oh, your love is sunlight (oh, but it's sunlight)

Всё свернуло не туда совсем скоро, перед первыми экзаменами. В конце концов, не могла же эта идиллия длиться вечно. Всему когда-то приходит конец, так и их спокойное сосуществование, построенное на молчании, наконец-то кончилось в тот момент, когда в очередную холодную зимнюю ночь перед зачетом по линейной алгебре, после последнего повторения всех вопросов, Роман, почти засыпая, невольно повернулся к Мелиное. А расслабленная, почти ложащаяся спать Мелиноя — Мелиноя, которая никогда не творила при нём магию, — отточенным движением закончила заклинание снятия иллюзии. И её глаза, зеленые, как весенняя листва, взглянули на него и расширились в удивлении, меняя свой цвет на болезненно знакомый лиловый. (Вот почему она была так добра к тебе, пришло осознание. Вот то, что она так тщательно скрывала. Она просто боялась показаться себе лицемерной, вторила другая мысль. Может она такая же как остальные: считает тебя поломанным. Потому что ты и есть поломанный. Поломанная и она. Нет смысла это отрицать, только она это знает, потому она разумно прячет свой критический изъян, а ты не имеешь здравого смысла, выставляешь всё напоказ.) И тогда, в тот самый момент, когда вся его вселенная перевернулась с ног на голову, когда очевидная истина подтвердилась в очередной раз, так, что больше он не сумеет её отрицать, она устало вздохнула и пробормотала едва слышно, что думала, что он уже спит. Легла и поплотней укуталась, зажмурилась, чтобы не смотреть на него. Её длинные волосы растеклись по подушке огнем, крылья под одеялом взъерошились осенним багрянцем. Может завтра, после зачета, он выйдет в коридор, а она стыдливо опустит свои зеленые глаза в пол, когда встретится с ним взглядом, а потом они будут говорить и говорить — долго, подробно разъясняя друг другу всё, что уже нет смысла таить. Завтра, когда темень ночи, такой похожей на его мать, сменит серость зимних дней — одинаково тоскливых и сырых, но не сегодня, не сейчас, не под покровом густой черноты небосвода. Сколько секретов было прошептано в ночи, в этом покое, который она приносит? Сколько тайн было выдано в эти часы, сколько откровений дано и порывистых поступков совершено? Роман знал только то, что сегодня — в день, когда он наконец-то узнал причины мучающих его вопросов, — к этому количеству прибавилась ещё одна тайна — достаточно весомая, чтобы за ней не последовало ещё несколько. *** Зачет он сдал — идеально ответил даже на дополнительный вопрос, уверенно говоря без запинок, потому что учил почти всю ночь. И всё же он думал только о Мелиное. Вопросы кружились в его голове словно рой насекомых, перемешивались в какофонию наслаивающихся друг на друга голосов, где отчетливо звучало только слово «почему». Потому, когда он вышел в коридор, залитый холодным светом с улицы, и столкнулся с ней взглядом, он не отвел его. Он подошел ближе, посмотрел на неё в растерянности и отчаянии, а она тяжело вздохнула и немного съежилась. Роман делал точно так же, когда был гораздо младше, но сейчас, когда чужое порицание становилось лишь раздражающим брюзжанием, легко заглушаемым его никогда не прекращающимися мыслями, это действие показалось ему лишь болезненным отражением его былых дней. Показателем того, что Мелиноя была лишь такой же, как и он, пытающейся спрятать свои худшие стороны. Как мог он осуждать её за это? Как он мог злиться на кого-то, кто прятал свои изъяны по таким же причинам, по которым он носил перчатки и не появлялся на людях в чем-то, кроме рубашки с длинным рукавом и плотно застегнутым воротником? Как мог он злиться на проклятье, которое запятнало и его жизнь? Он знал человека, судившего так поверхностно, человека, который передал ему многое: любовь к звездам, любопытство, каштановые локоны — бесчисленные мелочи и бессмыслицы, которые сделали Романа собой. И всё же он не был его копией, не мог дать себе походить на него слишком сильно, пропитать душу той же желчной ненавистью, лицемерить и повиноваться предрассудкам. Потому, чувствуя только сочувствие, когда она стыдливо смотрела в пол, он не сдержался и кинулся на неё с объятиями. Она ждала злости, осуждения — чего угодно, но не этого. И она коротко ойкнула, а он только крепче оплел руками её спину, прямо под крыльями, вцепился так же крепко, как в детстве цеплялся за Данаю после тоскливых дней в лицее. Только тогда, в те далекие времена, выцветшие и пожелтевшие в его памяти, как страницы маминых книг с веточками сирени, зажатыми где-то меж главами и вязью слов, Даная успокаивала его. А сейчас, после того, как Мелиноя в ответ сжала когтистые пальцы на его накидке и содрогнулась в тихом всхлипе, успокаивал он. Она плакала навзрыд, казалось, целую вечность, и эту всё это время он чувствовал, как пропитывалась его темно-фиолетовая накидка её слезами, как она хваталась за него, будто утопающая. Всё это время из-за незнания того, что именно ему делать, он лишь неловко похлопывал её по спине и совсем не отстранялся. У него так и не получалось успокоить её. Даная в тот момент вспомнилась ему вновь, с теплой нежностью к ней и тем далеким дням, когда она точно так же поглаживала по спине его и всегда находила слова, которые заставляли его утереть слезы и продолжить. Жизнь обделила его этим даром, как и многими другими, но только теперь Роман явно почувствовал его нехватку. Но он был готов ждать, дать ей время. Выслушать. Это было наименьшее из того, что он мог сделать. И Мелиноя наконец-то всхлипнула в последний раз и пробормотала: — Пойдем домой. Домой. Чудной выбор слова. Разве эта комната общежития действительно была им домом? Он ведь