oh, your love is sunlight (oh, but it's sunlight)

Жил ли Роман до приезда в Долор? Когда он только вышел из поезда, ему показалось, что нет. Так ему казалось и после года в столице, и после двух, после всех полученных степеней — всякий раз он приходил к выводу, что восемнадцать лет в родном городке чудились далёким и немного абсурдным сном, от которого он наконец-то пробудился в тот день, на вокзале, под сенью начавших алеть кленов и всё ещё зеленых оливковых деревьев. Ему показалось, что пелена застилала его взор всю его жизнь — годы детства и юношества, проведенные будто в тумане, в бесконечном выцветшем пейзаже, показались одним большим сном, а столица предстала перед ним восхитительно яркой, болезненно четкой, будто ему снова было шесть, и он впервые надел очки, и мягкая расплывчатость сменилась правильной резкостью. Здесь, среди старинного изящества архитектуры Классического периода, среди багряных кленов, зелени олив — всего этого, будто вышедшего из картинок его детских книг, выписаного кончиком тонкой кисти, обмакнутой в акварель. Здесь, на берегу бушующего Хрустального моря, в городе, выстроенном из мрамора, он наконец-то будет жить. Прохладный, несмотря на удивительно яркое Солнце, ветер обдувал лицо, бодрил. Накидка, накинутая на плечи поверх рубашки, и брюки не давали замерзнуть. Наверняка матушка опять вшила в ткань свои согревающие чары, как делала со всей одеждой, предназначенной для холодных месяцев. (Когда он стал старше, он стал иногда помогать ей с ними вместо уехавшей Данаи. Она научила его работать с иглой и самому узору, и иногда он садился рядом с ней и облегчал ей эту монотонную кропотливую работу, когда уставал от нескончаемых задач, теорем и формул, и вышивка позволяла ему оставаться в настоящем моменте, а не витать в облаках. Заклинание всегда заканчивала матушка — короткий последний стежок, и оно вспыхивало, мерцало золотом, а потом затухало, как Новая, как мимолетное изменение в яркости звезды — и всё же почти весь узор вышивал он сам, долгими вечерами, рядом с ней, в успокаивающей тишине, потому что любые слова были излишни.) В один момент он свернул туда, где под белыми стенами и аккуратной вывеской прятался уютный книжный магазин, залитый светом и пропахший пылью, кофе и старой бумагой. Таких магазинов с подержанными книгами по всей Луридус много — тесных, как секции библиотек академий и институтов, и так же забитых студентами, ищущих тексты подешевле для своей степени. Вышел он оттуда с потрепанным томиком древней элинийской поэзии, напечатанной в оригинале. Язык всё-таки нужно практиковать, рассудил он, засовывая книгу в сумку. Оставшаяся дорога до квартирки, которую он планировал снимать лишь до уже совсем близких экзаменов, тянулась долго и пролетела за мгновение одновременно. Любуясь видами и узкими улочками, ведущими вниз, к морю, где кричали чайки и бились волны, он потерял счет времени, и всё же рано или поздно он нашел себя идущим прямо к многоэтажному старомодному зданию недалеко его института. *** После тщательного повторения материала на протяжении целой ночи экзамены он написал прекрасно. Результаты разослали всем через пару дней, с утра — письмо со вспышкой искр появилось у него на подоконнике кухни прямо во время того, как он завтракал в одной ночной рубашке. Он чуть не подавился кофе, быстро отставил чашку в сторону и схватил конверт, поспешно разорвал сургучную печать, вчитался в строки и выдохнул — поступил. В тот же день, он собрал вещи и съехал, хотя и ему было жалко это делать. Место-то было неплохое, но он знал, ещё заранее, что не смог бы позволить себе жить здесь, поэтому оставалось только общежитие. И всё-таки, отдавая ключи от квартиры хозяйке, он видимо улыбался слишком широко, потому что она, привыкшая к абитуриентам, снимающим у неё квартиру в это время года, поздравила его с поступлением. *** На первый взгляд его комната в общежитии выглядела довольно непримечательно: две кровати, рабочих стола и шкафа, расставленных у противоположных стен так, что, если бы не ковер, на полу можно было бы провести черту и поделить всю площадь на две половины, будто в попытке отгородиться от надоедливого соседа или соседки. Он надеялся, конечно, что к этому не придется прибегать. В глубине души понимал, что скорее всего так и будет, если, разумеется, тот или та, с кем ему делить комнату, не попытается как-то выселиться сразу же, как только увидит клеймо проклятья. В стене напротив двери было окно, уже распахнутое кем-то настежь, и с улицы доносились людские разговоры, шелест листьев на ветру, стук чьих-то каблуков и колес омнибуса, работающего на магии, по плитке, которой долгие столетия назад были вымощены эти улицы. На самом окне не было штор. На одной из половин — правой относительно входа — над столом уже висели, приклеенные простенькими чарами, всевозможные пометки, написанные настолько корявым почерком, что разобрать их содержание представлялось ему головоломкой, достойной величайших умов столетия. Под этим, на столешнице, лежали всевозможные учебники и раскрытые тетради, а опасно близко к краю — открытая перьевая ручка. На кровати лежала небрежно брошенная легкая накидка зеленого цвета — таким же оттенком блестит листва на солнечном свету