oh, your love is sunlight (oh, but it's sunlight)

Она ведь не была полубогиней всегда. Когда-то, она была его матерью. Когда-то её руки гладили его по голове, приглаживали золотистые локоны, а её слова складывались в причудливые истории. Когда-то, когда она сама подарила ему искру интереса, зажгла ярким пламенем любопытство о спрятанном в историях смысле. Тогда она была настоящим солнечным лучом, ясным днем, под стать своему имени. Её янтарные ясные глаза лучились любовью. Её смех искрился, как звездное полотно. Тепло её магии обнимало его, оборачивалось златым шелковистым коконом, будто он так и оставался крошечным свертком в её руках. Её пальцы плели ему косы, разглаживали складки на рубашках, вылечивали все его и сестры ссадины и синяки с непринужденной легкостью. И в восемь лет, когда его отец, сраженный болезнью, перестал вставать с кровати, когда отказались пытаться вылечить его целители, он понимал, что хотелось бы ей с той же легкостью излечить и его. Хотелось бы ей склеить его ядро обратно, чтобы оно не продолжало разваливаться на её глазах с каждым провалившимся заклинанием, может, даже если бы это далось ей сложней, чем обычно. Чтобы любой ценой удержать его. Но увы, такую магию медицина Луридус ещё не знала, и даже его мать, гениальная по меркам своего времени целительница, была бессильна. Это в Альфхейме, наверное, знали такую магию. У альвов — первых эльфов, не самых удачных творений Лунной Девы, — вместо кровеносной системы было ядро и сосуды, как те, по которым у остальных людей текла магия. У них эта система была проще, примитивней, служащая лишь одной функции, но эльфам она заменяла две отдельные. Магия была у них в жилах буквально — мягкий свет тек в них вместо ярко-алой эссенции жизни. Пускай это и значило, что их резервы были глубже и потенциал — больше, утомление от постоянных чар несло больший вес для них, а раскол ядра был событием ещё более страшным. Наверняка целители там, привыкшие к такого рода болезням, сумели бы что-то сделать… Но они бы не покинули своих земель ради одного сородича — причем, как грустно рассказывал отец, не самого сильного, что имело вес в обществе, где магию, как и магов, делили на высшую и прочую, — а единственная другая альвийка, которую они знали, была сестрой его отца. Именно тогда она вынужденно была в отъезде уже несколько лет, не сообщая ничего о том, сколько ещё продлится её поездка в родные земли. И матушка в наивной вере, что справится и без ее помощи, что стоит лишь приложить больше усилий и ядро удержится вместе, не стала писать ей об этом, чтобы она не возвращалась. Она вспомнила все заклинания, которыми удерживают ядра вместе — пускай и с меньшими трещинами, — и принялась за чары. И Гелиос видел тогда, как она не покидала комнаты его отца целыми днями, держа его руку в своей, шепча всякие глупости, чтобы утешить его, пускай часто казалось, что утешала она сама себя. Она всегда сидела рядом с ним, лежащим в кровати. Он давно уже стал тенью прежнего себя. Его волосы, давно спутанные и непричесанные, растекались тусклым серебром по подушке. И сколько времени провела она, плетя золотые нити, вырисовывая чары своей кровью, пока её руки не начинали краснеть и сиять, пока день не превращался в ночь, пока она с усталой улыбкой не находила их с Селеной у двери и не гнала их спать. Иногда она засыпала. Иногда Гелиос старательно накрывал её пледом, чтобы не чувствовать себя слишком беспомощным. Мир рушился на его глазах, но он мог только наблюдать. Селена ведь всё это позабудет — ей было всего четыре года тогда, вряд ли она запомнила бы многое. Но он уже повзрослел, уже сформировал ядро в груди, выучил первые заклинания, начал занятия в гимназии — это он будет нести этот груз до конца своих дней, как его мать ото дня в день несла на своих плечах тяжелую шерсть целительской накидки, окрашенной в красный, золотом расшитой двойными спиралями. Эта мысль неприятной тяжестью потянула его вниз. Совсем редко — всего несколько раз — он спрашивал у матери, может ли он помочь ей. Сплести часть чар. Найти что-то в книгах. Она мягко отказывала, но гладила его по голове и хвалила за любознательность, а потом обещала, что когда его