произносил слово «дом» столько раз в прошлые месяца, но каждый раз оно было на вкус, как матушкин чай и ее хрустящая выпечка. Оно пахло сиренью, которая распускалась у него под окнами в мае, оно кололось отцовским холодом и расцветало знакомым пейзажем, как ткань в умелых руках вышивальщицы или гобелен в руках двуликого божества. Оно всегда указывало на здание на улочке в центре маленького городка под Долором. Дом точно был там, у матери в лавке, в уже давно пустующей комнате сестры. Общежитие казалось лишь местом, где они жили. Как таверна для путешественника в какой-нибудь фантастической или исторической книжке, которыми он зачитывался в немногочисленных перерывах от учебы будучи подростком — короткая остановка на пути длиной в жизнь, одна из многих: не что-то особенное и значимое. А слово «дом» несло для этого слишком большой вес, слишком тяжелый смысл. Общежитие не было домом в таком смысле. Но он не был уверен в том, не была ли им Мелиноя. В конце концов, дом становится таковым из-за людей, из-за ассоциаций и прожитых в нем лет — из-за человеческой сентиментальности, вдыхающей в любые стены совсем новые смыслы, совсем чуждую им теплоту. Может, его дом был не только там, в маленьком городке под столицей. Может он застрял в суперпозиции, будто мельчайшая частица, из-за совсем человеческой неопределенности Романа. Может домом становилась и комнатка в общежитии виною авии, яркой как пламя. Но Роман так и не произнес ничего из своих мыслей и коротко ответил: — Пойдем. *** Дорога обратно прошла в молчании. Вместо привычного дождя падал снег — мириады мелких ледяных кристаллов, будто звездная пыль, искрящаяся в тусклом свете Солнца, кружащаяся меж высокими домами. Снежинки оседали на багряных крыльях Мелинои, торчавших из-под её пальто, поспешно накинутого прямо поверх них. Она намеренно смотрела только по сторонам, не поднимая взгляда на Романа. В её походке чувствовалась нервозность, в чертах лица — напряжение. Потому он не сказал ни слова. *** В открытую дверь комнаты она впорхнула, скинув пальто, быстро улетела на другой её конец. К тому моменту, как он стянул сапоги и посмотрел вверх, на неё, её крылья обмякли за её спиной, распластались по полу, а она уселась на широкий подоконник, свесив ноги из распахнутого настежь окна. Искристый снег усеял ковер. От неприятного холода его немного спасало греющее заклинание где-то в стенах — такие напитывают магией лишь на зиму и осень. — Ты заболеешь, — он пробормотал, осторожно подходя к Мелиное. Она запрокинула голову назад. Её волосы, немного завивающиеся на концах, рассыпались по плечам, по спине, и она рвано вдохнула, будто только что вынырнула из воды. — Дай мне секунду, — она наконец-то ответила, — перевести дыхание. Иначе опять заплачу. Роман ничего не ответил и просто осторожно присел рядом, спиной к окну. Только через пару мгновений (минут? часов?), когда Мелиноя подняла ноги на подоконник и закрыла форточку, он осмелился спросить: — Хочешь поговорить об этом? — О чем именно? — спросила она тихим голосом, не поднимая взгляд. — Мне жаль за ложь, но разве бы ты отнесся ко мне по-другому, не прячь я проклятье? Даже сейчас, разве ты изменишь своё мнение? Может, ты заслуженно станешь доверять мне меньше. И всё же, я думаю, рассказывать о том, почему именно я прятала это, смысла нет. Ты и сам можешь догадаться. — Почему ты прятала его именно от меня? — вырвался сам по себе мучающий его вопрос. Мелиноя вздохнула, будто уже знала, что он спросит. — Я же такой же проклятый, я бы не стал тебя осуждать, я бы только поддержал тебя- — Потому что я не хотела, чтобы ты знал, — прервала его она. — Проклятье — клеймо, лишний повод для обсуждения, ты сам это прекрасно знаешь. И каждый человек в моей жизни запомнил меня только за него. От всех родственников и знакомых родителей слышно лишь одно: «Бедняжка, не может ни заклинания сплести, а из семьи таких талантливых волшебников вышла!» — А родителям было жутко стыдно за такую «неправильную» дочь, — в её голос просочился нескрываемый яд, пальцы сжались в кулак, острые когти царапнули ладони, — потому у меня не было другого выбора. Я тренировалась в магии, я жгла предплечья, я жгла ладони, раз за разом, пока не выходило, ходила по целителям втайне от родителей, лишь бы не осталось шрамов… Творила иллюзию каждое утро, пока заклинание не стало второй природой. И у меня прекрасно получалось прятаться от прохожих и незнакомцев, но от людей, видимых постоянно, мне такое не скрыть. От Гиацинт, например, проклятье спрятать не получилось — её наблюдательность не обманешь. — А тут я поступаю в институт, где никто меня не знает. Появляешься ты, — она наконец-то подняла взгляд от своих рук на него, посмотрела в растерянные глаза: в точно такие же, как её настоящие, — и ты ничего обо мне не знаешь, а ещё увлечен своим делом так, что забываешь про сон. Ты не заметишь, если я буду вставать с утра пораньше, чтобы наложить иллюзию, не заметишь, как я её снимаю, потому что так и будешь сидеть за столом и исписывать листок за листком, если я намеренно буду прятать, как включаю механизмы… А если и заметишь, вряд ли придашь значение. Ты только о физике и думаешь, — Мелиноя невольно улыбнулась и издала сдавленный смешок. — Мне и показалось, что вот был мой шанс прожить нормальную жизнь. — И я подумала, что может хоть раз я запомнюсь кому-то не какой-то немощной слабачкой, — добавила она тише, с улыбкой, сходящей с губ. — Тем более не просто кому-то, а полуэльфу. И я так надеялась, что это незапятнанное воспоминание обо мне и нашей дружбе проживет ещё столетия. Но теперь я кажется только всё испортила… — Но даже теперь ты всё