в тот редкий золотой час вечера. На краях ткани мерцал серебром незамысловатый узор из полумесяцев, а среди складок, кажется, затесалось яркое багряное перо. Любой другой человек бы сделал выводы о характере своего будущего соседа, что это кто-то хаотичный, небрежный и, наверное, забывчивый, но Роман предпочел закрыть глаза на всё это и просто занять левую половину. Ему ни в коем случае не было принципиально, где именно складировать книги, работать и иногда спать. Поставив сумку на пол, рядом с кроватью, он упал на неё, на цветастое покрывало, и позволил своей усталости взять верх. *** Он проснулся от шелеста бумаг на другом конце комнаты и чьих-то шипящих ругательств. Комнату красил в теплый желтый, почти похожий на янтарь, закат за окном (Как долго он спал?), и свет плясал на цветастом покрывале и его руках, всё ещё одетых в перчатки. Роман поднял голову с подушки, зачесал назад кудри и надвинул на нос сползшие очки, которые по глупости забыл снять. В глаза ему сразу бросилось багряное, рыжеватое пятно, будто пламя, в котором он признал по торчащим перьям крылья, принадлежащие юной авии, судя по всему, его соседке по комнате. Она же, заслышав, как он ворочался, повернулась к нему со слегка недоумевающим лицом, будто забыла про его присутствие, а потом, посмотрев на него своими зелеными глазами, выдохнула, поняв, что это только он. — Во-первых, прости, что разбудила, но мне очень нужно найти одну бумагу, — она дружелюбно протараторила в ответ на непонимающее и очень сонное выражение лица Романа. — Во-вторых, мы ещё не знакомы. Я вообще Амелия, Амелия Пассерин, — она протянула ему аккуратную, но очень когтистую руку, и осторожно он пожал её. — Ой, ужас, ты всегда в перчатках спишь? Неважно, возвращаясь к моему имени, зови меня лучше каким-нибудь прозвищем, Мэл, например, или Лия — что душе угодно! В рамках разумного, конечно. Но не именем. Вышитые на накидке полумесяцы, рыжеватый цвет её собранных в пучок волос и отлив перьев, почти напоминающий шафран, созвучное имя — всё это натолкнуло его лишь на одну ассоциацию, которая заставила его вспомнить детство: прочитанную сотни раз книгу о богах и героях с вычурными эпитетами, секции той книги, которые он перечитывал ещё чаще, те, в которых говорилось об архаичных богинях Луны: триединой Гекате, прелестной Селене в золотом венце, приносящей кошмары… — Тогда отныне ты для меня Мелиноя, — проговорил Роман, отпуская её руку. Имя прозвенело в тишине комнаты так правильно, как что-то знакомое, как дом и серебро с жемчугами. Как будто названной им оно идеально подходило, будто носить его ей было суждено. — Если это ещё в рамках разумного. — Мелиноя? — она подняла бровь. — Интересный вариант. Никогда раньше не слышала, но мне нравится… Мелиноя, — проговорила она медленней, почти по слогам, распевая гласные, пробуя имя. На его глазах уголки её губ постепенно приподнялись в довольной улыбке. — Спасибо, мой дражайший сосед по комнате, чьего имени я не знаю и который случайно придумал мое новое прозвище, — проговорила она наконец-то. — Роман. Меня зовут Роман. — Так вот, Роман, я должна отметить, это очень оригинальный вариант. Так… погоди, а откуда ты вообще его взял? Остаток вечера, пока Мелиноя искала нужный листок среди бардака на своём столе, они болтали о древних элинийских богинях и теоретической физике. Потом, когда Солнце село, а Роман рассказал ей о своих любимых сегментах мифов о Луне, они выпили по чашке кофе, будто шуточный тост за свое знакомство, которое показалось им лишь началом хорошей дружбы, и часами решали интегралы и дифференциальные уравнения из задачника четвертого курса, не останавливаясь даже когда время уже перевалило за полночь. (Он никогда не открывался так людям, сохранял серьёзное лицо и держался в отдалении, зная заранее, с чем его встретят, но Мэл очень располагала. Смотрела прямо в глаза, но не видела ничего неправильного.) Как хорошо, что учеба начнется нескоро и рано вставать не придется, думал Роман, сидя на ковре среди ручек, карандашей, бумажек и книг рядом с Мелиноей, видящей уже третий сон. Он всё ещё не переставал писать, потому что хотел занять себя до такой степени, что соблазн посмотреть на ночное небо даже не появился бы, и всё же он уже устал от интегралов, оттого положил ручку на тетрадь и задумался, прикрыв глаза. Через около часа размышлений о сортах кофе, системах исчисления и смысле жизни, на рассвете, он уснул, сидя на ковре в компании авии, которая ещё станет ему, как подсказывала никогда не ошибающаяся интуиция, близкой подругой. *** Проснулся он лежа на ковре, облокотившись на кровать Мелинои за его спиной, с затёкшей шеей, но почти без привычной апатии. По окну стучали редкие капли печально известных долорских дождей — нескончаемых, невольно пробуждающих тоску, эту странную меланхолию, эмпирические данные о причинах коей никак не вывести. Определить время по сплошной серости за окном не представлялось реальным. Всё же, что-то в этом было не таким уж и плохим. Чье-то присутствие. Мелиноя лежала рядом с ним, головой к его кровати, распластавшись на животе звездочкой по мягкому ворсу. Раскрытыми крыльями она укрылась, и её алое оперение снова выглядело для него как яркое пятно, потому что его очки съехали