отец выздоровеет, она начнет учить его целебной магии, как, ей казалось, он хочет. Ему ни разу не хватило сил сказать ей, что он не хотел идти по её стопам, а лишь хотел исцелить отца. Хотел, чтобы его жизнь вернулась в привычное русло, и вся их семья продолжила счастливо проживать мирные дни, без тревог, без забот. Но он молчал, потому что нельзя было отрицать того, что какие-то способности в нем были. Не лучшие, но достаточные. Он молчал, потому что видел, как она раздавала свою магию, вычерпывала свои резервы до дна и чуть не падала в обмороки. Он видел, как она старалась ради чужих жизней, когда она приходила домой с работы измотанная, со светящимися руками и исколотыми медицинской иглой пальцами, ещё изрезанными, но уже на глазах разглаживающимися ладонями. И она была счастлива. Она отдавала и отдавала, не требуя ничего взамен, будто Солнце, излучающее свое тепло, которое неминуемо в нем кончится, и его желание дать магии, которая могла бы спасать людей, угаснуть в нем, казалось ему оттого страшно эгоистичным. Поэтому он кивал, а она отправляла его обратно к себе с мягкой улыбкой — обещанием лучших дней. И если — когда — они наступят, это будет маленькой ценой за вернувшийся к нему мир. Может, если он переборет свой эгоизм, если переборет нелюбовь, он сможет сделать что-то хорошее для всех тех, кто вынужден испытать то же самое. Кто вынужден видеть, как угасают их любимые на их глазах. Он сможет оставить след на жизнях всех этих людей, сделать что-то хорошее. Или он сможет отдавать частицы себя в другом смысле — писать стихи, прозу, двигать людей своими словами, как они двинули его… Об этом он мечтал, но мечтаний этих лишь стыдился. Его мать врачевала недуги физические, его отец, до всего этого, — душевные. Они спасали людские жизни. А он — со способностями к целебной магии, со знанием того, что он бы мог врачевать, от какой судьбы мог бы спасать людей, — всё равно хотел посвятить себя чему-то такому. Несущественному. Слишком отстраненному от действительно важных забот. Очередным мечтаниям. Зато он сумеет хоть как-то помочь отцу, если это повториться. Этим он себя и утешал. *** В один день его отца не стало. В день такой же, как и остальные. В день, когда в город приехала тётя Цинна и забрала его из гимназии после занятий, а по пути домой с любопытством спрашивала о том, какой магии он учится, как прошёл его день, с кем он говорил… В этот счастливый день. С самого порога он услышал плач — приглушенный, отдаленный, но он знал, насколько громкий он на самом деле. И до того, как тётя Цинна смогла удержать его, прижать к своей груди, пока всё не кончится, он сбросил на пол сумку с книгами и побежал так быстро, как никогда не мог раньше. И сердце колотилось у него в висках, стремилось выпрыгнуть из груди, вырваться вместе со слезами, которые потекли по его щекам. Остановился он только в дверном проеме, откуда прекрасно было видно, что грудь его отца не вздымалась и не опускалась. И его мать — названная Гемерой в честь беззаботного, светлого дня — горевала, будто нереида на побережье Хрустального моря. Так долго и старательно сохранявшая спокойное лицо перед ним, она не выдержала. Она понимала, что погибших не вернуть, но на его глазах так старательно пыталась оживить своего супруга, вкладывая в каждое простое Слово Жизни столько силы, сколько Гелиосу было не накопить за всю жизнь, сколько было бы достаточно для того, чтобы это простейшее заклинание вернуло кого-то на грани, но его отец уже плыл в царство мертвых по реке печали. Растения, выращенные плещущейся магией, обвивали её ноги: гиацинты морем устроились у лодыжек, ростки лавра и кипариса тянулись к коленям. Её руки заметно светились, как светятся тускло звёзды, ещё не до конца сформированные — так ему рассказали на уроках астрономии. Но после этого они вспыхивают Новыми. И руки его матери вдруг вспыхнули — он зажмурился, захлопнул, отчаявшись, дверь, а когда осторожно приоткрыл снова — что-то изменилось. Его мать изменилась. Её магия — прежде мягкое полотно, золотое руно — показалась ему удушающе тяжелой. Слишком сильной. Её руки, её ладони напитались солнечным светом и лучились неестественным белым где-то под