равно не запомнишься мне слабой, — возразил Роман, бережно кладя руки на её плечи. — Мелиноя, ты целыми днями поддерживала иллюзию, а я знаю, что это выматывает. Я никогда так не мог. Я обжег руки один раз и больше не стал пробовать магию, потому так и жил, не скрываясь. А ты не сдалась. И волшебница из тебя выходит неплохая. Она застыла, обдумывая его слова. — Ты не слабая, — добавил Роман. — Совсем нет. — У меня не было другого выбора, — постепенно проговорила Мелиноя, будто не желая признаваться в чем-то. — Мои родители верят, что у нас, у авий нет другого выбора, — и осознание наконец-то пришло к Роману. — Магия же для тебя совсем не простое увлечение, — он пробормотал, — наоборот, ты… — Не проживу без неё и столетия, — закончила она за него мысль, и он опустил глаза и шумно вздохнул. — А с ней — два коротких по твоим меркам века. И что? Самые яркие звезды сгорают быстрее всех, но они оставляют в людской памяти след. — Но, Мелиноя, как… — Хватит меня оплакивать. Я ещё жива, — её тонкая рука крепко сжала его плечо, притягивая обратно к земле. И он поднял взгляд обратно на неё — ещё живую, ещё дышащую. — У меня впереди ещё десятилетия, а ты запомнишь меня на срок куда больший. И пускай мой конец придет раньше, чем твой, это будет не сегодня. Поэтому вспомни, как говорили ещё до Луны: carpe diem, лови мгновение. И это мгновение ещё идет, этот день ещё не закончен. И Роман отчаянно прижал ее к своей груди. День ещё не закончен, но ход времени беспощаден. Он вдруг страшно начал бояться — бояться, что осознает ее уход слишком поздно, что не успеет запечатлеть ее в своей памяти именно такой живой, что ее яркий образ выцветет с пройденными годами. И пускай момент, когда ее руки покоились на его спине, когда жизнь только начиналась, останется с ним на века. — Я когда-то, будучи подростком, я так все это возненавидела, что совсем не хотела долгой жизни, — пробормотала она куда-то ему в плечо. — Хотела жить столько, сколько мне было отведено. Гореть, как огонь: не вечным звездным холодом, а ярким теплом. Но среди авий считается единственно правильным жить именно так, уподобляясь созданиям Лунной Девы, поэтому я бы не бросила. Сложно идти против установок, которые тебе внушают с детства. — Поэтому родителям было за тебя так стыдно? — И за это, и за все остальное. Среди братьев и сестер я была бельмом на глазу. Поэтому я ушла и не оборачивалась, но привычка прятаться осталась. Действительно хорошо живется, когда идешь по улице и не боишься возможных осуждающих взглядов, пускай цена — это нескончаемая тревога, что кто-то узнает, и все те дни, и все те шрамы от ожогов, как твои, на руках, из-за которых приходится ходить по целителям… Никому не нравится видеть напоминания об ошибках. И никому уж точно не нравится ими делиться. Ими и изъянами. — Ты жалеешь о том, что я узнал? — Знаешь… нисколечко. Наоборот, оказалось приятно разделить это с кем-то кроме Гиацинт. Ты правда не злишься на ложь? — Нисколечко. Правда. Я был на твоем месте, с чего бы мне злиться? И в ответ последовала тишина, а за ней — осторожное прикосновение крыльев к его спине. Перья обернулись вокруг него в новом, но таком знакомом жесте. Роману вспомнились сестринские руки, касавшиеся с такой же заботой, и от поразительного сходства на глаза невольно навернулись слезы. Теперь он знал причину за добротой Мелинои. За ее странным принятием. Он всегда ощущал подвох в этом всем, но продолжал подыгрывать. Все же, даже в этот момент, в конец их затянувшегося представления, их искренняя связь не стала менее ценной, менее значимой, даже когда он понял, что под ее дружелюбием крылось немного эгоистичное желание притвориться нормальной. Напротив, он стал лишь понимать её лучше. Проклятые же должны держаться вместе, да? Принять то, что их не примут окружающие, и искать общества таких же? Иметь хоть кого-то, кто точно не осудит их за то, какими они были? Мелиноя просто пожелала этого банального счастья. И в тот момент что-то наконец переломилось, окончательно, безвозвратно изменилось. Что-то новое вмешалось в старые ощущения: где-то под запахом сирени начал ощущаться петрикор; пейзаж постепенно окрасился другими красками, вывернулся в что-то менее привычное; на периферии забрезжило алое оперение и бардак на полу комнаты общежития. Дом был здесь, в столице и ее белокаменной серости; дом был там, в маленьком городке под Долором. Дом был руками его сестры и крыльями Мелинои. Дом был там, где были люди, которым было плевать на его неправильность, где шла его жизнь. И он наконец-то спокойно выдохнул: это все, что у него было, но это было хоть что-то. — Почему ты не избавишься от шрамов? — она вдруг спросила. — Я понимаю, почему ты прячешь узоры проклятья, почему не смотришь людям в глаза, и почему шрамы прячешь тоже знаю. Но почему ты просто не избавишься от них? Разве ты не устал постоянно носить перчатки? На этот вопрос у него ещё не было ответа. *** Мелиноя стала куда более с Романом открыта, куда более жива: порой ненавязчиво приобнимала крылом, будто рефлексивно, больше улыбалась, хотя, казалось бы, куда ещё чаще? И Роману нравились эти перемены — за эти месяцы она стала ему практически сестрой, и видеть её счастливой ему хотелось. Она перестала походить на Атласа; тяжкое бремя хотя бы некоторых тайн свалилось с её плеч. За следующую неделю они успешно сдали оставшиеся экзамены, последний из которых был по философии и состоялся прямо перед днем Зимнего Солнцестояния. Довольные, они чуть ли не выбежали из аудитории и счастливо обсуждали, что теперь всё наконец-то закончилось, а впереди ещё целая неделя отдыха… — Кажется, у кого-то намечается