Ядом твоим

Петя никогда не любил такие моменты в кино. Сестра иногда смотрела романтические фильмы, где герои только под самый конец осознавали, что любят друг друга, но не могут быть вместе. Петя просил перемотать эту сцену, потому что этот момент всегда самый неловкий и нелогичный. Зачем уделять этому этапу внимание, если в конце все их страдания и преграды обесценятся, чтобы два героя сошлись? Было жаль, что сейчас нельзя перемотать противный момент, когда Женя вырывается. Они ведь не герои фильма, и если переключить на конец, там не будет нереалистично приторного финала. Нужно было жить моментом и наслаждаться остаточным теплом после Жениных объятий. — Я так не могу, у тебя Алина, — а сейчас на Алину плевать. Какая разница, когда Женя рядом, есть ли там она или нет. Петя должен объяснить всю ситуацию, прервать холодящий сердце момент. Всё так просто и сложно, такая каша заварена. Женя не даёт и слова вставить, видимо уже по выражению лица видит, что сейчас пойдут какие-то жалкие оправдания. — Да даже если её бы не было, какой в этом смысл. Какой был бы смысл в нас, ну вот побудем вместе немного и разбежимся, устав оглядываться. Такое, как у нас, ведь всегда несерьёзно. Разве бывает иначе? И Петя молчит. Знает, что Женя правду говорит, слушает. Какой в них смысл? Взаимная симпатия? Смысл то в этом всём какой? Они никогда не смогут жить вместе, завести кошку, пожениться, завести ребёнка. Это сейчас совсем не хочется, а потом? Потом Женя захочет жить нормально, как все парни после тридцати, и разве Петя сможет сказать слово против? Разве можно запретить ему жить так, как все? Кто сказал, что сам Петя не захочет жить с женой, детьми и кошкой? Даже если они начнут, они непременно устанут от постоянной скрытности, от невидимого потолка, который не перепрыгнешь и разбегутся, перессорившись вусмерть. В таких ситуациях легче не начинать, не портить ту связь, которая уже есть. Лучше навсегда остаться несбыточной мечтой, чем ненавистным прошлым. Где-то в душе отчаянно стучит желание быть искренним, настоящим, со своими плюсами и минусами. Но это всё просто эмоции, которые рвутся наружу, противятся убийственно режущей логике. Сердце стучало отчаянно, рвалось наружу, будто Женя ему сейчас теорию плоской Земли рассказывает, а не свои опасения и его надо наставить на путь истинный. Поэтому о чувствах Петя молчит. Женя тоже ни слова не говорит. Это неприятно жжёт. Они, кажется, оба всё знают, но молчат, чтобы не мешать друг другу принять то решение, которые кажется им правильным. — Я уйду. А потом мы сделаем вид, будто это ничего не значило. Ничего не было. И ты ничего не скажешь Алине, чтобы не ссориться, и она не ревновала, — говорит Женя и пальцы мнёт. Холодные наверняка, но Петя не тянется согреть. Они же молчат о чувствах, значит и действиями об этом не кричат. Петя против делать вид, что ничего не было. Зачем себе лгать, если это значит, если это трепетно бьётся в грудной клетке умирающей птицей? Но он молчит, потому что Женя ласково значит, потому что он болезненно прав. Он хочет жить иначе, хочет чтобы и Петя так жил. И это, наверное, самая правильная тактика. Если Женя чего-то хочет, Петя просто не может ему запретить, как бы собственное сердце не пульсировало болезненно, как бы руки не тянулись к чужим холодным. В конце-концов, кто такой Петя, чтобы решать за других? Но а кто такие другие, чтобы решать за Петю? Скорее всего, они уже в том возрасте, когда надо думать не только о мимолётных желаниях. Пора уже думать и о перспективах, и о том будущем, которое не хочется встретить в одиночестве у разбитого корыта. Женя хочет жить потом — и это его право. Он хочет, чтобы Петя тоже жил так, с оглядкой на будущее. А Петя хочет, чтобы и Алина, и Женя наконец поняли, что не хочет он жить правильно. Что ему и на правильность, и на