бронзовой кожей. И его отец — бездыханный, мертвый — вдруг вздохнул заново. За спиной у него рвано выдохнула догнавшая его тетя Цинна. В эту ночь он со слезами попросит ее отрезать его отросшие до лопаток волосы. *** Только после счастливых слёз и объятий, после тетиных упреков о том, что она бы мигом примчалась обратно и маминых оправданий, что в начале всё не казалось столь серьёзным, а потом стало слишком поздно её звать, Гелиос вдруг понял, что глаза его матери покрылись золотой дымкой. Что она больше не видела, ослепленная светом собственной магии. Что воскрешение было всегда уделом полубогов. Что на его мать обратила взгляд сама богиня. Если лунных полубогов всегда было полно — эльфы, заботливо выточенные из лунного света погибшей Девой, всегда причислялись к ним, — то солнечные были редкостью. Их почитали и порой доходили до такого фанатизма, что почти принимали за полноценных божеств. Необыкновенной честью было быть в числе их близких, но Гелиос почему-то не мог избавиться от неправильного ощущения, засевшего у него в груди. Его мать казалась ему менее живой с этим новоприобретенным статусом. Незнакомой, величавой дамой, лишь с отголосками его матери, застрявшими в её манерах и улыбке. Её янтарные глаза затуманились пеленой и неясным чувством в их глубинах. Её смех кололся, как острые концы кристаллов, которые созидали из своей магии начинающие звездные маги. Тепло её магии стало обжигающим, невыносимым жаром, который лишь давил и не согревал. Её пальцы не могли больше нежно заправлять пряди его волос за острые уши, одергивать воротники его рубашек на люмьерский манер и поправлять фибулы на летних хитонах. Но он так скучал по временам, когда она успевала быть его матерью, что притворился, что этого не заметил. Он притворялся, когда она подарила ему кинжал вместо посоха, как будущему целителю, и когда совсем вскоре начала учить его лечебным чарам, когда стала говорить о поступлении в хороший медицинский институт, когда она примерила на него свою накидку и улыбнулась, а он мог лишь содрогаться от своего отражения в алом. И в эти моменты, когда она оказывала ему хоть какое-то внимание, он пытался разглядеть в ней свою мать — Гемеру, а не полубогиню из рода Аглаон. Что-то с ней было не так. Дар божественности лишил её человечности. Она становилась всё менее похожей на саму себя с течением времени, ударилась в слепую веру, сменила свой привычный кинжал на позолоченный посох и алые одеяния под мантией на безупречно белый хлопок, будто показывая одним своим видом всю свою силу и то, что ей больше не нужно проливать кровь для исцеления. Иногда она бормотала что-то о исцелении смерти — сказки, которыми грезят только люди слишком уж горделивые, готовые бросить вызов небесам. И всё же, даже когда ему приснился первый пророческий сон, когда он впервые написал стихотворение и когда впервые задумался о том, чтобы выбрать свою дорогу самому, он отказывался терять надежду на то, что где-то там, она всё ещё была той женщиной, которая когда-то была его матерью. Которая пекла ему яблочные пироги и целовала в лоб иногда, по утрам перед школой. Волосы отрезают в моменты эмоциональных потрясений, но он закрыл глаза всё пережитое, на бурю в своем сердце и после смерти отца отрастил златые локоны до пояса. Но ведь это было не так, и он сам это понимал, потому и сбежал. Сбежал от проблем и конфликтующих идей, от постоянных сомнений и надежд, которым не суждено сбыться. Продолжал верить в глубине души, что всё обойдется, хотя знал, что этому не суждено быть. Но теперь — теперь, когда эфемерный силуэт из звездной пыли стал живым человеком из крови и плоти, который улыбался ему едва заметно, который пил кофе чашками и жаловался на профессоров, на обязательные лекции по философии, на свои же глупые ошибки — дал ему почувствовать себя живущим, проживающим этот конкретный момент… Теперь, когда он понимал, почему же он видел Романа в каждом своем сне, он понял, что в какой-то момент, в очередной день, проведенный с ним, захотел, чтобы эти сны стали реальностью. Захотел видеть его наяву и слышать его смех, а не ловить отголоски всех его разных версий в грёзах. И грезил он видениями простой жизни — может, Роман откроет ателье вместе с Мэл, и он будет проходить мимо. Может, будет жить вместе с ним. Может, в будущем было место для простой жизни с участием человека, которого он так полюбил, в каком бы то ни было смысле. Но светлое будущее станет невозможно, если призраки прошлого продолжат тянуть его назад. Гелиос больше не мог бежать. Он больше не мог отрицать. И в день, когда матушка пришла за ним, когда шлейф её магии пополз по плитке набережной, как песчаная буря, он остановился. Перестал бежать, перестал отрицать, и он начал просто ждать ее. Как Икар, взлетающий к Солнцу и знающий свою судьбу. Пора было уже наконец-то отпустить тревоги, мучившие его десятилетие, разобраться с этим в последний раз, наверняка отпустить. Двигаться дальше, не оглядываясь, по дороге, которая вела неизменно только вперёд. Он знал, что она может разозлиться, отказаться от него, вычеркнуть из родословной — что угодно сделать, ведь она уже давно стала другой, перестала быть его матерью, да и жить без денег, которые она высылала ему, станет явно сложней. Но после долгих лет лжи себе — заверений в том, что она всё ещё была такой же, какой он её запомнил, что целительский путь всё равно лучше, чем поэзия, и рано или поздно он полюбит это, — он больше не мог. — Якшаешься с проклятыми? — спросила она у него первым делом, пристально смотря пустыми глазами прямо в душу. Толпа вокруг них, холодный морской ветер — всё это отошло на второй план. — Признаю, ты выбрал самый запутанный случай для практики: его спутанная магия похожа на саффолкский тёрн, ещё и такая нестабильная, что её творцу ей кажется все руки исколоть можно. Результат запущения, предрассудков и бесполезных нагрузок, скорее всего. И в ней мелькают проблески твоей. Расколотое ядро, значит. Гелиос стойко промолчал, поддерживая зрительный контакт. — Такое на первом курсе не изучают; на последующих дадут лишь пару мелких заклинаний, которыми можно лишь временно скрепить, а ты всегда желал найти лекарство от таких недугов после того небольшого инцидента с твоим отцом, — сощурилась она. — Ты же понимаешь, что не сможешь его вылечить? Зачем ты пытаешься? К тому же, не думай, что ты сумел сокрыть от меня то, что на целителя ты даже и не учишься. Твоя магия выдает запущение. Она едва ли лучше состоянием, чем его, пускай твоя и без признака болезни. Что-то в его груди похолодело. — Ну, — выдавил он из себя, — с этим ведь уже ничего не поделаешь, матушка. — И правда, — пожала она плечами. — Всегда забываю, что своим упрямством ты пошел в меня. Если уж решишь, пойдешь до конца… Хотя именно благодаря твоему упрямству твоих приоритетов уже два. — Ближе к делу, пожалуйста. — Какое непочтение к собственной матери, — хмыкнула она. — Но пусть будет по-твоему. Я подумала и решила, что готова закрыть глаза на твоё неповиновение, если ты перестанешь пытаться стать поэтом и поступишь в хороший целительский институт. Никогда не поздно сменить учебное заведение, особенно после всего одного года. К тому же теперь, когда я знаю об этом твоем проклятом, я готова взамен на то, что в этот раз ты поступишь правильно, исцелить твоего… друга, я так понимаю. А, может, ты дорожишь им даже сильней, чем я подумала, раз готов так отчаянно пытаться достичь невозможного? Я ведь прекрасно знаю это чувство в твоих глазах. Эту решимость и то, из чего она произрастает. — Я не боюсь твоего гнева. Мне не нужна твоя помощь, — отрезал Гелиос, игнорируя то, как вздрогнул от последней ремарки. — Я сам найду способ удержать его ядро вместе, пусть даже придется плыть с ним в Альфхейм. — А если ты не успеешь? — её холодный тон будто высказывал все его страхи, свернувшиеся в груди змеей. Тревоги, тяготившие его слишком сильно и слишком долго. — Меры, которые ты предпринял сейчас, не станут решением проблемы. Лишь будут оттягивать неминуемое. Ты не сможешь склеить осколки самостоятельно: даже я, будучи целительницей с опытом в десятилетия, не сумела исцелить твоего отца. Что делает тебя, мальчишку безо всякого медицинского образования, лучше? И, выдержав паузу, чтобы вес её слов потянул его вниз, она добавила: — Что если он умрет, пока ты будешь в поисках? Возникнут осложнения, которые