Провокативный метод

      Предложенный Артемом метод не вызывал у Аделины особого доверия, но она все же согласилась. В гипноз ее не пытались вводить. Александр с ней просто разговаривал, используя чаще классический психоанализ с его ассоциациями. В какой-то степени, ей было просто интересно понять, что это такое.       — Ты уже вводил кого-то в такое состояние? — спрашивает Сторожилова, хотя Артем выглядит довольно уверенным.       — Будем считать, что да, — он широко улыбается, — просто займи удобное положение и все, — просит Стрелецкий и ждет, пока Аделина ляжет на диван, — закрой глаза и просто слушай мой голос. Сконцентрируйся на голосе, — она прикрывает глаза и оказывается в темноте, от которой по телу бегут мурашки, — представь, что ничего нет. Нет комнаты. Нет дивана. Нет ничего. Только пустота и голос.       Чем сильнее ощущалась пустота, чем четче сквозь нее просачивался голос, тем страшнее становилось. Казалось, что еще немного, и произойдет что-то ужасное. Она хотела открыть глаза и убежать, но что-то сильно держало ее, не позволяя этого сделать. Невидимая, но ощутимая сила, держала ее в пустоте.       — Ты слышишь меня? — спрашивает Артем. Его голос кажется таким громким, но при этом есть ощущение, что звучит он где-то очень далеко. Что если она вытянет руки, то так и не сможет дотянуться до мужчины.       — Да, — прошептала она, едва шевеля губами, которые пересохли от волнения.       — Вспомни то место, где начинаются твои кошмары, — просит Стрелецкий, — где ты оказываешься, когда видишь их?       — Старый дом, — бормочет Аделина, — я всегда вижу этот старый дом в деревне, где я жила с мамой и отчимом. Небольшие комнаты и еще очень скрипучие полы… ты всегда слышишь, как кто-то идет по дому. Я всегда слышу его шаги… они не такие, как у мамы.       Черный туман рассеивался и перед ней возник деревянный дом, окруженный покосившимся забором. Краска почти слезла и это были просто деревяшки, вкопанные в землю и скрепленные чем придется. Двор зарос сорняками, из-за них не видно цветника, который так нравился Аделине. Она идет через них и ее почти не видно. Крохотные руки раздвигают траву, за которой находится крыльцо. На нем сидит он. Прищурившись смотрит на нее. Он чешет пах, дергая ткань темно-синих шорт, и потом манит ее пальцем.       — Аделька, иди сюда, че-то покажу, — заигрывает он. Монстр, которого сунули в тело мужчины. Монстр, которого ее мама выбрала, чтобы строить с ним отношения, но на самом деле просто бухать. Монстр, который отобрал ее детство. Который не дал ей побыть ребенком.       Она доверчиво идет к нему, ведь мама сказала, что теперь это ее папа. На ней платье, которое бабушка привезла из города. Она хотела забрать Аделину, но мать не позволяла. Орала, что старуха лишает девочку возможности расти в полной семье, да и в деревне ей лучше — чистый воздух, парное молоко, которое Аделина практически не видела. Так, иногда, его в железной кружке приносила соседка, которой было жалко девочку.       Он садит ее к себе на колени. Его толстые, похожие на гусениц пальцы, скользят по ее голым ногам. Она смеется, так как ей становится щекотно. Она совсем ребенок. Она не знает, что взрослые могут делать с детьми такие ужасные вещи. Что они вообще могут думать о таких вещах в отношении детей, тем более своих. Он гладит ее, проводит пальцем по коленкам, смеется вместе с ней и говорит, что она хорошая девочка и должна всегда радовать своего папу.       Сцена меняется и она стоит в своей комнате. На старых обоях ее детские рисунки — кошки, зебры, лошади и гуси. Почему-то соседские гуси всегда казались ей смешными и забавными. Она любила рисовать их, сев на пень около забора. Он часто стоял за ее спиной и опустив руку на хрупкое детское плечико, сжимал его и нахваливал ее рисунки. Она сама звала его к себе в комнату, ведь он говорил, что ему нравится то, как она рисует. Они садились и смотрели рисунки. Аделина всегда была у него на коленях. Его руки обнимали ее. Но в тот день, что-то изменилось. Почему она запомнила его… почему он выделялся в потоке?       Его руки приподнимают складочки юбки, дотрагиваются нежной кожи на бедрах. Она вздрагивает и соскакивает с колен. В больших детских глазах непонимание, но в них нет страха. Тогда она еще не боялась его. Он еще не сделал так, чтобы вызывать у нее страх. Он просто был человеком, который обнимает ее и иногда гладит. Она не знала, делают ли другие папы так со своими детьми. А может она просто особенная?       — Ну же, Аделина, иди к папе, — он смеется, наблюдая за тем, как она, густо краснеет и поправляет складки на платье, — кто у меня хорошая девочка? — он снова ей улыбается. Он всегда ей улыбается.       — Я, — она списывает все на то, что ей показалось. Ну мало ли. Он же взрослый. Он же любит ее. Он хвалит ее рисунки. Она его хорошая девочка. Она должна быть послушной.       Она снова забирается к нему на колени и он тут же скидывает ее, укладывая на кровать. В глазах застывает все тоже непонимание и только начинает зарождаться страх. Это не похоже на игры, хотя они играли раньше. Он наряжал с ней кукол. Он играл в старую пластиковую посуду, изображая посещение кафе. Он любил гладить ее волосы и чаще, чем мама, заплетал ей косы. Но он никогда не кидал ее на кровать. Он никогда не стаскивал с нее трусы, держа за руки и затыкая рот, хотя какой толк в ее крике? Мама на работе, а окна закрыты, так что никто не услышит ее мольбы о помощи.       Аделина кричит. Она срывает голос, он становится осипшим, как при ангине. Распахнув глаза, Сторожилова чувствует, как от слез щиплет лицо. Вскочив, она едва не падает с дивана, но Артем во время ловит ее и помогает сесть снова.       — Тише, тише, все, — она сама рухнула в его объятия. Аделина все еще содрогалась в рыданиях и Артем прижал ее к себе так сильно, как только мог, — все, все закончилось, — успокаивающе говорил он, хотя его самого трясло от того, что она ему только что рассказывала, — это только воспоминания. Они не причинят тебе вреда.       — Он изнасиловал меня намного раньше, — с трудом произносит девушка, все еще находясь в объятиях Стрелецкого, — почему… почему я не помнила этого?       — Потому, что наша психика устроена так, что блокирует самые травматичные воспоминания, чтобы обезопасить нас, — пояснил Артем, — своеобразный инстинкт самосохранения. Но сейчас ты вспомнила то, чего боялась все это время и это огромный шаг. Мы знаем куда двигаться дальше, чтобы помочь тебе справиться с этим раз и навсегда.