празднование, — такое громкое слово для простой пьянки, подумалось Роману, — сегодня вечером, — несколько заинтересованно пересказывала ему Мелиноя услышанное от одногруппниц по дороге домой. — Приглашены все, даже ты. Я и так пойду, а ты можешь присоединиться, если захочешь. — Мне льстит, но у меня дела, — отмахнулся Роман, вспоминая, где именно он видел храм Лунной Девы, — именно этой ночью. Традиция, которую нужно соблюсти. Мелиноя понимающе кивнула, и они продолжили идти. Это будет его первое самостоятельное обращение богине, подумал Роман, и эта мысль неприятной тяжестью осела в груди. Пускай этот эльфийский ритуал с детства казался ему немного бессмысленным, он был устоявшимся элементом его жизни, а в ней и так слишком многое изменилось за последнее время, поэтому он был не готов отказаться и от этого. Резкие изменения никогда не были ему по душе. Весь вечер он несколько нервничал из-за этого. Он прекрасно знал, куда идти, что говорить, что делать, но новизна пугала. Столь резкие изменения — это сложно, запутывающе. А Мелиноя с волосами, собранными в сложную прическу, подбирала правильное платье из тех немногих, что у неё были, красила глаза и, смеясь, отпивала дешевое игристое вино из кубка, из которого обычно драматично пила кофе после долгого дня. На вопрос о том, почему она напивается, тем более перед чей-то пьянкой, она только возмущенно ответила, что лишь культурно выпивает после успешно сданного последнего зачета. И когда она заметила нервозность на его лице, невозмутимо достала ещё один кубок из ящика стола, налила ему немного вина из бутылки и сунула прямо в руки. — Зачем? — спросил он с тяжелым вздохом, посмотрев сначала на пузырящуюся поверхность напитка, а потом на Мелиною. — Затем, что немного расслабиться тебе не помешает. Знаю, сегодня тебе надо соблюсти какую-то традицию, но она же не возбраняет то, что ты будешь самую малость навеселе? Да и какая луридусская мистерия без алкоголя? — Будучи пьяной, будущий гениальный физик вспоминает слово «возбраняет» и рассуждает о религии? Впечатляет, — фыркнул Роман, но с её логикой не стал спорить и отпил немного. — Один бокал — это ещё не пьяная, — возразила Мелиноя. — Я точно помню, что ты пьешь уже третий. — Клевета. А теперь допивай и иди. *** Пожалуй, это был самый грандиозный храм, который ему доводилось видеть. Просторный, с высоким потолком и изящным фасадом, с резными колоннами, подражающими работе элинийских архитекторов… Пахло ладаном и едва заметно — сандалом. Грандиозное здание, очень впечатляющее, тепло освещенное десятками зажжённых свечей, хотя в нем не было ни души. Может, для такого визита в столице большинство выбирало час более ранний или, наоборот, более поздний, и к полуночи ещё сотни огоньков осветят мраморные стены и высокие колонны. Роман не знал, но порадовался такой спокойной обстановке. А статуя здесь была куда более искусной, чем в небольшом святилище в родном городе — не иначе, руки к её созданию приложил некий прославленный скульптор. Богиня выглядела воистину величаво. Каменные складки на вид почти не отличались от настоящих — столь изящно их выточили из мрамора. Полумесяц за головой словно парил в воздухе, а вуаль едва заметно изгибалась так, будто под ней действительно было лицо… Роман прогнал наваждение и подошел к подсвечнику, в котором стояли ещё не зажжённые свечи. Выбрал одну наугад, стянул перчатку, чтобы начать чертить над свечой заклинание. И тогда за спиной послышался стук каблуков сапог по мраморному полу, владелец которых приближался к Роману. И хотя Роман постарался не подать вида, что его это несколько смутило, но его рука так и зависла в воздухе над свечой, заклинание осталось незавершенным. Рядом с ним остановился одетый в кремовое пальто юноша, показавшийся Роману прекрасным, как Адонис. К тому же, он был примерно его лет — в его острых ушах был лишь один прокол. Если второго не было, то он ещё был студентом — символически, взросление, в честь которого делался второй прокол, у альвов наступало с первым серьезным заклинанием, а в Луридус стало наступать с первой полученной степенью. По первому взгляду незнакомца было и не причислить к любым эльфам: ни к йосэй, ни к альвам, ни даже к селас. Хотя последние и сильно разнились по внешности, в нем, великолепном и неземном, в его позолоченных, слишком ярких, чтобы называться пшеничными, волосах, собранных в низкий хвост, и янтарных глазах, было лишь что-то яркое, исключительно солнечное, как и вьющаяся вокруг него магия. Ничего эльфийского, ничего лунного, кроме острых ушей, в нем совсем не виделось. Точно не первородный или йосэй. Может селас. Скорее всего — полуэльф. А ещё так выглядели потомки лучезарной Солнце, ходившие по земле на заре времен, подумалось Роману, затаившему дыхание, когда красивый незнакомец начал вычерчивать узор тонким пальцем. Тогда, наконец, его собственная магия недовольно кольнула его, будто напоминая, что на людей так пялиться неприлично и пора бы уже оторвать взгляд, поэтому Роман торопливо отвернулся и завершил плетение привычным жестом. Свеча вспыхнула, ровно точно так же, как и свеча незнакомца рядом с ней. Роман прикрыл глаза и прошептал про себя слова, выученные ещё в детстве, но порывисто, немного сомневаясь, добавил немного и от себя в самом конце. Подай мне знак. Какой знак, к чему — он не знал. Может, что он идет по правильной дороге, а может, что пора повернуть, пока не поздно. Его мир менялся слишком стремительно, слишком быстро бежало время — подай мне знак, что всё это не зря, что всё это вело к чему-то, чему-то стоящему, что я не зря сорвался с места, не зря дал волю амбициям, которые ты