куда-то вниз. Всё ещё полусонный, Роман невольно задумался о том, как должно быть неудобно жить авиям — на спину не ляжешь, в узкий дверной проем едва пройдешь… Тогда Мелиноя зевнула и подняла усталое лицо с ковра. Взъерошились алые перья, а её зеленые глаза лениво окинули комнату. Когда она, облокотившись на локти, обернулась и посмотрела на него, уголки её губ заметно дрогнули. В ответ на его непонимающий взгляд, она не сдержалась и прыснула, громко рассмеялась по какой-то ведомой только ей причине. Может у него было всё лицо в чернилах (и он помнил со вчерашнего вечера, что так и было), может быть он выглядел настолько до нелепого растерянным и не до конца проснувшимся. А может она вспомнила дурацкий анекдот, вроде тех, которые травила вечером. (- Что делают кофейные зерна перед смертью? — Мелиноя, богинь ради… — Молятся!) — Выглядишь ужасно, что насчет кофе? — наконец-то успокоившись, предложила она, поднявшись с ковра и отряхнув свои брюки. — Мне тоже не помешает чашка. К тому же, я знаю неплохую кофейню недалеко. *** По одному взгляду на часы стало очевидно, что проснулись они как на пары, немногим позднее зари. Собирались потому лениво и нерасторопно — мало какое заведение откроется в выходной так рано. Наконец-то, когда они оба поправили накидки в очередной раз, Роман отмыл лицо от чернил, придирчиво осмотрел свои перчатки и всё же надел другие, а Мелиноя подвела глаза так, как сочла приемлемым, они вышли из общежития и медленным шагом направились куда-то вниз по улице. «Недалеко» Мелинои оказалось в нескольких кварталах отсюда. Это было действительно недалеко для неё, если лететь по прямой, и было бы недалеко обделенным крыльями, если бы туда ходил какой-нибудь из омнибусов или если бы в центре не боялись построить по льюмьерскому образцу метрополитен, но сохранение архитектуры всё-таки было Сенату и консулам важней. Отчасти Роман понимал это, сам прекрасно осознавал ценность изящных храмов из завезенного элинийцами мрамора и бетонных базилик. Но в тот конкретный день, весьма прохладный, стоит отметить, волочась за Мелиноей под моросью, он проклинал всю правящую верхушку. Наконец, она замедлила шаг и подошла к ещё пустующей кофейне, а потом распахнула двери и чуть ли не вприпрыжку подбежала к прилавку, к девушке с коротко остриженными волосами цвета фуксии. Место было милым, подметил Роман, осторожно переступая порог и направившись к Мелиное. Растения свисали с потолка в керамических кашпо, расписанных пестрыми незамысловатыми узорами чьей-то кистью, а тускловатый свет падал яркими пятнами на темный паркет и ажурные столы со стульями. За спиной бариста висела меловая доска, исписанная названиями напитков и ценами, довольно низкими для центра столицы. — Гиацинт, солнце мое! Я так скучала по тебе со дня нашей разлуки, — облокотившись на прилавок, проговорила Мелиноя с улыбкой на лице, — но вновь свела нас милосердная Судьба. — Мы же вчера виделись, Мэл, — беззлобно фыркнула Гиацинт. В её произношении слышался элинийский акцент — такой бывает только у тех, кто действительно жил в Элинии, а не учил по книгам старинную версию настоящего языка. Несмотря на смысл слов, произнесены были они с нежностью. — Тебе бы в театральный, а не на физика, раз ты так драматизируешь. — И то верно, — кивнула Мелиноя. — У меня даже сценический псевдоним теперь есть. Но не суть. Я и Роман, — ненавязчивый кивок в сторону Романа, который стоял рядом с ней, не до конца понимая, что именно происходило (именно поэтому он выбрал рассматривать витрины с десертами и прочими закусками, дабы хоть немного абстрагироваться от происходящего), — пришли за кофе. Мне эспрессо, пожалуйста. Ему тоже. — И питу, — поднял голос Роман, пытаясь найти в кармане кошелек. Раз уж подвернулась такая возможность, почему бы и не позавтракать? — И питу, — повторила, кивнув, Мелиноя. — Две питы. *** Через минут десять, когда они выбрали столик у окна, в кофейню начали постепенно приходить ещё люди, а Роман горестно распрощался с небольшой, но всё-таки частью своих денариев и ассов, наконец прекратилась морось. Потому что хлынул ливень. — Добро пожаловать в Долор. Чудо, что вчера такого не было, — хмыкнула Мелиноя, наконец-то развернув бумажную обертку своей питы и впиваясь неё так, будто уже неделю не ела. Роман апатично посмотрел на дождь за окном. Его отражение — в точности такое же растерянное, как он сам, — апатично посмотрело на него в ответ. Вчерашнее ликование уступило место горестному осознанию того, что он жил в совершенно новом и незнакомом городе и с завтрашнего дня будет учиться в совершенно новом и незнакомом коллективе. Где-то у прилавка Гиацинт, выслушивая очередного посетителя, отрывисто дорисовала заклинание и щелкнула пальцами — желтоватый свет многочисленных ламп окрасил в теплые тона всю бывшую погруженной в мрак кофейню, принося немного уюта хоть в этот уголок города. — Тут правда так каждый день? — спросил он, наконец-то переводя взгляд обратно на свой завтрак. Он видел пару дождей за то время, что был здесь, но до конца не верил в то, что здесь действительно так всегда. — Ага, — честно ответила Мелиноя, прожевав тесто и начинку. — Солнечные дни — это чуть ли не праздник. С детства здесь живу, всегда так было. — А