Пролог. Предначертанное, предрешенное, преданное
7 марта 2025 г., 10:28
Несмотря на частое заблуждение, не только эльфы видят предначертанное будущее. Будущее видит каждый, кого коснулась какая-нибудь из богинь: жрецы Солнца, первородные на Вершине Мира, скитальцы-селас, разбредшиеся по всему свету — что всё ещё не слишком много, но так уж вышло, правда, что ещё и некоторым полукровкам переходит этот дар, по наследству.
В этом Гелиос убедился в десять, когда во сне к нему пришло его первое видение. По правде говоря, он не был уверен в том, почему именно ему досталась способность видеть исходы и вероятности. Впрочем, о первопричинах своего дара ему не нравилось задумываться слишком часто — слишком уж много появлялось вопросов, на которые никто не мог дать ему ответ.
Видения с тех пор у него продолжались. Они часто приходили к нему и во сне, и наяву, и конца им не было. Он всегда был там — повзрослевший, с ясным взглядом янтарных глаз, с отросшими волосами. Волосы обычно отрезают лишь тогда, когда испытывают какие-то потрясения, вспоминал он каждый раз и считал свои, отросшие в каждом этом будущем, хорошим знаком.
Иногда он был целителем, как всегда и хотела его мать. Но иногда, как всегда хотел он сам, он был поэтом в лавровом венце и парадной тоге. Совсем нечасто — философом в льняном хитоне. Иногда он находил себя в дождливой столице Луридус, Долоре, а на юге, на берегу Внутреннего моря, в родном Салуме.
Он всегда был немного разным. Люди вокруг него всегда были совсем разные. Пестрые незнакомцы из самых разных концов континента, иногда — из-за Океана. Ему виделись авии с алыми и вороньими крыльями, или цуру и тэнгу с восточных островов, двергары с гор на Вершине Мира, эльфы и полуэльфы, нимфы, нереиды, ореады… Редко он видел одно и то же лицо.
Хотя несколько людей в его видениях всё-таки повторялись, пускай и с маленькими изменениями в общей картине, — его собственная семья, огненно-яркая авия, а ещё юноша с лиловыми глазами — проклятый. Не такой неправильный, как описывают в книгах, а вовсе почти полностью обыкновенный — только глаза отливают аметистом, а уши эльфийские, заостренные.
Гелиос не знал, кто он, кем он ему приходится, но он замечал его в своем будущем чаще, чем авию или своих родственников. Он замечал его в толпе или рядом с повзрослевшим собой, в окнах кофеен и за соседним столом в библиотеке. Не в каждом видении, но всё же достаточно часто, чтобы запомнить его, отличить от сотен тысяч таких же юношей.
Авия с алыми крыльями часто была рядом с ним. В какой-то момент он наконец-то понял, что они его сверстники. А после поездки в столицу одним летом, он признал в ней именно тот город, где чаще всего они являлись ему. Наверное, он уедет из дома, а это — его будущие друзья? Важные знакомые? Однокурсники? Его неимоверно мучил этот вопрос, но что он мог сделать?
Он старался отвлечь себя: погружался с головой в книги, пытался не слишком отдаляться от сверстников, практиковал со своей сестрой Селеной древний элинийский и зачитывался поэмами, пока матушка не видела, а иногда слишком увлекался историей и забывал об окружающем мире в угоду легендам о героях и божествах. И всё же, в мыслях он всегда возвращался к своим видениям, к лиловым глазам незнакомца, которого он знал уже, кажется, целую вечность. Он думал о том, когда они встретятся, встретятся ли — кем он был ему? Почему был таким знакомым? Почему сердце затрепетало в узнавании, когда он впервые увидел его в той грёзе, такой далекой и залитой светом звезд?
Может, однажды он узнает ответ на этот вопрос. Он увидит на улице или в термах, или в мраморном храме — неважно где — знакомый силуэт и с облегчением подумает: «Нашел.» Попытается завести разговор и почувствует, как ускользают слова — как объяснить человеку, что он мелькает в почти каждом твоем возможном будущем?