ты не учтешь? Ты думаешь, что в этот момент на тебя, как на меня, милосердно взглянет богиня? Что твоя самоуверенность приведет к чему-то такому? Поэтому я и не жду ответа от тебя сегодня. Я дам тебе время, полно времени для того, чтобы ты смог хорошо подумать над этим — до сентября. И я надеюсь, что тебе всё-таки досталось какое-то благоразумие, от отца или от меня. Взмахнув алой мантией, расшитой двойными спиралями, она отвернулась от него и растворилась обратно в толпе, так же незаметно как появилась. А он мог только смотреть ей вслед. Похоже, ему впервые в жизни придется налечь на книги по солнечным чарам. *** Остаток весны так и пролетал для Гелиоса. Искать лекарство, по-прежнему встречаться с Романом время от времени и при этом успевать учиться было сложно, но странное отчаяние и нескончаемая тревога не давали ему покоя. Будто теперь любое попусту потраченное мгновение могло привести к неминуемой потере, худшей после отца. И природа этого волнения Гелиоса запутывала и смущала. Что оно значило, откуда произрастало? Почему он так сильно привязался к другу? Он был уверен в том, что он бы не грустил так сильно из-за Мелинои, как она бы его не восхищала порой своей уверенностью и непринужденностью. Что и Гиацинт тоже бы не пробудила в нем чувство такой глубины. Что его желание сохранить Романа подле себя было лишь одним из симптомов чего-то, чему он боялся дать имя. И всё же, с каждым пройденным днем становилось всё яснее и яснее, что именно это чувство и теплилось в нем, что оно заставляло его улыбаться при виде знакомых черт лица, при виде каштановых кудрей и лиловых глаз, которые, казалось Гелиосу, порой мерцали, искрились. Может, не звездами и не лунным светом, как обыкновенно это описывали в стихах, но всё равно чем-то завораживающим и прекрасным. С каждым днем становилось всё сложнее не давать этому имени. Оно слышалось Гелиосу в каждом ударе своего сердца, в каждом слове, в каждом взгляде, каждом касании… И это даже не было то промежуточное чувство, которое альвы звали пятисложным и излишне вычурным словом, которое Гелиос когда-то мельком услышал от отца и даже не запомнил, — это было что-то куда большее, слишком большое для его сердца, и оно вырывалось из него смехом, тугим узлом и тупой ноющей болью сжимало грудь жаждой касаться, звать его faérine и, может, даже добавлять к этому aéne… Он никогда не осмеливался думать об этом слишком долго — с каждым разом обращение пыталось соскользнуть с его языка. Роман не знал альвийского, но что мешало ему взять любой словарь и найти значение слов? Он снился Гелиосу каждую ночь — иногда даже не в вариантах будущего, а как часть воспоминания. В гипотетических сценариях, которые даже порой были слишком хороши для любой реальности, какой абсурдной бы она не была. Ему снились прогулки под цветами сирени — любимого цветка Романа, потому что он цвел на его день рождения, как объяснил он тогда, — ему снились их долгие разговоры и его редкий звонкий смех. Ему снилась мягкая улыбка на его серьёзном лице, взгляд лиловых глаз, адресованный только ему, тонкие пальцы в его длинных волосах… И это сводило его с ума. Но у него будет ещё достаточно времени на терзания, если- нет, когда он исцелит Романа. Когда всё вернется на круги своя. Как было с его отцом. Как будет и в этот раз, потому что он не сдастся так просто, даже если ему придется отдать собственную человечность. И эта мысль принесла ему лишь осознание того, что с годами он неминуемо всё больше становился похожим на свою мать. А к маю Гелиос уже понимал охватившее её отчаяние всё сильнее с каждым проходящим днем: ни одна книга не могла дать ему ответа, ни одно исследование не содержало информации действительно полезной. Помощь матери часто начинала казаться ему самым простым вариантом. Его мечте пришёл бы конец рано или поздно, а так, если он примет её предложение, он сумеет сделать что-то полезное перед тем, как упадет с небес. И сможет принести пользу миру, вернувшись к действительно полезным занятиям… Иногда он просто не видел другого выхода и уже заносил перо над бумагой, тщательно выбирая в голове слова. Иногда начинал, но всегда сдавался, сминал листок за листком. Часто