стабильность, и на будущее плевать, что он хочет жить сейчас и счастливым быть не «в теории», и где-то там в планах. Пете было достаточно быть счастливым сейчас. В этот момент, всего минута, когда он руку Жени в своей держит, стоила бы всех тех пророченных ему будущих проблем. Наверное, Петя слишком много позволяет людям, которые ему дороги. Потому что, что Алина, что Женя будто бы пытались ему навязать какие-то свои жизненные принципы. Терпеть это уже вообще сил нет, но сейчас не тот момент, когда можно на ком-то сорваться и высказать, что он думает. С Женей вообще ссорится не хотелось, хотя вся ситуация к этому открыто подталкивала. — Если ты хочешь жить так, то я не могу тебе помешать. Но я не хочу, уже итак в это наигрался и ложь мне по горло. И с Алиной у нас всё ложь, и с тобой теперь. Не хочу постоянно жить во лжи, притворяться, что кого-то я люблю, а кого-то нет, только потому что тебе или ей это кажется верным — Пете даже смешно от того, как далеко это зашло. Вот говорил же ещё в самом начале, что такая каша заварится, но не ожидал, что последствия не Алине, а ему достанутся, — Мы с ней встречались, потому что она хотела быть нормальной, я ей это позволил. Но это не значит, что я хочу казаться нормальным. Я уже такой, мне не надо ни во что играть. Пете просто не нужно казаться — он уже нормальный, самый обычный человек. В любом случае, рано или поздно всё вскрывается. Невозможно долго казаться, потому что ты всё равно остаёшься таким, какой есть. Координально другим Пете уже всё равно не стать. Петя будто бы попал в секту, где все вокруг пытаются привести его к истине. Или наоборот, в детский сад попал, где все вокруг дерутся за деревянный паровозик. И в этом саркастическом многообразии, видимо, один только Петя в детстве наигрался и в куклы, и в машинки. Вот можно было бы сейчас отвлечься от этих разговоров и отправить Женю с Алиной играть в дочки-матери, чтобы не пытались выстроить какой-то теоретически правильный сюжет будущего, вместо того, чтобы принять действительность. Играть по правилам реальности, а не выдумывать собственную. Женя впервые за этот разговор не в даль смотрит, а прямо на него, внимательно слушает признание. Кусает губу, потому что обидно, что его обманывали, Петя знает. Знает так же, что не признается в том, что чувствует. Женю хочется обнять, хотя бы на прощание. Одна маленькая слабость, одна ошибка, чтобы дальше жить безмерно правильно. — Я не готов собственной тени шугаться. Мне есть что терять, а я не хочу этого делать. Это того не стоит, — Ты того не стоишь, — У нас уже есть всё, а я хочу больше, больше чем ты можешь дать, и поэтому я не готов рискнуть. Оно того не стоит. Я не готов обменять всё на тебя, понимаешь? И это разумная мысль, конечно. Женя сейчас вообще верх разумности. Женя решает за него, будто точно знает, сколько в Пете тепла и чувств с точностью до сотой доли. А еще Женя лжёт. Лжёт сам себе, что у них есть всё, что просто невозможно достичь большего. Петю мутит уже от этой лжи, но когда слышит это от Жени, не может не понять такую позицию, поэтому не переубеждает. Молчание можно считать знаком согласия? Жене можно лгать, потому что он обманывает не Петю, а себя только. А Петя его винить в этом не может. Может быть это та самая ложь во благо. Можно ли считать решение, которое неприятно обоим, благом? Может быть, в долгоиграющей перспективе, это будет правильно. В теории это будет лучше, но сейчас, в моменте, это больно. Это обидно. Обидно, что для Жени сейчас Петя не стоит риска. Будто бы все годы их дружбы, все те чувства, которые неловко сгущали воздух, не давая дышать спокойно, не существовали, твердили об обратном. Все эти годы казалось, что в их дружбу Женя отдаёт всё, идёт на риски только затем, чтобы побыть рядом. А сейчас он говорит эти слова, и кажется, будто бы это не