вырастила в нас. И когда он открыл глаза, он всё же он позволил себе ещё раз украдкой взглянуть на незнакомца рядом — он был загадкой, которую ему было не по силам разгадать, но Роману всегда хватало упрямства, чтобы снова пытаться, когда ответ ускользал от него. Только вот не ждал того, что на него будут смотреть в ответ с таким же любопытством. Этим пронзительным взглядом без капли презрения или сочувствия, плещущихся в янтаре. — Поразительно, — выдохнул Роман, не отдавая себе отчета. — Что поразительно? — спросил незнакомец в ответ, слегка наклонив голову. Голос у него был такой спокойный, мягкий. Как солнечные лучи, пляшущие вечером на каменной кладке площади. — Как в вас сочетаются такие конфликтующие черты, разумеется. Что-то эльфийское и солнечное. Ровно точно так же, как и во мне к эльфийскому примешалась человечность, — он поспешил натянуть перчатку обратно, как только вспомнил, что выставляет шрамы напоказ; движение не скрылось от чужих глаз, — хотя, вам определенно повезло побольше. — И не поспоришь, — тяжело вздохнул незнакомец, отводя взгляд. — Почему вы… просто не избавились от своих шрамов? — вырвался тогда у незнакомца вопрос. Вопрос, на который Роман раньше не смог бы дать ответ, но сейчас он, кажется, наконец-то знал: почему же. (И правда, почему, спросил он сам себя поначалу в мыслях. Он жил в столице уже несколько месяцев, мог прийти в любую лечебницу и избавиться навеки от необходимости прятать руки под перчатками, как по своим рассказам делала это бесчисленные разы Мелиноя. Но он этого не сделал.) Вопрос был произнесен таким тоном, каким говорит человек, который знает легкость забвения. Легкость, с которым целитель вырисовывает узор на рубцовой ткани, такой чужеродной. Легкость, которая приходит, когда тепло магии покалывает где-то под эпидермисом, а кожа срастается и разглаживается: восстанавливается, будто ничего и не было. А ошибка и все напоминания о ней остаются в прошлом, уже не таком важном и таком далеком. Не остается ничего, чтобы невольно взглянуть назад. Ничего, что стоит в себе критиковать. Ничего, что нужно прятать. Так говорит любой человек, всю жизнь проживший в академических кругах Луридус, — перфекционист, привыкший ненавидеть ошибки и прячущий любое их проявление. Все ведь лишь на словах признают, что путь к звездам тернист, но на деле обычно лишь стыдятся и стыдят за раны и царапины, принесенные шипами. — Это напоминание о том, что нужно думать перед тем, как делать, — наконец вырвалось у Романа. — Я слишком легко забываюсь. Странно раскрывать какому-то незнакомцу такое, но разве в стенах храма не признают сокровенное? Все показалось вновь таким странным, но значимым сном. Почти что судьбоносной точкой, в которую его принесло неведомым течением. (Ведь так альвы говорят про Судьбу, подумал он, вспомнив, как Даная пыталась выучить ещё и альвийский, когда они были помладше, «Неси меня, Звездная Река». Вот и меня она принесла богини знают куда. Да и это незнакомец. Они скорее всего ведь не встретятся вновь, пересекутся единожды, как прямые в евклидовом пространстве. Позабудут этот день, как грезу на утро, если у Судьбы нет на них других планов. Гораздо проще открывать душу тому, кто тебя не знает, кого не знаешь ты сам, потому что никто из вас не придаст этому особого значения.) Незнакомец промолчал. Любопытство пропало из его глаз и сменилось неким недоумением, но ещё — искренним уважением и восхищением. Так смотрят на действительно впечатляющих людей, даже если их не до конца понимают — на клариссиму сапиентию, произносящую речь наряду с остальными членами Сената, на гения, презентующего свое открытие, на человека, много достигшего. Не на исхудавшего студента, который не спит третьи сутки и не прячет лиловых глаз, не избавляется от напоминаний об ошибке, а оставляет свои несовершенства. На Романа так точно никто не смотрел. На него смотрели с презрением, с нежностью, с радостью и горечью, но так — ни разу. И разве он был достоин таких взглядов? — Не дайте миру сломать вас, — проронил незнакомец, направившись к выходу, и Роману потребовалась пара мгновений, чтобы осознать произошедшее. Только тогда он развернулся, в последний раз окинул взглядом храм, и пошел домой, снова и снова прокручивая в голове произошедшее. Он просил знак, и знак ему послали. Даже если он не был уверен в том, как именно его интерпретировать. *** Остаток ночи Роман провел сидя на своей кровати и бесцельно смотря в окно, на россыпь звезд и Луну. Знакомое чувство отдаленно всколыхнулось в нем, но у него не могло и быть над Романом ни капли власти, когда весь его ум занимало лишь одно. Не дайте миру сломать вас. Незнакомец был добрей, чем большая часть его знакомых. Золотые волосы, янтарные глаза, мягкая улыбка, изящные черты лица… Ни божество ли сошло к нему в ту ночь, под лунным светом? Солнечная слеза в человеческом обличьи или падшая звезда, как в старинных сказках, рассекшая небо в последний раз, пред тем как ступить на землю? Когда пришла Мелиноя, он всё ещё думал и думал, пока она тщательно вытирала со своих губ свою смазанную помаду вперемешку с чужой и сбивчиво жаловалась ему на то, что к ней всегда лезут и юноши, и девушки, хотя ей никогда не были особо интересны ни те, ни другие. Роман кивал и действительно ей сочувствовал, хотя и не мог полностью отдаться разговору. Мысли всё возвращались к нему, к мрамору, к статуе, к огоньку свечи под чужими пальцами, к янтарным глазам… — …Роман! Вернись обратно на землю! — наконец-то вырвала его из раздумий Мелиноя. Он встрепенулся, и тогда она плюхнулась рядом с ним без капли грации, уже без макияжа, но всё ещё в платье. — Всё