oh, your love is sunlight (oh, but it's sunlight)

Билеты на поезд, идущий в Салум, были вскоре куплены, вещи — собраны, письма — отправлены. Ехали лишь они вдвоем — Мэл отказалась, прикрываясь работой. — Ну, что мне вам поездку портить? — сказала она после Роману. Её с недавних пор короткие рыжие волосы и штанины широких брюк колыхались на ветру, пока она, немного ребячески, шла по бордюру, взмахивая руками и багряными крыльями в попытке удержать равновесие. — Тебя вылечат, Гелиос поболтает с тетей… Вы подержитесь за руки перед свадьбой или что-то такое. У вас всё и без меня хорошо пойдет. — Что такого в держании за руки перед свадьбой? — сказал Роман, старательно игнорируя то, что такая формулировка подразумевает свадьбу в дальнейшем. — В моей консервативной семейке? — она фыркнула, качнувшись влево. — В моей консервативной семейке посмотреть на кого-то не так могли счесть за дурной тон. А за руки держаться перед свадьбой… Твоя душа отправится не на блаженный отдых к Деве, а на вечный труд в какую-нибудь преисподнюю, как в Тартар к Аиду. Как же я рада, что больше с семьей не вижусь. — В любом случае, — вернулась она к теме после недолгого молчания, — ты поедешь без меня и проведешь настолько хорошее время, насколько может провести человек, которого исцеляют от потенциально смертельных травм… Можно ли это назвать травмой? Повреждений — остановимся на повреждениях. И после этого ты вернешься живым. — Спроси у Гелиоса в следующий раз, мне не нравится ни то, ни другое слово, — выдохнул Роман, не сдерживая улыбки. — И я постараюсь вернуться живым. Просто, тебе не будет одиноко? Ты будешь в порядке? — Конечно буду, не только же с вами двумя я общаюсь, — Мэл наконец-то спустилась с бордюра, потягиваясь от усталости и слегка приобнимая Романа крылом — может невольно, а может и нет. Летний солнечный день клонился к концу, и Солнце уплывало за горизонт, опускаясь обратно в морские волны. — Гиацинт как раз берет отпуск. Может, к её семье вместе с ней поеду — у них милый дом с садом, да и они меня любят. — Вы, наверное, давно знакомы, раз уж ты знаешь её семью. — Нет, всего года два. Получается, мы с ней уже были знакомы год, когда я встретила тебя… В один день мне просто повезло поймать её родителей здесь один раз, когда они её навещали. Они же беспокоятся за неё, отец и мать всё-таки, — глаза Мэл подернулись какой-то мечтательностью, какой Роман раньше за ней не замечал. — А она даже не хочет, чтобы они присылали ей деньги, пока здесь учится, поэтому и работает. — Это… впечатляет, — сказал первое пришедшее на ум Роман. — Я знал, что ей приходится нелегко, потому что она ориентируется в незнакомой стране, но чтобы настолько… — Она сильная, — пожала плечами Мэл. — Как эти одуванчики, — она слегка кивнула в направлении одного; ярко-желтый цветок пробился через трещину в плитке каменной мостовой, — прорастет где угодно, лишь бы был свет, вода и какое-то подобие почвы. И всё — сама. *** В день перед отъездом решено было собраться у Гелиоса ближе к вечеру, чтобы в последний раз выпить кофе или чай и поговорить ни о чем, — его квартира больше подходила для таких собраний, чем комната общежития. Мелиноя привела с собой Гиацинт, одетую чуть менее строго, чем на работе — обычные паллы и хитоны сменила туника и широкие брюки из лёгкой ткани, а ещё чудная кожаная куртка. — Слышала, такие носят в Каледонии, — она признала с небольшой улыбкой. Её пальцы пробежались по краю куртки, по потертостям черной блестящей кожи. Нужно было признаться, выглядело эффектно. — Старшекурсница рассказала, когда я только поступила. Гиацинт вне рабочей обстановки оказалась куда приятней — все ещё саркастичная, все ещё колкая, но мягче, спокойней. В их небольшую компанию она вписалась идеально, как шестеренка встает на свое место в слаженный механизм. Она даже принесла с собой банку травяного чая, который и было решено заварить вместо чёрного, который