Женя вовсе. Но он не тот человек, который может в этом обвинить. У Жени спорт, у Жени семья, у Жени друзья. Ему есть что терять, правильно, что он боится. Пете интересно, почему ему совсем-совсем не страшно ставить всё на кон сейчас. У него ведь тоже спорт, семья, друзья, будущее и всё-всё, неужели это всё теперь стоит меньше, чем один Женя? Наверное, да. Но прямо сейчас режет Женя, естественно, ножом, проходится болезненно, так, что у Пети руки трясутся от злости. Он Жене готов всё отдать, а тот говорит прямо, что не стоит даже пытаться, это не стоит риска. И где-то на подкорке должно быть желание ему врезать, вот только там его нет. Петя правда немного понимает. Знает, что это конец абсолютный. Но принимать это не хочет, поддаётся чувствам и крепко руку чужую сжимает холодную. Женя напрягается весь от этого касания, и это обжигает холодом намного больше февральских морозов. Может быть, всё действительно кончено. Между ними всё кончено, даже не начавшись. Они оба знают, но предпочитают молчать. Кажется, что тот, кто скажет об этом очевидном факте первым, дорожит меньше, а может не дорожит вовсе. Признать это своими действиями тяжело. Кто-то должен сделать первый шаг, и Петя берёт это на себя. Когда-то давно именно Женя сделал первый шаг и всё начал, стоит отдать ему дань уважения и тоже сделать первый шаг — только на этот раз к концу. Тем более Петя правда сильно зол. Он ведь просто того не стоит. — Тогда уходи. Раз ты всё решил, уходи. Сделай вид, что этого не было. Что всего этого нет, — Петя знает, что должен Женю прогнать, потому что если наоборот лаской пригреет, то продавит на другое решение, которое будет Жене чуждо. Даёт вылиться злости в ядовитом тоне, который так и сквозит едкой насмешкой над каждым словом. И это всё на вкус, как яд, самый настоящий. Продавливать Женю — наверное самый мерзкий поступок, который Петя мог бы совершить. Более мерзкий, чем совершил Женя, когда сказал слова эти. Петя просто не может себе представить, что выберет своё благополучие поверх Жениных желаний. Зачем тянуть его туда, куда он априори не хочет? Лучше уж никак, чем с несчастным Женей. Петя ему хочет счастья. А Женя не прогоняется, а бросается в объятия, носом в шею жмётся холодным. Петя не понимает, но сердце заходится заполошно. Жене ведь всё можно. И даже сейчас можно, они оба знают. Кажется, что все сказанные сейчас острые слова, никак не повлияли на них. Будто и не было никаких жестоких фраз. Будто это сон. — Почему это так тяжело? — тяжелый вздох, который Петя всем телом чувствует. Почему-то сейчас все чувства обостряются настолько, что он, кажется, чувствует Женино сердце, нервно стучащее протесты, — Я не хочу уходить. Ты правильно делаешь, что прогоняешь. Иначе я совсем никогда не уйду. Петя мог бы предложить остаться. Именно этого он сейчас и хотел, но так нельзя. Где же его гордость, которая должна была сейчас уязвиться и прогнать Женю куда подальше? Почему он всё понимает и не может прогнать нормально? Почему прижимает к себе Женю ближе, гладит по спине спокойно, чувствует холодные руки и хочет согреть. Его бы всего согреть, потому что сейчас ужасно холодно. А дело вовсе не в погоде. Просто холодно. Только между ними. — Я наверное хочу, чтобы ты оставался с Алиной. Пока ты с ней, так ты, считай, ничей. Я понимаю, что ты кому-то достанешься, поэтому не могу до конца отказать. Я не хочу, чтобы ты был не моим, — Петя его обнимает, кладёт руки на лопатки. И вздыхает, потому что звучит ужасно. А молчать о чувствах всё сложнее. Жене наверняка за свои слова стыдно потом будет, он ведь не такой совсем, просто ситуация его болезненно сточила, и теперь его тянет нездорово, — Оставайся ради меня с Алиной. А Петя просто не знает. В него мерзко бросают самыми грубыми словами, ты не стоишь той жертвы, что надо принести. Его бросают, а