нормально прошло? Ты сам не свой. — Да так, — отмахнулся он. — Одного человека встретил. — Кто-то знакомый? — Совсем нет, он не похож ни на кого из тех, кого я раньше встречал. Полуэльф, но выглядит как кто-то из благословленных Солнцем. Никогда раньше таких, как он, не видел. Меня всё детство с насмешкой звали падшей звездой, упрекая в нелюдимости и странности, но он похож на падшую звезду в лучшем из возможных смыслов. Он бродит по этой земле так, будто он выше мирских забот, как какой-нибудь полубог или… — Не надо только говорить так восхищенно, по твоим словам кажется, что ты так и будешь им остаток жизни грезить, — улыбнулась Мелиноя, несильно толкая его в плечо. — Таких одухотворенных речей от тебя я ещё не слышала. Неужто… — Я даже не хочу знать, о чем ты подумала, — засмеялся Роман, так же несильно толкая ее в ответ. — А речь у меня такая из-за большого словарного запаса. Читать надо не только глуповатые любовные романы. — Оскорбляешь, значит вот как. Ещё немного, и я перестану тебе готовить, — начала посмеиваться уже Мелиноя. — И пожалуйста. Тебе же меньше забот, а я перебьюсь как-нибудь. Кофейные зерна есть буду. Технически, там и белки, и углеводы содержатся… Ну или перейду на фотосинтез в конце-то концов. — Фотосинтез? В нашей-то столице? — Мелиноя фыркнула и повалилась спиной на его покрывала. Роман мягко улыбнулся ей, но всё-таки продолжил гипнотизировать взглядом ночное небо. Так они и уснули, как в первую встречу, как в старые добрые. И Роману снились златые кудри и мягкий голос. *** На следующее утро Роман проснулся в относительно нормальном состоянии: голова болела так же, как и каждое утро перед парами, шея затекла только самую малость, а встать с кровати получилось даже без того, чтобы у него как обычно потемнело в глазах. Вот Мелиное повезло меньше: неохотно проснулась она только ближе к обеду и с подавленным недовольным стоном. — Похмелье? — задал риторический вопрос Роман, бросив на неё взгляд, когда она сначала перевернулась на живот, а потом медленно сползла с кровати на пол. Мелиноя что-то невнятно пробурчала ему в ответ: то ли укорила за то, что он сам таких очевидных вещей не видит, то ли искренне ответила что-то вроде «именно, спасибо, что заметил, мой дорогой друг», не поняв того, что вопрос был риторический. В любом случае, это было похмелье. — Обезболивающее надо? — уточнил Роман, в этот раз уже ожидая ответа. Мелиноя потрудилась поднять голову с пола и кивнуть. Вместе с обезболивающим он принес ей и очень поздний завтрак с чашкой кофе. Хотя скорее уже это был обед — он не стал ломать голову над тем, что из их скудных запасов на паре полок общего холодильника лучше всего подойдет на завтрак, поэтому просто разогрел на плите последние остатки ещё съедобных макарон с каким-то мясом. И пока Мелиноя ела, сидя на полу, причем с крайне задумчивым и каким-то грустным лицом, он опять сидел на кровати и думал, но уже над тем, как справлял Зимнее Солнцестояние с матушкой — это хотя бы ощущалось как праздник. Сегодня же этого настроения не было совсем, а день и вовсе начался с попыток накормить не только себя, но и кого-то ещё завтраком. — Давай сходим к Гиацинт, — сказала Мелиноя вдруг с набитым ртом, безо всякого энтузиазма прожевывая кусок мяса. Проглотив, она добавила: — Надо бы её поздравить, да и прогуляться мне не помешает… — Ты точно дойдешь? — спросил Роман. — Роман, я не пьяная, ноги у меня не заплетаются, — Мелиноя закатила глаза и устало вздохнула. — Голова скоро пройдет. Да и к тому же, свежий воздух только поможет мне прояснить мысли. *** Собрались они достаточно быстро. Мелиноя немного торопливо накинула на свои волнистые после вчерашнего волосы изящную шляпку, закуталась в свой шерстяной шарф поплотней и надела тяжелое пальто, спрятав под ним алые крылья и легкую тунику, заправленную в брюки. Но шли они медленно, вдыхая свежий воздух, наслаждаясь ненавязчивым шумом города. Улицы украсили к празднику ярко горящими гирляндами и завезенными когда-то из Тайян бумажными фонарями, и потому здания мерцали в тусклом солнечном свете позолотой и серебром, искрились алым — оттенком праздника, в честь розоперстой Зари, которая приносит с собой новый год, новое начало… Из окон кофеен и магазинов лился теплый желтоватый свет. Люди громко смеялись, что-то обсуждали; артисты, всё ткущие иллюзорные заклинания, мастерски управлялись со своими чарами на глазах восхищенной публики. Созданные ими иллюзии ярко-алыми мерцающими рыбами, бабочками, птицами летали меж прохожими, кружили звёздами и солнцами и растворялись обратно со всполохом золотистых искр. Особенно завораживало это мимо проходящих детей, но и Роман засмотрелся ненадолго, когда к его руке подплыло янтарное восьмиконечное солнце. Покружилось вокруг пальцев и упорхнуло обратно. Поразительно. Даже кофейня Гиацинт была разукрашена — ещё из окон было видно, на стенах висели золотые звезды и гирлянды, а льющие мягкий свет огоньки из магии, заключенные в багряные бумажные фонарики, висели под потолком. Праздничное настроение было, но это означало, что посетителей, которых нужно обслужить, будет в разы больше, потому Гиацинт за прилавком, одетая в нарядный хлопковый хитон с накинутой поверх оливковой паллой, выглядела особенно уставшей, выслушивая… О боги. Он был одет во вчерашнее светлое пальто, но золотистые волосы заплел в косу, завязанную салатовой ленточкой. Такого же цвета шарф красовался на его шее. Но кроме этого, он остался таким же, каким был. — Мелиноя, — нервно засмеялся Роман, пока они только подходили к двери. — Это он. Богини всемогущие, это он. — Кто он? — спросила Мелиноя, уже дернувшая за