предлагал Гелиос. — Тетушка продолжает мне его дарить всякий раз, как я её навещаю, — пробурчал он, убирая банку обратно к нескольким таким же. — Не знаю, чем ей он так нравится. — Странные вкусы, должно быть, семейное, — улыбнулся слегка Роман прямо перед тем, как Гелиос со злостным удовольствием взъерошил его уложенные волосы. И всё же, было что-то горькое в этой встрече. Неминуемый привкус грядущего расставания, отравляющий сладость солнечного света и смеха, и тепла чашек в руках… Мэл старалась отбросить эти мысли. И всё же, как же часто мы вспоминаем о смерти и боимся проживать день, ловить его угасающий блеск, его мимолетную прелесть, окружающую нас. Как грустна жизнь, проведенная лишь в предвкушении конца — конца, который неминуем, но всё ещё далек… Мэл отставила чашку и, извинившись, выслушав несколько «без проблем» и получив несколько слегка волнующихся взглядов, ненадолго вышла на балкон. Простояла она там несколько минут или часов — неважно, ведь в какой-то момент к ней вышла Гиацинт, без слов протянув сигарету из кармана кожаной куртки. Мэл не курила, на самом деле, уже целый год, потому что, начав курить, бросила через пару месяцев. В какой-то момент она резко вспомнила о том, что ей нужны здоровые легкие для полета, и о умершем от рака легких дяде по отцовской линии, который последние десятилетия своей жизни почти не мог подниматься в воздух. Его широкие алые крылья, которыми она и ее брат когда-то тихо восхищались, тогда лишь висели за его спиной бездельным, бесполезным напоминанием о том, чего он лишил сам себя. Сложно было бросать, но страшнее было превратится в авию, прикованную к земле. Проклятье уже забрало у неё магию, и она ничему не даст забрать у нее ещё и способность летать. Хотя часть её хотела бы сделать исключение ради одного момента с подругой, Мэл покачала головой и повернулась обратно к небу. Не в этот раз. — Ты изменилась, — выдохнула Гиацинт вместе с сигаретным дымом через какое-то время. — Конечно, изменилась, — улыбнулась она. — Время на месте не стоит, знаешь ли. — В хорошем смысле, — продолжила Гиацинт. В её тон закралась некая меланхоличность. — Ты наконец-то стала гореть тем, что делаешь, а не гореть назло семье. Я горжусь тобой. И тишина, повисшая между ними, не была неуютной. *** Она кошмарно скучала по своему брату. Мелиноя не помнила, когда к ней пришла эта мысль впервые. Но после того как пришла, она стала пронизывать каждый ее вздох, каждое слово, каждое движение. Немое, молчаливое признание: я скучаю по своему брату. Роман был ее братом, в каком-то смысле. Но Роман не был Иреной, оставленным в отчем доме — Роман был строже, старше, как её сестра Менура, — но заботливей, до странного родней, братом обретенным, выбранным. Ирена же искрился своей жизнью, горел алыми крыльями — крыльями цвета крови, цвета семьи, тех уз, что мы порой прячем и отрицаем, но уз тем не менее. У Ирены имя было как у Менуры, — традиционное, авианское — глаза были цвета весенней зелени, какой-никакой талант к музыке — всё это ему досталось от матери. Все Пассерин имели склонность к музыке — её мать пела в оперном театре, её брат играл на флейте, Менура — на лире, как и отец. У всех Пассерин были яркие зеленые глаза и алые крылья, и правильные авианские имена, потому что такова была традиция. Долгие годы Мэл мечтала о том, чтобы её флейта звучала такими же трелями, как у брата, а вместо нескладного и очень человеческого «Амелия» её тоже назвали правильным именем. Больше всего она хотела, конечно, чтобы вместо проклятых аметистов у неё были такие же зеленые глаза. А после — освоила заклинание иллюзии и сама счаровала их видимость. Ей подарков от матери никогда не приходилось получать. Только крылья цвета кровных уз, которые ей никак не удавалось порвать. Она никогда не завидовала Ирене. Практически ребенок, он сиял своим любопытством и ещё не до конца усвоил все те установки, которые сделали Мэл в глазах