А может они никогда и не встретятся, ведь будущее не предрешено, а лишь предначертано. Вот его отец почти не видел его мать в своих видениях — лишь единожды на периферии мелькнул проблеск её света, но это не помешало ему полюбить её, как только их пути пересеклись. А его тетя всю юность грезила изящной дамой в алой мантии, но так её и не встретила. Поэтому Гелиос старался не думать об этом — он и так был счастлив, и лучше уж синица в руках, чем журавль в небе — хотя мысли иногда возвращались к одному и тому же.
С годами видения становились только ярче, красочней, подробней, а Гелиос — всё больше похожим на того человека, которым увидел себя впервые, годы назад, но тот юноша так и оставался загадкой, ускользающим образом, сотканным из звездной пыли. В порыве юношеского максимализма и под влиянием бесчисленных прочитанных поэм, Гелиос начал сочинять стихи о своих чувствах и об увиденном, будто древняя элинийская прорицательница, слагающая свои пророчества гекзаметром, а потом вырывал страницы из блокнотов и прятал их в ящиках стола. Глупо постоянно мечтать о человеке, которого можешь и не встретить. Он старался думать о нем меньше, а когда думал, то исключительно с меланхолией.
Но тогда он впервые задумался о том, что может матушка и не права — ему не нужно продолжать её дело и тратить десятилетие своей жизни за учебой на целителя, заучивать каждую косточку и сосуд, запоминать лекарство от каждой болезни. Он не был гением в целительной магии, что был странно, учитывая, как много он взял от матери, у которой, как и у всех её многочисленных родственников, был к ней врожденный талант.
Матушка, правда, слепо продолжала верить, что ему лишь нужно просто продолжать постоянно практиковаться и дать его, по её мнению, определенно на самом деле выдающимся способностям постепенно раскрыться, но Гелиос знал, что ему никогда не надеть алую целительскую мантию. Он не был талантлив. И он это не любил.
Вместо этого, он мог просто заняться тем, что ему самому было интересно, — литературой. Он ведь видел себя поэтом гораздо чаще, чем целителем, а когда видел целителем, тот, повзрослевший он, обычно виделся ему гораздо несчастней. И то далекое будущее очаровывало его всё сильней.
Потом была Рода. Живая, осязаемая Рода — не фантазия и не сон, и не грёза. Рода с её загорелой кожей. С чарами, будто бы морской водой льющимися меж её тонкими пальцами. С тёмными густыми волосами, собранными на затылке золотой заколкой с аквамарином. Они знали друг друга годами, но она первой посмотрела на него по-другому. Влюбилась, сделала первый шаг, и он пошел навстречу. И он носил ей цветы и писал стихи, провожал её до дома, а она смеялась, заплетала ему косы и целовала его в щеку на прощание, и все казалось таким вечным.
Она выслушала его глуповатые мечты о поэзии и лавровых венках, о словотворчестве и звездном свете, и она со смехом сказала ему стремиться к этому. Отказаться полностью от чужих желаний и ожиданий, возложенных на его плечи. Она выслушала рассказы о будущем, но о вездесущем ускользающем силуэте, который он видел, который изводил его, кажется, целую вечность, он ей не сознался.
Он не сознался бы ей, что ни разу не видел её, в наивной вере, что ему ещё не пришло правильное видение. Он не сознался бы ей и не сознался бы себе, что может такого будущего совсем и не хочет.
И всё же однажды, смотря в её серовато-голубые глаза, смотрящие с теплотой, он наконец-то понял, что ему мерещатся чужие, нисколечки не теплые — серьёзные, с аметистовым отливом. Вместо её изящных рук, которые не узнают, каково расставаться с нитями чар, — чужие, с которых из-за проклятья скорее всего так и не слетит ни искра магии. Ему мерещилось чужое лицо, острые скулы, бледная кожа, на которой золото смотрелось бы лучше, чем в её волосах. А стихи, написанные именно для неё, никогда не выходили такими искренними, как адресованные тому, кто их может и не прочитал бы, и виною этого исконно луридусского перфекционизма он сидел за ними долгими ночами, чтобы преподнести ей самое лучшее.