ручку. Только потом её лицо озарилось пониманием, и она чуть ли не воскликнула: — Он? Твой незнакомец? — Да, но, во-первых, он не мой. И, во-вторых, потише, пожалуйста, — пробормотал Роман, входя в помещение за Мелиноей. — Поверить не могу! — улыбнулась Мелиноя, нисколечко не понизив свой тон. — Гиацинт! — добавила она, подходя к прилавку, за которым ещё стоял только что-то закончивший свой заказ незнакомец. Гиацинт закатила глаза и громко вздохнула. Роман, стоявший чуть позади Мелинои, почувствовал на себе взгляд чужих глаз — янтарных, он помнил: он не смог бы забыть, кажется, уже никогда, — но он не мог заставить себя взглянуть в ответ. — С праздником тебя, солнце мое! Пусть Заря принесет тебе безграничное счастье и унесет тревоги, — Гиацинт ласково закатила глаза в ответ на чрезмерно драматичный тон Мелинои, — а ещё я хотела бы узнать… — Мэл, богинь ради, подожди немного, пока я занимаюсь заказом вот этого молодого господина, — постаралась сказать намного мягче Гиацинт, хотя в конце фразы в интонации невольно закрался легкий сарказм. — А хотя знаете что, я не буду дальше с этим разбираться. Как же меня это всё… Фрейр! — позвала она юношу с пшеничными волосами позади себя. Он повернул к ней голову, чуть наклонив её в сторону в беззвучном вопросе. — Принимай заказы, пока я буду готовить кофе. — Я же просил не называть меня так, Гиацинт, — укоряющим тоном сказал незнакомец, но совсем незлобно рассмеялся под конец фразы, и всё внимание Мелинои переключилось на него. А у Романа развеялись последние сомнения: это действительно был он. Эх, Судьба, пути твои неисповедимы. — А, вы должно быть её друг? — воскликнула Мелиноя. — Можно и так сказать, — улыбнулся ей в ответ незнакомец. — Давайте только отойдем в сторону, если вы так хотите продолжить разговор. Не будем мешать людям. Мелиноя поспешно повела их к свободному столику у окна и, когда все трое они расселись, с каким-то намеком подмигнула Роману, на что он просто закатил глаза. — А мы с вами же уже совсем недавно встречались, — вдруг произнес незнакомец, смотря на Романа, — но я так и не узнал ваше имя. — Обстановка не располагала к знакомству, не находите? Я Роман, — протянул он руку через стол. — Гелиос, — руку Романа мягко пожали, а во взгляде Гелиоса блеснуло что-то теплое. Может, лишь свет фонаря, что висел прямо над ними троими, отразившийся в его глазах. — Приятно познакомиться. — Мне тоже, — сказал Роман, вдруг отчетливо понимая всю неожиданную для себя искренность своих слов. И Гелиос действительно оказался очень приятным собеседником, потому что никогда Роман ещё не слышал, как кто-то срывается прямо на древний элинийский прямо посреди повседневной речи. Язык-то в Луридус знали все: и Роман, и Мелиноя в том числе, — но говорили на нем обыкновенно в академических кругах, совсем не на встречах вне серьёзной обстановки. Гелиосу, конечно, приходилось говорить на нем чаще из-за изучения литературы на филологическом, о котором он несколько раз упомянул, и всё же такое смешение языков показало то, как сильно своим делом он был увлечен. Роман знал кое-что в филологии, хотя и решил не получать степени в этой области. Всё-таки он больше любил физику, и физика ещё и косвенно касалась магии… Но таких разговоров порой не хватало: болтовни о смыслах в мелких деталях разных произведений, диковинных фразеологизмов, старолуридусских словечек, так и оставшихся в языке. Потому всякий раз, когда Гелиос ненароком называл Долор» aeterna urbs», цитировал элинийских классиков, а потом и вовсе говорил что-то альвийское (должно быть, эльфийская половина досталась ему от альва?), Роман впервые в жизни чувствовал полную готовность петь дифирамбы Судьбе. И он был готов простить ей то, что по Гелиосу иногда становилось отчетливо видно, что ему не казались ничем особенно примечательным и ароматный кофе из жарких частей света, а не с южного луридусского побережья, и хорошая рецина, и шелковые простыни, и частые летние поездки на север, в Либерте, или наоборот, куда-нибудь на юг… И всё-таки, в Гелиосе не было заносчивости. Он сбросил свое неземное очарование с той ночи и заменил его более человечным, всячески располагал к себе и культурностью, и манерами, держался со спокойствием, с определенным изяществом человека, выращенного в доме, где дорожат своим добрым именем, хотя фамилии своей так и не назвал. В конце концов, Мелиноя вспомнила про некие неотлагаемые дела, а Гелиос закивал в ответ, уже обратно завязывая на шее свой салатовый шарф, и добавил что-то расстроенно про недописанное сочинение. Видимо, уже пора было идти по домам, и всё-таки Роману было что добавить напоследок. Желательно без Мелинои. И она, будто услышав его мысли, извиняясь, отошла что-то сказать Гиацинт, попросив подождать её на улице. И они ждали её на улице, впервые за последний час стоя в неловкой тишине. Роман впервые за такое долгое время почувствовал, как ускользают от него слова, ещё и в такой нужный момент. Стоит же сказать хоть что-то, чтобы не дать Гелиосу снова ускользнуть, стать очередной грёзой и приятным воспоминанием, договориться, пообещать друг другу какую-нибудь бессмыслицу о встречах, хотя бы как этой ночью — в канун Солнцестояния, под высоким потолком храма, в свете свечей, даже если компания Гелиоса тогда станет таким же редким удовольствием, как магия, — компания человека, лишённого предвзятости… — Не хочешь встретиться когда-нибудь ещё? — сказал тогда внезапно Гелиос с какой-то затаенной надеждой прежде, чем Роман смог правильно подобрать слова. — Мне понравилось говорить с тобой. — Конечно, мне тоже, — ответил Роман поспешно — слишком поспешно, едва ли не радостно, с