думал о поездке в Альфхейм на накопленные деньги, когда-нибудь после окончания экзаменов в июне. Правда, вряд ли его просьбу разузнать целительные заклинания, хранившиеся в тайне от мира столько лет, рассмотрели бы вообще, да и врачевать Романа вполне могли отказаться. Хотя он бы даже, наверное, не согласился поехать с ним куда-то на край света. Сколько они были знакомы вживую, всего-то пару месяцев? И всё же, ему нужно было что-то сделать. Мир рушился на его глазах, но он больше не мог просто стоять в стороне и смотреть, он мог что-то изменить, привести эту историю к лучшему концу. И он остановится там, не преисполнится мечтаний о грандиозных свершениях, как его мать… В потоке этих обсессивных мыслей он чуть не забыл про день рождения Романа. Не заметил за эссе, за своими изысканиями в редкие дни, когда удавалось хоть что-то из прочитанного впихнуть в тяжелую от усталости голову, что так стремительно приближался день, который он обвел в календаре красными чернилами. За окном расцветала сирень, а до дня рождения Романа оставалась всего пара дней, когда Гелиос, с трудом подняв голову с черновика своего домашнего задания и мельком взглянув на календарь, висящий над столом, вдруг понял, что так и не выбрал подарок, после чего сразу же дал голове упасть обратно на помятый и запачканный чернилами листок. Межличностные отношения с каждым проходящим днем казались ему всё сложней. Образ жизни его тетушки, поселившейся в лесу, где ей чаще приходилось общаться с нимфами и нереидами из небольшого озера в десяти минутах ходьбы от её скромного дома, нежели другими людьми, вдруг померещился ему заманчивым вариантом… Тетушка, вдруг задумался он. Она ведь была чистокровной альвийкой, к тому же талантливой в магии, как и почти все её сородичи. Альвийкой, которая увезла с собой книги, переча порядкам собственной родины. Альвийкой, которая снискала любовь нимф тем, что выращивала цветочные поля щелчком пальца и которой восхищалась матушка Гелиоса, сама Гемера Аглаон, до того, как богиня обратила на неё взор. Гелиосу придется навестить тетушку Цинну. И выбрать Роману подарок, ведь эту проблему его случайное прозрение так и не решило. *** В день рождения Романа было решено собраться втроем, в кофейне, которую Мелиноя едва разборчивым почерком в одной своей записке назвала той, где всё началось. Пускай сентиментально, но довольно правдиво, с этим Гелиос спорить не мог, но про себя посмеялся, когда представил себе её, драматично произносящую эти слова (пускай и с каплей иронии), с рукой, столь же драматично занесенной вверх, будто бы она дискутирующий сенатор с ораторскими замашками. В любом случае, в назначенное время в назначенном месте Гелиос уже занимал их столик и ждал виновника торжества вместе с подругой. Солнце выдалось в тот день достаточно и удивительно жаркое, что ему пришлось сменить сапоги на сандалии, а шерстяную накидку на льняную, рубашку на летний хитон, застегнутый потертыми позолоченными фибулами. Гиацинт уже заканчивала готовить их обычный заказ, когда Роман вошел в дверь, обсуждая что-то с Мэл за своей спиной, и Гелиос позволил себе вобрать этот момент целиком. Запах сирени из распахнутого окна и запах кофе внутри помещения. Шелест деревьев на ветру и солнечные лучи на паркете. Звонкий смех Мелинои, багрянец её крыльев и зелень накидки поверх легкого хитона. Расслабленное лицо Романа, обрамленное его мягкими каштановыми кудрями, прикрытые лиловые глаза и позолоченная звезда, свисающая из прокола в его остром ухе. Песни вернувшихся после долгой зимы птиц и разнообразные людские голоса вокруг. Громкая смесь ламанчского и ломанного луридусского языков в предложении вон того человека на другом конце кофейни, и чистый тихий, чем-то утомленный ламанчский его компаньонки. Древняя элинийская цитата (весьма заезженная, подумал Гелиос, сродни »per aspera ad astra”) посреди бурной речи обсуждающего что-то со своим коллегой ученого. Стенания троих лицеистов, расположившихся за одним столиком и разбирающих задачу по физике. Ещё одно невозвратимое мгновение, неминуемо уходящее в прошлое. И всё же, оно останется в нем теплым воспоминанием, жаром в груди, по соседству с ядром