я-то надеялся на то, что люди преувеличивают, — вздохнул он, отпив из чашки эспрессо. Горечь, разбавляемая ощутимой кислотой и отдаленными шоколадными нотами, осела на языке ненавязчивым послевкусием. Приятно удивленный после обычного луридусского кофе — того дешевого, который хорошо бодрит, но вкус которого зачастую называют не иначе как «жженая дрянь», — он допил остатки и подумал о том, чтобы заказать ещё одну чашку. И всё-таки жизнь становилась лучше. Незаметно, в мелочах, но становилась лучше. *** За следующие месяца он понял, что с Мелиноей ему оказалось легко общаться и легко сосуществовать, несмотря на её громкость и яркость. Будучи его одногруппницей и соседкой по комнате, она всегда была рядом, с утра до вечера и посреди долгих ночей, проведенных за книгами, хотя она часто критиковала его почти полное пренебрежение сном. Все же, хотя это казалось ему странным и непривычным, точно кроющим какой-то подвох, дружба строилась сама, без особых усилий, во время разговоров о том о сём в любой удобный момент. Его группа тоже была неплохой — и всё же, некоторые на него опять немного косились, и улыбки ему адресовали слегка натянутые. Это было лучше, чем всё, что было раньше — на то он и учился в столице, где можно было встретить хоть нимфу с лежащей за Океаном земли или альфхеймского двергара, — но всё-таки он так до конца и не вписался. По крайней мере, он стал относительно спокойно ходить по улицам и время от времени перекидываться с одногруппниками парой слов. А один раз, когда Роман шел из библиотеки, где брал книгу по непонятной ему теме, какой-то юноша с совиными крыльями, представившийся Октавианом, назвал его «прекрасным, как Адонис», почему-то ещё и подмигивая? Роман пробормотал что-то смущенно-польщенное в ответ и ускорил темп ходьбы, чувствуя спиной чужой прожигающий взгляд. (Мэл долго и дико хохотала, когда он пересказывал ей этот случай, а потом сквозь смех выдавила, что так обычно говорят о мужчинах, любящих мужчин. «Особенно тех, которые, ну, понимаешь, очень красивые и жеманные…» — проговорила она, подбирая слова, — «а ещё… снизу? Так это в ваших кругах называется? Довольно скучно, если спросишь у меня. У сапфических девушек для этого хотя бы красивые эвфемизмы есть… Я от подруги слышала.» После Роман очень долго краснел, думая о том, что проглядел такое очевидное заигрывание. Не то, чтобы он был заинтересован, но глупцом себя точно выставил. И он не был бы снизу.) В любом случае, самой близкой подругой ему стала Мелиноя, и Роман понял, что всё это время ему не хватало именно этого. Всё его тоскливое и одинокое детство его единственными собеседниками были матушка и сестра, но теперь у него была Мелиноя. И пускай у него больше не было никого, кроме неё и семьи в разных концах страны, он был рад, что был хоть кто-то. В какой-то степени, она напоминала ему Данаю. Иногда, когда он увлекался и забывался (что происходило почти каждый день), и уделял внимание лишь учебе, почти не ел, только вливал в себя кофе в невообразимых количествах, она оставляла на краю его стола порцию приготовленных ей макарон или салата, безмолвно подталкивая тарелку к нему. Иногда, когда ему становилось стыдно за то, что он лишь пользуется чужой заботой, он варил ей кофе по утрам. Они делали вместе все лабораторные, обсуждали последние теории, рассказывали друг другу свои решения интегралов и матриц, а потом спорили о них, пока не понимали, что у обоих неправильно. Они вместе бродили по узким улочкам даже посреди постоянных дождей — Мелиноя знала столицу прекрасно и за отсутствием Данаи была прекрасным экскурсоводом. Они заходили порой в дорогие, старательно притворяющиеся люмьерскими пекарни, на Центральной площади, у набережной, и покупали там на остаток денег хрустящее печенье, потом старательно аргументируя такой иррациональный выбор тем, что иногда надо себя баловать. И вообще, стипендия придет уже завтра, и её вполне хватит на их скромный образ жизни, ещё и с небольшим, но излишком — спасибо Сенату и в особенности клариссиме сапиентии. И Мелиноя была ужасной фанаткой какой-то певицы, как там её… Шапелль Руан. И хотя у неё была всего одна её пластинка, она часто ставила её на проигрывателе, работающем на магии, — своем единственном предмете роскоши, — пока Роман, скорчившись за столом, пытался решать заданные на дом интегралы, и подпевала каждой песне на своем ломанном каледонийском. Настолько часто, что он слова уже выучить успел, не зная самого языка. А в целом, не такая уж и плохая музыка у неё была… А ещё Мелиноя часто зачитывалась дешевой любовной прозой. Роман никогда её не осуждал, только шутливо закатывал глаза на её довольную улыбку, которая всегда мелькала на её губах, когда она дочитывала до конца. В ответ она подразнивала его о том, как он порой засматривался на какого-нибудь незнакомца в кофейне рядом с институтом, куда они бегали на перерывах и после пар. Что поделать, его особенно привлекали красивые мужчины, а в столице их было полно: разодетых в парадные тоги и шерстяные или хлопковые хитоны с брюками под ними для удобства, изящные тайянские шелка, элегантные и новомодные фасоны… И всё же даже спустя месяца дружбы они никогда не говорили о чем-то серьёзном — о детстве, например, и