улыбкой, так и рвущейся на губы, — не каждый день ему встречается кто-то столь интересный, с кем можно обсудить что-то, кроме диффур и матриц, кто-то столь интригующий. — Можем снова прийти сюда за кофе через пару-тройку дней. — Тогда может… послезавтра? Примерно в это же время. Мне просто хочется с тобой ещё столько всего обсудить, — объяснил Гелиос, будто оправдываясь. — Потерять счет времени, потеряться в дискуссии. Может даже больше одного раза. — Тогда послезавтра, — всё-таки улыбнулся Роман, совсем невольно, — а дальше посмотрим. И прямо перед тем, как Гелиос сказать ещё что-то, Мелиноя вышла из кофейни. Они попрощались, договорились писать друг другу письма, а после разошлись в разные стороны, будто ничего и не было, но обещание скорой встречи, пускай только и после Зари, осталось приятным напоминанием о реальности происходящего. *** Они справили Зимнее Солнцестояние скучно. Просидели до Зари на подоконнике в приятном полумраке, освещенные лишь желтоватым светом лампы, и болтали ни о чем: о матрицах, о работе, о долгах, о магии, о семье. О своих братьях и сестрах — Мелиноя вспоминала с любовью младшего брата, которого сама учила летать, а ещё свою старшую сестру, о которой отзывалась куда менее лестно; Роман — о том, как Даная с интересом выслушивала его разглагольствования и отдавала свои книги. Сошлись они на том, что оба скучали хоть по некоторым членам своей семьи. А потом меланхолично замолчали, уставившись в ночную тьму. Обстановка располагала к разговорам на какие-то личные темы: на секунду Роману даже захотелось открыть ещё одну бутылку дешевого вина и, разнывшись, сетовать на свою горькую и беспощадную судьбу, на то, с каким холодом относился к нему отец, на постоянный недосып, на слякоть и серость, и всю эту дурацкую столицу; пусть её уже наконец нереида Таласса слезами своими затопит. Иногда казалось, что единственные хорошие вещи, что были у него здесь — компания Мелинои и учеба, а, начиная с сегодняшнего дня, ещё и, наверное, знакомство с Гелиосом… А потом ему захотелось выпытать у Мелинои, что именно она подразумевает тем, что позволяет касаться крыльев — он ей как брат? А может она просто проецирует на него свои отношения с младшим братом, потому что она действительно была его старше и настолько сильно скучала, что пыталась найти замену хоть в ком-то? О, Мелиноя, из тебя бы вышел замечательный объект исследований и повод для научной работы какого-нибудь будущего менталиста. Но Роман (к счастью) менталистом не был и становиться им не собирался. К тому же, пока разговор ещё не стал совсем серьёзным, а меланхолия — всепоглощающей, Мелиноя поспешно перевела тему на то, что использование замудренных комбинаций заклинаний для записи и воспроизведения звука — пережиток Классического периода. Роман был почти уверен в том, что её волновал не технический прогресс в этой области, а то, что музыка так и оставалась роскошью из-за сложности применяемой магии, из-за чего ей не хватало денег на новую пластинку Шапелль Руан. И Роман был прав, потому что вскоре Мелиноя перешла на пространные рассуждения о музыке: — Ты не понимаешь, она такая… красивая, — сказала Мэл, не сумев подобрать заумный эпитет, — новая её песня. Трагичная. Сесил дал мне её послушать… — Сесил? — с искренним недоумением спросил Роман. — Ну… Сесил, — повторила Мэл, как будто это имя ему что-то говорило. — Наш одногруппник. — А… Сесил, — пробормотал Роман так, как будто понял. Мелиноя ответила ему тяжелым вздохом. — Низенький такой, с белыми волосами? — Роман напряг память. В ответ на его молчание Мелиноя вздохнула ещё тяжелее. — На лекции по матанализу спросил у преподавателя, почему интеграл произведения нельзя найти как произведение интегралов. А ещё носит тот дурацкий оттенок фиолетового и сохнет по тому лаборанту, как там его, Карл? — А, понял, этот Сесил, — фыркнул Роман. — А потом ты жалуешься мне на то, что у тебя друзей нет! Проклятье проклятьем, но к людям иногда надо идти навстречу, если хочешь, чтобы шли навстречу тебе, а ты даже не помнишь имен тех, с кеми мы учимся полгода. Ладно, неважно, Сесил дал мне послушать новую песню Шапелль, и боги всемогущие, она прекрасна… — Вот поэтому нам нужны проигрыватели, работающие не на магии, — встрепенувшись, добавила она, вспомнив изначальную тему своих рассуждений. Улеглась ему на плечо и взмахнула рукой: — Магические бессмысленно усложненные, из-за чего — жутко дорогие и недоступные публике. Люди просто лишаются этого удовольствия! Представь себе, сколько ещё могло бы услышать самую разную музыку, используй мы в производстве не копировальные заклинания и заклинания записи, а какой-нибудь механический принцип. Как сильно бы упали цены на пластинки, как доступнее бы они стали… — И у тебя бы ушла целая полка на пластинки. — И у меня бы ушла целая полка на пластинки… Может, и тебя бы приобщила к хорошей музыке, — Роман с улыбкой закатил глаза, прекрасно понимая, что она уже приобщила его к «хорошей музыке» в тот день, когда он начал невольно подпевать всем её заедливым люмьерским песням (он всё ещё находил себя напевающим «Écoute chérie» в разные моменты дня, причем гораздо чаще, чем считал приемлемым). — Я ведь могу попробовать собрать проигрыватель, и, может, эта мечта даже станет реальностью, — мечтательно протянула она, — а потом запатентую и больше никогда о деньгах не буду думать… И они продолжили болтать о ни о чем: о пластинках, о лампах, дорогом кофе, шелковых шарфах и сферических коровах в вакууме. А потом завалились спать прямо после Зари, едва позабыв выключить лампу и увидев наконец, как в лучах восходящего Солнца сменяется Старый год Новым.