукой у бедра. Между ними два шага, Се Лянь робко улыбается, хочет сказать что-то в духе “поздравляю”, но все слова забываются. Между ними два шага, внезапно начинает идти первый снег, крупные мягкие снежинки оседают на волосах, тут же тая, тогда Хуа Чен произносит: — Прокатимся, гэгэ? И Се Лянь соглашается.