Роман был этому рад — воспоминаниям о прошедших годах лучше и остаться лишь воспоминаниями. Она ни разу не заикалась о его проклятье или перчатках и уж тем более не относилась к нему, как к сломанному. В обмен за это отношение, прежде от кого-то кроме сестры и матери едва ли знакомое, он ни разу не пытался узнать причину того, что она предпочитала прозвища своему имени, и ни разу не звал её так даже за её спиной. И он не касался её крыльев. (По правде говоря, он попытался сделать это, пускай лишь единожды, пускай с добрым намерением — в алых перьях после долгого полета застрял кленовый листок. Но Мелиноя тут же отскочила от его рук, а потом обернулась, тяжело вздохнула и терпеливо объяснила, что такие прикосновения у авий обыкновенно отведены лишь для членов семьи. Для важных людей. И больше он не задавал вопросов.) И всё же Мелиноя прятала что-то ещё. Секреты есть у всех, и Роман знал это как никто другой, но Мелиноя прятала гораздо больше вещей, чем он сам. Будто Атлас, держащий небо, она вечно несла на своих плечах непосильную тяжесть тайн и забитых в дальние углы души печалей. Не могло не быть подозрительным, что он ни разу не видел вживую именно то, как она творит магию. Он видел, как она включает проигрыватель, но она всегда была к нему спиной. Он не видел энергию, которую она пропускала через механизмы, приводя их в движение, как нити тянутся от её пальцев в медный контур заклинаний, которые заставляли пластинку крутиться и музыку играть. Он ощущал от неё тот легкий флер, то едва заметное покалывание, которое всегда сопровождало любых волшебников и колдунов, опытных и начинающих, этот магический фон. И всё же она никогда не ткала чар в его присутствии, будто что-то таила. Это казалось ему странным — редко маг станет так откровенно отказываться показать свои способности, даже самый слабый. У него была догадка, которую он сам считал глупой, но порой, когда он видел в Мелиное эту нервозность, которая присуща лгущим, ему казалось, что он был прав. Порой, всё сходилось именно к такому выводу, лежащему на поверхности, и всё же… И всё же он никогда не расспрашивал её. Не после того, как она игнорировала мимолетные искры на его перчатках, оседавшие после того, как он, осознав, что невольно делает, нервозно отдергивал руку от звенящих под пальцами нитей, которые тут же развеивались и рассыпались. Доверие — хрупкая вещь, которую нужно, словно возводить стены, выстраивать годами, а она знала его лишь несколько месяцев. Он лишь решил, что если ей хватит смелости рассказать, то он постарается выслушать. *** Когда-то в начале промозглого декабря, того месяца, в котором все пытаются найти в себе хоть подобие предвкушения Зимнего Солнцестояния, а старинные здания, построенные по подобию тех, что не знали холодов, изредка укрывал снег, всегда быстро тающий, Мелиное исполнилось девятнадцать. Было иронично, что она пришла на свет именно в самый холодный и серый сезон года, яркая как пламя, расписанная чьей-то кистью осенним багрянцем и рыжими пятнами солнечных отблесков. Возможно, она пришла именно тогда, когда её не хватало больше всего — без неё он бы столько раз уснул в аудиториях их института — с высокими потолками и темными стенами, — убаюканный голосом лектора, рассказывающего что-то о векторном произведении. (А ещё недосыпом. Он пил столько кофе, сколько никогда не бывало достаточно, чтобы накопившаяся усталость ушла окончательно: она следовала за ним по пятам с сентября и уже сводила его с ума. Конечно, он был более вынослив, чем человек или авия. Он мог позволить себе иногда держаться только на кофе несколько ночей подряд и сохранять относительно ясный рассудок, но не так часто, как приходилось теперь. Как сильно он бы это не ненавидел, из-за человечности сон был для него необходимостью, от которой не отринуть. Матушка вот могла позволить себе совсем не спать днями напролет, лишь изредка погружаясь в дрему, — но она спала каждую ночь, потому что когда-то неизбежно переняла это от людей, а продолжила раз за разом погружаться в сон, чтобы грезить. — Во снах я могу снова пережить свою юность, — объяснила она в какое-то утро, когда он вновь делал ей и себе кофе в их любимой старенькой моке, разливая его по чашкам. Она любила напиток скорее за вкус, чем за приносимую им бодрость, чем он поначалу полюбился и ему, и всей Луридус столетия назад. — Вспомнить свои годы в академии и старых друзей. — А что именно тебе снится? И кто именно? — спросил он тогда. Она не ответила, но мечтательно улыбнулась, прикрыв глаза.) Так вот, Мелиноя была лучиком света последние несколько месяцев, и за это он был ей благодарен, как был благодарен и за сотни других мелочей и приятных слов, потому последняя неделя ноября прошла в поисках идеального для неё подарка. Первой очевидной мыслью было найти книгу ей по вкусу, но её он быстро отбросил, поскольку в их комнате уже высилась стопка ею непрочитанного, которую Мелиноя собрала за пару месяцев их сожительства. Сам факт того, что книги уже никак не влезали на полку, весьма красноречиво описывал ситуацию. (Он подумал о сборнике стихов, который так и пылился в каком-то из ящиков его стола, о том, что пора бы уже заставить себя его прочесть. Но с сентября он не притрагивался к