янтарного света. Оно осядет в нем легкой меланхолией, тоской по прошедшему, скорбью по невинности юности и времени, утекающем сквозь его пальцы золотым песком. Оно будет зиять обжигающе ледяной дырой в его груди в холодные дни, когда он неминуемо потеряет все это. В тот майский полдень Гелиос искренне возжелал сохранить подле себя всех и всё, что ему дорого. Пожелал, чтобы время пощадило его, и эти беззаботные дни остались скованными янтарем, словно застрявшее в смоле насекомое. В тот день он понял свою матушку до конца. Понял, почему она ухватилась за его отца и вытянула его из царства мертвых, понял, что сам сделал бы это без промедления, если бы ему пришлось, даже ценой своей человечности. И все же, когда Роман с Мелиноей опустились на стулья рядом с ним, когда Гиацинт с одной из своих небольших, но искренних улыбок принесла им кофе, он выдохнул и отогнал эти мысли. У него есть целые годы впереди на размышления о таком, но это мгновение коротко и бесценно. — С днем рождения, — он пробормотал, с трудом пытаясь смотреть в глаза Роману. Все было слегка натянуто между ними с тех пор, как Гелиос повстречал свою мать в тот злополучный день. Они все так же встречались пару раз в неделю, за чашкой кофе, разговорами ни о чем, осторожным вычерчиванием чар золотистой магией, но Гелиос никогда не рассказывал про свою мать, никогда не объяснял ее полубожественную природу Роману, будто боясь критики, которая, он понимал умом, пускай и не чувствовал своим предательским сердцем, не придет. Он доверял ему, и все же, он не хотел говорить о женщине, которая так легко смогла бы сломать его жизнь, если бы не хотела увидеть его панику до этого. Конечно, учеба все равно отнимала слишком много времени и сил, чтобы волноваться из-за таких вещей по-настоящему. Вопросы оставались неотвеченными, и многие вещи — просто невысказанными. И все же, он заботился о Романе и выбирал подарок осторожно и вдумчиво. Хотел, чтобы жест сказал за него все громче и отчётливее, чем могли бы всегда такие неуклюжие в его устах слова. Поэтому он протянул ему блокнот, исписанный его красивым почерком. Блокнот с некоторыми из тех стихов, что он сочинял, будучи безгранично очарованным тем повторяющимся в его снах силуэтом. Блокнот с теми стихами, что он сочинял в порывах вдохновения после их встречи, после того, как он был очарован заново, после того, как волею Филомедеи в его сердце произросло это до боли знакомое, и все же совершенно другое чувство. (И может, ему не придется произносить вслух не единого слова. Может, Роман сам прочтет те слова меж строк.) И на секунду Гелиос замер, забыл, как слышать мир вокруг себя. Затих голос Мелинои, задающей свои вопросы, смотря через плечо Романа; затих ламанчский тех двоих за столиком неподалеку; затихло пение птиц и шелест листьев. Мир сгустился до одной точки, и только собственное сердцебиение стучало у него в ушах с волной новоприобретенной тревоги, которая прежде не мучила его, но сейчас так явно и отчётливо раздавалась в его черепной коробке роем вопросов. — Ты написал это? — Гелиос вдруг наконец-то услышал чужие слова. Услышал тень улыбки в этом голосе и тихий шелест исписанных страниц. Поднял взгляд и был встречен мягкостью в лиловых глазах. — Все это? — Можно и так сказать, — выдохнул Гелиос. — Просто сочинял тут и там, не смог придумать никакой другой подарок получше. — Издеваешься? Это лучшее, что мне дарили за сегодня, — Роман, всё ещё улыбаясь, пролистнул страницы, а потом извиняющимся тоном добавил: — Без обид, Мэл, мемуары Алонсо Кихано очень ценный подарок, но… — Нет, ты прав, мой подарок с этим близко и не стоит, — пробормотала она. Гелиоса конечно несколько поразило то, насколько оценили показавшийся ему таким простым жест, однако, он постарался не подавать виду. И они вернулись к этой дружеской болтовне ни о чем, будто бы между двумя из них не висело до сих пор это странное напряжение. Они заказали небольшой традиционный слоеный пирог с медом и попытались вспомнить хоть один стих или песню, которые обычно поют на дни рождения, однако, безуспешно. Роман очень вовремя вспомнил, что старолуридусским словом, которым называли этот пирог, назвали после плаценту, и