семьи заведомо поломанной и неправильной. Он ластился к ней и обнимал её, когда боль от ожогов становилась невыносимой. Она всегда находила место под своими крыльями для него, когда ему нужна была заботливая старшая сестра, коей для них обоих никогда не была Менура. Золотое дитя — Менура. Идеальная успеваемость, идеальное поведение, прекрасная игра на лире и искусные чары; лучшей дочери и не пожелать, вздыхала мать с улыбкой перед гостями. В её голосе, голосе мелодичном, её главном сокровище как оперной певицы, Амелии всегда слышался легкий упрек своей младшей дочери. И Амелия завидовала Менуре. Мелиноя — никогда. Менура могла быть идеальной, стремиться облачиться в тогу с пурпурной каймой, будто бы вечная статуя из мрамора, но наверняка под напускным спокойствием клубилось много тревог, много страхов, гнева и презрения, и недовольства. Мелиноя не была идеальной, но она и не пыталась удержать небо на своих плечах. Менура даже не пыталась сбросить с себя этот груз и свободно взлететь. Поэтому Мелиноя скучала только по брату, если Ирену ещё не испортило нахождение в их прескверной семье. Её крылья навеки замараны кровяным красным, но она сплела собственные узы цвета недавно распустившейся сирени. *** На вокзале, пока они ждали приезда поезда, Роман вдруг попросил ее вытянуть руку с раскрытой ладонью. Мэл, слегка удивлённая, выполнила его просьбу. И Роман, слегка улыбаясь, достал из кармана брюк небольшую хрустальную звезду, будто выточенную из аметиста, и положил на ее раскрытую ладонь. Самое простое заклинание, которое в качестве практики творят звёздные маги. Даже так непосильная задача для них — проклятых. — Я нашел ее, когда собирал вещи. Я даже и забыл, что она была у меня, — он спокойно объяснил. Он взял её руку в свою, а закрытые перчатками пальцы его другой руки осторожно обернули её пальцы вокруг звезды — её казавшиеся острыми концы оказались сглаженными. Шутка про держание за руки до свадьбы сразу же была отметена — момент был слишком серьезным, стал в ее глазах слишком серьезным, когда она вдруг полностью осознала ценность отданной ей вещи. — Когда-то она была для меня приятным напоминанием о том, что я могу творить магию, но, мне кажется, я больше в таком не нуждаюсь. Думаю, для тебя она будет нести больший смысл, чем для меня. Мэл подняла её, держа двумя вытянутыми пальцами, посмотрела на то, как свет отражается от граней и преломляется в них. Только потом она положила её в свою сумку и кинулась на него с объятиями, бросилась в его уже распростёртые руки. И только тогда она поняла, что будет действительно скучать — кошмарно скучать по человеку, к которому так привязалась за последние месяцы. Даже если его не будет совсем недолго — что могла она поделать с тем, что его не будет именно рядом с ней? И на секунду, когда Роман отстранился и, взглянув на неё с улыбкой в последний раз, двинулся в сторону Гелиоса, иррациональный страх на секунду захлестнул Мэл. Что если он оставит её ради него? Многие разы она видела, как люди ставят романтические отношения выше отношений, вызванных той любовью, которую на древнем элинийском зовут φιλία. Роман, пускай ещё слишком боялся сделать первый шаг и испортить дружбу, пускай его чувства были так очевидно взаимны, выглядел таким счастливым рядом с Гелиосом. Таким блаженно влюбленным, безгранично очарованным, какой Мелиное не стать никогда, потому что что-то в ней было неизменно другим. Он выглядел так, как будто мог бы легко дать этому чувству снести себя с ног, мог легко позабыть о всем остальном, и Мелиноя даже не смогла бы обвинить его — она тоже привязывалась быстро и крепко, пускай и сугубо дружески, стоило лишь кому-то отнестись к ней с каплей доброты… Но ещё Мелиноя знала, что Роман дорожит всеми людьми одинаково, потому что иначе аметистовая звезда не лежала бы в её сумке. Потому что иначе спирали цветочной вышивки не украсили бы персиковый шелк её шарфа. Потому