художественной литературе, его столешницу сплошь усеяли книги научные, строгие, в которых не было ни гекзаметра, ни ямба, ни дактиля; из древнего элинийского только буквы, обозначающие константы и переменные, различаемые только по индексам…) Потом других, таких же провальных, идей было много — каждая из них отметалась после чуть более тщательного обдумывания. В конце концов, он пришел к, казалось бы, весьма элегантному решению: испечь сладкие бриоши. Попробовав одну такую как-то раз, Мелиноя не могла перестать улыбаться весь день. К тому же он сделает всё сам, своими руками, а не просто купит булочки в пекарне. Более того, день рождения Мелинои выпадал на выходной, потому времени после решения всех задач по электродинамике и математическому анализу было сполна. План казался ему идеальным, пока он не подумал подольше. Перспектива печь что-то на общей кухне почти целый день затмевала своей неприглядностью все плюсы этого варианта. Но что ещё ему оставалось? Ответ пришел неожиданно, с порванным шелковым шарфом Мелинои. Поначалу Роман вспомнил только про прихваченные из дома швейные принадлежности, рассчитанные как раз на такой случай, и поторопился сказать об этом Мелиное, которая была явно раздосадована случившимся, хотя и пыталась упрятать это за спокойным лицом. — Правда зашьешь? — он коротко кивнул, и Мелиноя рассмеялась так заливисто, будто он рассказал ей уморительный анекдот. Она протянула ему нежную персиковую ткань, разорванную посередине жестокой волей Судьбы. — Тогда удачи. Тебе она точно понадобится. — Ну спасибо, — он шутливо закатил глаза, и она легко толкнула его в плечо, добавив что-то про искренность своих пожеланий и его неблагодарность. — Только это займет у меня какое-то время, — предупредил он, забрав шелк из ее рук, задумчиво оглядев ткань. Ему в голову пришла ещё одна идея: такой чудный шарф и безо всяких узоров — скука, а он как раз умел неплохо вышивать. Может, это не сошло бы за полноценный подарок, но это было хоть что-то. — Ну разумеется. Чудо будет, если выйдет хоть что-то. *** Роман в очередной раз за последний час раздраженно зачесал назад мешающиеся кудри и придирчиво осмотрел свою работу под ровным светом работающей на магии лампы: как аккуратно бы он не делал стежки, шов выходил на нежной персиковой ткани неприглядным как минимум и уродливым как максимум. Он надеялся закончить гораздо раньше, но время давно перевалило за полночь, а Мелиноя видела десятый сон. Он начинал понимать то неверие, с которым она выслушала его предложение зашить то, что когда-то было её шарфом. Но он уже взялся за это, и отступать не собирался. Даже несмотря на то, что за окном давно светили звезды, а через несколько часов уже нужно было начинать собираться на пары. У него был один способ облегчить себе работу, который он сначала отмел в сторону. Раньше в матушкину лавку приносили вещи подобные этой — порванные так, что без магии представлялось невозможным аккуратно их заштопать. Но матушка знала заклинание, которое всегда возвращало им первоначальный вид. Заклинание это знал и Роман. Хотелось обойтись без этого, но другого выхода похоже не оставалось. Белыми нитками он осторожно вышил на ткани простой, едва заметный узор. Но не завершил, не замкнул — заколебался. Эту часть всегда делала матушка. Завершить заклинание самому, пропустить магию через контур и сотворить чары — вновь пойти на тот риск. И то, что сталось с ним в прошлый раз, он отчетливо видел через тонкий шелк, в кои-то веки не спрятанное за перчатками. Но это было так давно. Он повзрослел, стал осторожней — он больше не был юнцом, который хотел прыгнуть выше головы и переубедить весь мир. Потому он, невольно зажмурившись, сделал последний стежок, натянув в конце зазвеневшую магией нить. Он дал магии медленно влиться в вышитый узор, дал энергии потечь по контуру, как течет электрический ток по медному проводу, дал себе выдохнуть и разжать хватку на персиковой ткани. Магия ведь могла быть его предназначением, не будь проклятия. И когда он открыл глаза через несколько показавшихся вечностью мгновений, шарф выглядел так, будто никогда не рвался. *** Вышивка далась Роману куда проще, куда естественней. Он давал себе передышку от учебы и возвращался на землю, вышивал вечерами и на задних партах лекционных во время пар по истории Луридус и философии, пока перед линейной алгеброй или электродинамикой отсыпались его одногруппники и постоянно уставшая Мелиноя. Что же они всей группой будут делать в конце семестра, на зачетах, вопрошал он себя, отрезая белую нить, которой выписывал на ткани неброские лепестки цветов. Но этот вопрос мог подождать: день рождения Мелинои все надвигался, а он так и не закончил. У нее были ещё шарфы, судьба этого конкретного скорее всего не волновала ее так сильно, но всё-таки он хотел сдержать свое слово и к тому же подарить что-то значимое. (Как мало ему оказалось нужно для какого-то счастья и того, чтобы привязаться — Мелиноя просто отнеслась к нему по-человечески.) В последний момент, когда он покупал себе тетради и чернила в канцелярском, он вспомнил про перьевую ручку, на которую она очень давно заглядывалась, и захватил ее тоже. Было странно так хлопотать из-за чьего-то дня рождения, так неразумно