Раз за разом он рвал бумагу, раз за разом терялся в чувствах и гадал — действительно ли он Роду любил? Если любил, то почему в ней иногда ему виделся он? Или он просто ей восхищался, ошибочно приняв восхищение за любовь? И если это так действительно, то может чувство изначально адресовано совсем и не ей, а только тому человеку, которого он представлял на её месте, разглядев в ней с ним странное, едва заметное сходство? Его ужасно смущало именно знание того, кто виделся ему вместо Роды.
Тогда он и понял наконец, а может, и просто решил, чтобы сделать жизнь проще, что это был лишь интерес — ничего романтического, и по отношению к незнакомцу, и по отношению к Роде. Перепутал, с кем не бывает? Сложно различать симпатии, влюбленности и все эти сходные чувства.
И в конце концов, с Родой он всё-таки разошелся. На дружеской ноте, но всё же разошелся. В груди змеиным клубком свернулись стыд и вина. Она была с ним искренна, а он поступил с ней вот так… Но она безо всякой обиды усмехнулась и сказала, что чудом он вообще спустился с небес и обратил на неё внимание. «Вечно в своих книгах, ” — вспомнила она со смехом, прикрыв глаза. — “ Ты на древнем элинийском уже наверное думаешь.»
На следующий день она притворится, будто расставание прошло совсем безболезненно, и друзьями они всё это время и были. И всё-таки, её серовато-голубые глаза будут заметно покрасневшими.
И той ночью он увидел это ужасное будущее — это ужасное, непонятное будущее.
Его бледную кожу, ещё бледней чем обычно, закрытые глаза, ресницы, едва трепещущие, грудь, едва поднимающуюся и опускающуюся… Ему бросились в глаза целебные чары, написанные кровью и уже высохшие, ими испещренные его тонкие руки. И только потом, он обратил внимание на себя, склонившегося над чужой постелью, на слегка блестящее в тусклом свете лезвие его кинжала, небрежно отброшенного куда-то на тумбу, и из-под закатанных рукавов рубашки он увидел, что предплечья у него замотаны бинтами. И его взгляд будет странно меланхоличным по неясной причине, а его рука потянется к чужой, обведет нежно контуры заклинаний…
И он опять не знал того, как это трактовать.
Наверное, они были близки? А может, матушкины установки и её желание помочь каждому встречному засели в нем настолько глубоко, что он решился полноценно врачевать? Что пыталась показать ему двуликая богиня, и почему сейчас?
(Видение было в нем живо и при пробуждении, но как он хотел позабыть его. Позабыть как обыкновенный кошмар безо всякого смысла…)
Прошли совсем незаметно оставшиеся годы учебы дома. Он практиковал целебную магию под чутким руководством матушки в те немногие дни, когда она была свободна от работы, а потом он бежал в библиотеку, чтобы вернуть книгу о развитии альвийской литературы. Он спал на уроках астрономии, потому что всю прошлую ночь он не мог оторваться от написания очередного стиха. Всё потому что то далекое, идеальное будущее когда-то так очаровало его.
Он лишь терялся в своих мыслях и грезах, терялся для окружающих, и он медленно терял себя. Он забыл о шепотках за спиной и строгости в материнском взгляде — он никогда не был Солнцем, в честь которого она его назвала. Он казался себе Икаром, которого поглощает с головой ὕβρις; воск его крыльев уже стремительно таял в солнечных лучах, но как он мог одуматься, парящий в великолепии солнечного света, ослепленный его яркостью? Даже если это значило отринуть от былого, он желал лишь окунуться с головой в позолоченную грезу пред тем, как он неминуемо упадет вниз.
И он сбежал от матушки в столицу, поступил в филологический. И всё началось заново. С чистого листа.
И свободно выдохнув при выходе из поезда, он понял: даже если он упадет вниз, хотя бы это будет нескоро. Двуликая, текущая гобелен из жизненных нитей, отвела ему ещё немного времени. И может, если матушка совсем не скоро узнает о его выборе, то всё закончится для него куда лучше, чем для Икара.