все трое они слишком уж громко рассмеялись, привлекая к себе ненужные взгляды. А из кофейни они, заметно расслабленные, сразу направились на набережную, всё ещё не желая расставаться. И на набережной, Мелиноя, вдруг сраженная желанием размять крылья, решила полететь над ними, а не идти с ними вдоль побережья. Смотря на море, на его медленные волны, окрашенные закатом в яркий оранжевый, перетекающий в мягкий янтарный, Гелиос всё равно не смог отдать ему всё свое полное внимание. Неизменно, его взгляд фокусировался не на дали горизонта, а на лице Романа неподалеку от него. Он слышал только чужие выверенные слова и чувствовал тепло чужой руки в те редкие моменты, когда они случайно соприкасались пальцами и кто-то из них тихо извинялся, но Гелиос не слышал размеренного шума волн и не чувствовал легкий бриз на своем лице. Он был безнадежен. Он был сражен. И он неизменно терялся в лиловых глазах, чувствуя только вину за то, что не мог открыться полностью — как шкатулка, запертая на отказывающийся повернуться ключ. *** — Что теперь? — спросил Роман в другой день, когда уже рыжие отблески летнего солнца танцевали на паркете гостиной Гелиоса. Когда экзамены закончились, когда на горизонте забрезжили дни отдыха и вопросы, прежде не разрешенные, вдруг вновь вспомнились им, не давая ни минуты покоя. — Твои чары — временная мера. Раз уж ты взялся благородно спасать меня, у тебя, наверное, есть представление о том, что ты будешь делать теперь. Например, обратишься к своей матери-полубогине? Рука Гелиоса дрогнула — дрогнула так, что нужная ему прямой линия пошла волной, и чары пришлось рассеивать. — У меня есть план, — уклончиво сказал он, вновь собирая золото на конце своего пальца. Кровью было бы проще, наверное, или хотя бы чернилами, пусть для лечебной магии они не годятся, ему подумалось. — Не включающий мою мать. — Ну, хорошо, — выдохнул Роман, явно не удовлетворенный этим ответом до конца. — И какой же у тебя план? — Навещу мою тётушку. Альвийку. Может научит чему, — пожал плечами Гелиос. — Может, я могу поехать с тобой? — невзначай предложил Роман. — Не то, чтобы у меня был другой шанс сделать с этим хоть что-то. Гелиос затих, вырисовывая поверх старых шрамов плетение чар. — Оно ведь слабеет, Гелиос, — Роман тихо пробормотал, срываясь на древний элинийский, не несущий в себе столько эмоций, сколько нес язык родной. Ещё держащий такую нужную ему стену между ним и слушающим. Между эмоциями и словами. — С каждым проходящим днём. Я боюсь, что оно… — он нервно сглотнул. Невысказанное слово застряло в горле тяжёлым комом. — Сам понимаешь. Я ведь не хочу уходить, Гелиос, не сейчас. Это тревожит меня. Я хочу сделать хоть что-то, а не смиренно ждать решения Судьбы. Я могу поехать с тобой, просто чтобы не сидеть, а хоть как-то помочь тебе с этим. Гелиос успокаивающе сжал его кисть в своей ладони, но было поздно. — Ты ведь даже не рассказываешь мне ничего, — Роман выдохнул, пряча глаза. — Ты просто молчишь. Поговори со мной. Поговори со мной хоть раз, как с другом. Мы столько говорили о книгах, о магии, об истории, что совсем позабыли говорить о себе. Я не знаю, что так тревожит тебя. Не знаю, что так гложет. Дай мне разделить с тобой эту ношу. — …Ты можешь помочь мне, поехав со мной. И я знаю, что в твоём состоянии помощь моей матери кажется тебе сейчас вариантом куда более лёгким, чем все это, более быстрым. Избавлением от волнений. Я понимаю твою тревогу, — Гелиос тихо произнес, — но она ведь не поможет тебе безвозмездно. В конце, за любую милость приходится платить. Конечно, если я не найду другой способ, — его пальцы, предательские пальцы, прежде приноровившиеся рисовать одни и те же чары, снова начали дрожать, — я пойду на это, и она исцелит тебя. Но я тоже эгоистичен, я не хочу платить за ее милосердие. Я тоже хочу жить. — Тогда позволь мне помочь тебе так же, как ты помогаешь мне. Позволь мне заплатить за твою милость. Контур закрылся, и чары вспыхнули золотом. А Гелиос — Гелиос нашел себя притягивающим к себе своего друга. Почувствовал покрытые шрамами пальцы без перчаток на своей спине, каштановые кудри у своей шеи, свои руки на чужой, жар в свой груди. Нежелание его отпускать.