тратить заработанную неустанной учебой стипендию, но это казалось правильным. Вспоминались сестринские мудреные подарки, даже в упаковке которых виднелось столько любви и заботы. Его подарок по сравнению с этим был очень скромным, но он сделал все, что смог. Наконец-то, шарф из персикового шелка, расшитого белыми цветами, и перьевая ручка в небольшой коробочке были аккуратно завернуты в бумагу и положены в ящик стола, где им предстояло ждать своего часа. *** Поздним декабрьским утром в день её рождения Роман устало и привычно поднял голову со стола, но был встречен только тишиной, что было очень странно и нисколечки не привычно, потому что ни один день с Мелиноей не бывал тихим. Более того, редко когда он не видел её сразу же по пробуждению, а сегодня её даже не было в комнате, но легкая рубашка и болотно-зеленые брюки, в которых она ходила по общежитию, небрежно висели на спинке стула. На секунду ему показалось, что она ему совсем привиделась, но он быстро отмел эти мысли — нечего выдумывать всякие глупости. Наверняка она просто пошла прогуляться, подышать свежим воздухом или размять крылья. Её мир не крутился вокруг маленькой комнаты в общежитии, как и его мир, хотя о последнем он часто забывал. Он заставил себя поднять тяжёлую от усталости голову со столешницы и скорчился от боли в затекшей спине. Всю ночь он ломал голову над очередной матрицей и тем, что его ответ никак не сходился с написанным в задачнике, только чтобы в какой-то момент он наконец-то понял, что всё это время решал другой номер. Он осторожно достал из ящика сверток с подарком, с трудом откопал чистый листок бумаги и схватил небрежно брошенную в сторону ночью перьевую ручку со своих записей. Тщательно продумывая выбор слов, Роман написал записку, подписал своим именем снизу и положил листок между складок упаковки. Когда она вернется, он избежит того, чтобы говорить это вслух, без возможности подготовить речь. Где-то в его разуме, умолявшем о краткой передышке от тревог выбора подарка и выполнения того неимоверного количества работ, даваемых профессорами, возникла мысль о том, чтобы прогуляться наконец, расслабиться и дать себе время перевести дух. Мелиною он ещё успеет поздравить, когда она вернется, но до тех пор, ничто не помешает ему просто недолго походить, ноги размять. Выходной всё-таки. А если она вернется раньше, чем он? У неё праздник, она заслуживает нормального поздравления, того, чтобы ей лично отдали подарок, подумал он. К тому же, серость за окном не располагала к прогулкам. И тогда он со вздохом принялся за привычную утреннюю рутину. *** После натянутых на себя туники и брюк, выпитой чашки кофе и съеденного вместо завтрака куска хлеба (компромисс с самим собой: даже от размышлений о завтраке откровенно тошнило, а есть хоть иногда надо было), он понял, что делать-то ему в ожидании Мелинои и нечего. Решение заданного на дом отмелось сразу же, это можно было и потом сделать. На подготовку к зачетам он и так убил несколько прошлых вечеров. В конце концов, в выходной надо было отдохнуть. От скуки он решил наконец-то почитать что-нибудь из книг, пылившихся на полках, и увлекся так, что потратил на это весь день и почти забыл пообедать. Но он вспомнил и заставил себя пожарить яичницу, которую без особого энтузиазма ел, при этом неотрывно смотря в книгу. К тому моменту, как он зацепил вилкой последний кусок, прошло полчаса, а всё, что осталось от его недосолённого подобия полноценного обеда пришло в тепловое равновесие с воздухом в комнате. К ужину он успел забыть об окружающем мире, пропустить снегопад за окном, чуть не опрокинуть пузырек чернил и дочитать давно начатую «Парфенос» и небольшой сборник древних элинийских стихов в оригинале. Мелинои всё не было и не было. Выбирая очередную книгу, он вскользь задумался: а было ли всё с ней в порядке? Где она вообще? Она не оставила записку, не предупредила словом, не опомнилась и не прислала заклинанием хоть что-то о своих планах — ушла незаметно, словно перешла из твердого состояния в газообразное, минуя жидкое. Но он отбросил сомнения и продолжил искать что-то стоящее на своей полке, игнорируя пульсирующую боль в голове. (Когда он вообще в последний раз пил воду, а не кофе? Даже не так, когда он в последний раз пил?) Именно тогда дверь распахнулась — взъерошенная Мелиноя с бумажным пакетом в руке ворвалась в комнату как ни в чем не бывало. — Знаю, как это выглядит со стороны, но я планировала вернуться раньше, честное слово, — выпалила Мелиноя, сунув пакет ему в руки (которые, как он запоздало осознал, были без перчаток; как хорошо, что она не смотрела) и скинув с плеч куда-то на кровать шерстяную накидку, — и вообще хотела просто слетать к Гиацинт за выпечкой и вернуться до того, как ты проснешься, но ещё по пути встретила старую знакомую, а дальше… Весь день как-то пролетел. К Гиацинт всё равно заглянула. — Просто предупреди в следующий раз, если так задержишься, — сказал Роман, наконец-то успокоившись. — Запиской там… или заклинанием. — Да, конечно, — поспешно ответила она, стягивая с себя вязаную кофту. Они так и застыли в неловкой тишине, которую разбавляла лишь Мелиноя, небрежно раскладывающая верхнюю одежду по полкам в своем шкафу. Она потянулась к пуговицам на