что иначе он бы не заботился о ней. И ещё Мелиноя превыше всего ему доверяла. Поэтому она смотрела на него, стоящего подле Гелиоса, и чувствовала только радость за своего брата. Им действительно повезло найти друг друга. *** Было время, когда она считала себя неспособной кого-то любить. Родители конечно же не могли любить ее, не могла Менура, не могли окружающие люди — у них не было причин, и у Амелии тоже. Ей было нечего отдавать в ответ людям, которые не могли дать ей хоть самую малость. Она любила только вещи и занятия со всем своим детским неустанным любопытством — любила книги, сложные механизмы, недоступную ей магию и красивые, сшитые на люмьерский манер платья в которых ходили мамины подруги и родственницы отца. Она росла полной энтузиазма, но абсолютно отдаленной от людских забот, научившись любить свое вынужденное одиночество. В одиночестве она могла собирать механических птиц, читать книги, практиковать игру на флейте, не боясь осуждения. Что в одиночестве было не любить? Она никогда не смотрела в сторону сверстников или сверстниц, даже когда все вокруг неё стали влюбляться. Её взгляд устремлен был только вперед, безразличный, отринутый. Что-то в ней — много чего, на самом деле — было неизменно другим. И если она не могла полюбить даже собственную семью, разве могла она чувствовать что-то такое? Бывали дни, когда она смотрела в зеркало и чувствовала только желание выжечь свои проклятые радужки — как вообще смогла бы она любить хоть кого-то, если она не могла полюбить даже себя? Но всё же, хотя бы семейную любовь — чистую, искреннюю — ей удалось испытать. Ирена тогда показался ей редким исключением. Мальчиком, над которым она сжалилась, — пускай он никогда не был совсем лишен внимания, она явно видела, что ее честолюбивые родители забывали о нем, ослеплённые кажущимся им великолепием Менуры. И Амелии показалось это ужасно знакомым, отчего ее прежде недвижимое сердце наконец дрогнуло и немного смягчилось. Она выбрала любить его, впустить в свой крохотный и тщательно огороженный ото всех мирок, но любовь эту не считала искренней — она выросла из жалости, желания не дать ещё одному ребенку почувствовать себя никому ненужным. Никто невинный не должен пострадать так же, как она, пока у нее есть силы и возможность что-то изменить. Поэтому она была свидетельницей его первого полета. Поэтому она пускала его к себе раз за разом, когда не могла выучить заклинание и жгла руки. Поэтому ее флейта неумело пела ему тихие мелодии, зачарованные так, чтобы успокаивать тревожные мысли, когда он не мог уснуть, ценой той магии, которой она могла бы поддержать свою иллюзию ещё один день. Поэтому она привязалась к нему. Поэтому практически вырастила. Поэтому ещё больнее было уходить. Даже по сравнению с криками матушки, даже по сравнению с тяжелым взглядом отца, с безразличным лицом Менуры, больнее её ранило то, что приходится оставлять брата. В тот день она наконец-то поняла, как сильно ошибалась — как искренне могла, оказывается, все эти годы любить. Вспоминал ли он о своей непутёвой сестре, когда его мучили кошмары? Вспоминал ли он, что когда-то, будучи совсем маленьким птенцом, он прятался под ее размашистыми крыльями? Вспоминал ли, что видел её чаще, чем собственную мать? Что именно сестра научила его играть на флейте; что именно она научила его летать? Ирена был первым человеком, который заставил ее испытать то чувство, которое на древнем элинийском зовут φιλία. А после последовали многие другие. И вдруг, после отъезда Романа, сидя рядом с Гиацинт очередным вечером, занятым ими какой-то настольной игрой от нечего делать, Мелиноя наконец-то поняла, сколько всего и сколько людей она всё-таки любила — как глубоко и искренне. Что наконец-то могла быть уверена в том, что её любят в ответ. Что быть впутанной в человеческие заботы было куда приятней, чем запираться в уединении. Она наконец-то смотрела в зеркало и улыбалась себе.