oh, your love is sunlight (oh, but it's sunlight)

Если что-то Цинна умела делать, так это хранить тайны. Она никогда не сознавалась в том, что пшеничными её волосы на самом деле не были — они были серебристыми, как у любой альвийки, замаранные золотом на концах и окрашенные ею в мягкий пшеничный. Она никогда не созналась брату, что бежала из Альфхейма со стыдом, а не решительно проложила свой путь. Она никогда не созналась Гемере и её детям, своим племянникам, в том, что книги по высшей магии на её полках — обычные книги на незнакомом им альвийском: сборники детских сказок, поэмы, глуповатые романы, которые она читала со скуки. Она боялась сознаться в том, что в её воспоминаниях была огромная дыра длиной в сотню лет. В один день она была девчушкой в королевском дворце, одной из бесчисленных придворных, а в другой, будто после пробуждения от долгого сна, она вдруг стала взрослой женщиной, бежавшей с родины в незнакомые земли. Носить имя Сольвейг, которое ей дала давно забытая мать казалось неправильно, и она назвалась именем новым, более подходящим звучанию этой земли — Цинна. Она никогда не созналась никому — даже себе — в том, что по-настоящему могучую магию таили себе страницы, которые она нашла в спешке зашитыми между тканью своего плаща и его подкладкой, которые она выучила наизусть, а после спрятала в дальний угол и побоялась даже трогать вновь. Она ещё помнила в Альфхейме общеизвестные истории о тех, кто нарушал Табу Главы и выносил знания о действительно могущественной магии за пределы королевства. Историй хватило, чтобы понять ценность заклинаний, на них написанных. Лучше было бы их сжечь, но часть её не хотела трогать единственную вещь, которая связывала её с забытым прошлым. Да и никто не трогал её уже десятилетия… (Кроме неё, один только Гелиос — этот несносный любопытный ребенок — узнал про страницы, наткнувшись на них случайно. Цинне пришлось взять с него клятву о молчании, дать ему другую книгу, которая была бы больше интересна ему, не питающему почти никакого интереса к магии, а после — перепрятать драгоценные страницы лучше. И ей осталось надеяться на несовершенство человеческой памяти.) Одного визита в Альфхейм - на самые окраины, уж не в столицу же, - не хватило, чтобы пробудить в ее памяти хоть что-то. Хватило, чтобы понять, каким неродным и далёким казался собственный первый язык. Хватило, чтобы понять, что сбежала она не зря. Порой она вспоминала силуэты в черных мантиях. Порой — вездесущих воронов. Порой — глубокий женский голос, чему-то её наставляющий. Порой она хотела сплести незнакомые узоры из нитей своей золотой магии — ярко золотой, не альвийской серебряной. Порой она грезила о обители в снегах — обители, которую она, кажется, вживую никогда и не видела. И Цинна не знала, что делать с этой рябью прошлого, которое она не могла вспомнить целиком. И Цинна хранила это всё в себе, будто это забвение не пугало её. В конце концов, если она что-то и умела делать, так это хранить тайны. *** В Альфхейме арбитр по имени Гэрион отпила чай из своей любимой фарфоровой чашки. За окном её покоев во всю цвели медуницы и яблони, пели зарянки, вернувшиеся обратно в северные края, — наступал теплый сезон. Черная птица с десятками желтых глаз дремала под её обманчиво тонкой рукой. Белая птица с красной грудкой — в перьевом воротнике расшитой золотом черной мантии, которую Гэрион носила круглый год. Птица с длинной шеей застыла, будто чего-то выжидая. Гэрион неспешно допила юньнаньский черный чай, отставила чашку к вазе с букетом недавно собранных кем-то для неё цинний и потянулась, стараясь не спугнуть своих птиц. Совсем скоро, ожидание закончится.