рубашке, и он быстро отвернулся из-за банального уважения к ней, а потом и вовсе отошел на другой конец комнаты, к своему столу. — С днем рождения, — произнес он, не отдавая себе отчета. Поставил на столешницу пакет с булочками и достал из ящика стола сверток с подарком (и свои перчатки, которые поторопился натянуть). Тихо засмеялась где-то у него за спиной Мелиноя. — Лучше момента, чтобы поздравить, не нашел? — беззлобно подколола она. В её голосе слышалась улыбка. — Я ждал весь день, — вздохнул Роман. — Хочется уже разобраться с поздравлениями и, может, пойти дальше читать. Пока тебя не было, я осилил две книги и уже выбирал третью. — Нет, если я мешаю твоему эскапизму, — саркастично ответила Мелиноя, — я с радостью дальше полечу. — Ну уж нет, — фыркнул он, — я старался, вышивал днями и ночами, а ты даже не посмотришь? Мэл, меня ранит твое равнодушие. — Ладно, показывай давай. Когда он повернулся, она уже шла к нему навстречу в домашней растянутой одежде, с блестящими от любопытства глазами. Протянутый сверток она развернула нетерпеливо, отложив разве что перед этим записку в сторону, на свою кровать, пообещав прочитать потом. Достала перьевую ручку с довольной улыбкой и рассыпалась в благодарностях, положив её к записке. А потом она увидела шарф. Осторожно, с мягкой улыбкой, подняла персиковую ткань и осмотрела бережно вышитый цветочный узор. Для удобства положила сверток к остальному на кровати и вынула шарф полностью, подняв его на уровень глаз, удивленно провела по месту, где раньше уже начинала рассыпаться на отдельные нити ткань и где осели искры от заклинания… — Я и не знала, что ты так умело творишь магию, — пробормотала она, складывая обратно шелк. — Тем более что-то такое. Я-то думала, что ты плетешь только бесполезное на практике, зато эффектное в теории. — Звучит определенно как что-то, что я бы делал. Однако, проклятье. В таких заклинаниях проще ошибиться, — вымученно улыбнулся Роман, радуясь в глубине души тому, что его подарок её хотя бы впечатлил. — Я бы и этого не знал так хорошо, если бы не помогал матушке в её швейной лавке. Она, конечно, никогда не давала мне заканчивать заклинание, но я всё ещё помню плетение. — Ну, теперь ты точно уверен в том, что можешь это делать. Не заладится с академической карьерой, сможешь тоже держать швейную лавку, — он со смехом толкнул её в плечо. — Ну правда же! Что в этом плохого? *** Остаток вечера, после того как Роман съел целую бриошь и выпил чашку мятного чая под пристальным надзором Мелинои, между ними не гасла дружеская беседа. Продолжалось это ровно до тех пор, пока Мэл, сидевшая на своей кровати, незаметно для него не уснула, прислонившись к стене за своей спиной. Он же кругами ходил по комнате и восторженно распинался о всех тонкостях персонажей «Парфенос». Только когда алые крылья обернулись вокруг неё, совсем бессознательно, а она что-то пробормотала во сне, Роман остановился, поняв, что его уже никто не слушает. Тогда он пожал плечами и, как и всегда, набросил на неё плед. Он привык так делать: она всегда засыпала раньше него, часто вот так же, пока он опять рассказывал о чем-то, его интересующем. И он всегда останавливался, набрасывал на неё плед и шел дальше заниматься своими делами. Так было и так продолжалось. Роман отвернулся и стянул с рук плотную белую ткань. Не то, чтобы Мелиноя не знала про шрамы на его ладонях — он все равно не смог бы носить перчатки каждый час дня; рано или поздно, она бы всё равно узнала — но ему всё равно хотелось прятать даже от неё этот изъян под перчатками, как и темный узор проклятия под рубашкой. Так спокойней. Привычней. Это социально приемлемо, ожидаемо, прятать такие доказательства своих ошибок. С десяти лет, он не знал другой жизни. И хотя шрамы уже изрядно побледнели за долгие годы, они всё ещё не уходили до конца, оставаясь напоминанием о своей глупости. О самоуверенности. Отчаянное раскаяние выцвело вместе с ними: его сменило горестное смирение. Он совершил ту ошибку единожды, но у него осталось напоминание о необходимости быть осторожней. Спокойней. А теперь, когда уверенности в своей способности плести у него стало побольше, вдали вновь забрезжила надежда на то, что он сможет стать… Нет, отдернула интуиция. Ему уже не стать магом — он знал это. Уже прошли дни, когда он искренне этого желал, когда зов Луны имел над ним силу, когда в нем было что-то истинно эльфийское, кроме ушей и долгой жизни, — но он может иногда, в редкие, особенные случаи, кроме конца года, пара заклинаний ему не повредит. Всё-таки, он отказался от этого пути, от мечтаний только из-за одной-единственной ошибки, будучи ребенком, когда любой провал казался ему трагедией из-за сотен рождающихся тогда тревог. Он думал о том, что могло бы быть, а не о том, чего избежал. Он отказался от этого, потому что понял, что не достигнет желаемого конца, не взлетит к Солнцу. Потому что побоялся всех тех вещей, которые придумал себе сам. Но сейчас же ему показалось, что нет смысла так рано сдаваться. После падения нужно лишь отряхнуть колени и идти дальше. Медленно, маленькими шагами, но он ещё мог идти. И он продолжил. Уже не ради конца, которого вряд ли достигнет, а ради пути. И он будет осторожней. Не совершит тех же ошибок.