он хочет Женю послушать, хочет остаться с Алиной, чтобы быть ничьим, чтобы совсем чуть-чуть быть Жениным. Высшей степени глупость. Самая настоящая каша. Голова от Жени раскалывается, особенно, когда он невпопад шепчет что-то нежное, от которого стойкость трещинами идёт. Раскладывается и сердце, чего уж лукавить. Отпускать его не хочется. — Я бы поцеловал тебя сейчас. Я так давно об этом думал. Но не могу, я себя знаю, я размажусь полностью и никогда не уйду, так и повисну у тебя на шее. Просто знай, что если бы я был сильнее, совсем чуть-чуть сильнее, я бы тебя поцеловал. На прощание. Или на память, как тебе угодно, — Женя делает больно словами как-то слишком, лучше уж убил бы сразу, а не разменивался болезненными пытками. Петя очень хочет, чтобы Женя был сильнее и решился, чтобы был слабее, и не выдержал, но он полюбил его таким. Именно тем, кто ничего не сделает. Кто уйдёт, не попрощавшись. Петя очень хочет что-нибудь сказать, да только Женя, висящий на шее, не даёт. Давай промолчим о чувствах? Всё так и висит это предложение в воздухе контекстом. Звучит как игра, кто выдержит дольше, кто быстрее возненавидит и начнёт второму делать больно. Женя его любит, но резать по живому не перестаёт ни на секунду. И Петя молчит. — Ладно, я совсем бред несу. Живи наконец как тебе хочется. Хочешь цирк с Алиной — продолжай, не хочешь — тоже твое право. Я лезу не в своё дело, — и эта мысль наверное самая здоровая, самая по-родному Женина, из всех, что могла быть высказана. В конце-концов, Женя желает ему счастья, потому что дорожит. — Бред конечно, — Петя к нему прислушиваться всё равно бы не стал. Он все равно не поддаётся контролю. А теперь, когда наконец высказали, что он полностью свободен в своих действиях, стало так легко. Наконец, кто-то подумал и о его чувствах тоже, не только о своих. И конечно, это был именно Женя. Именно таким Пете он и нравился, именно к такому он стал испытывать привязанность эту болезненно сильную. Когда-то давно, после своей победы, в Жене нашлось место для Петиного поражения. Вот и сейчас, когда самому тяжело, он не забывал, что Пете тоже. — Я сейчас кое-что скажу, обещаю, это только один раз. Последний. А потом я уйду, захлопну дверь, и мы останемся обычными друзьями, между которыми ничего не было, — Петя тянет, перед тем как ответить согласием на эту просьбу Жени. Если Женя сейчас скажет прощальные слова и уйдёт, то как Пете быть дальше? Петя тянет момент и надеется, что таким образом протащит их мимо конфликтных сцен в счастливый нереалистичный конец. У них же тоже может быть такой, Петя надеется. Он кивает, гладит по голове ладонью, слегка путается в русых волосах. Слова не могут ранить ещё сильнее, что бы сейчас Женя не сказал, это уже не повлияет. Но ему станет легче. И Пете тоже, потому что тошнит уже от недосказанностей. Вряд ли они еще хоть раз поговорят о том, что сегодня произошло, а значит нельзя было оставлять что-то невысказанным. Где-то в воздухе висело, что, возможно, они больше не увидятся. Петя не мог себе такого представить. Ведь, в конце-концов, об этом речи и не шло. Они просто останутся друзьями, уже завтра к нему в квартиру опять ворвётся Женя, болтающий обо всём подряд и всё будет хорошо. По-дружески тепло. — Я тебя люблю, — Женя шёпотом произносит, жмётся крепко. На душе мерзко холодно, хотя Женя очень тёплый, только нос да руки морозят привычно. Но от этого наоборот даже тепло как-то. И похоже, по-дружески, у них никогда уже не будет. И всё же Петя ошибался, что никакие слова не повлияют. Если до этого ему и в голову не приходило удержать Женю, то теперь хотелось оставить его здесь любой ценой. Но и Женя ошибался. Ошибался в том, что ему сил не хватает. Его слова гораздо дороже всех тех «нравится», которые были у Пети. Это круто перевернуло смысл его ухода: он сбегал не потому, что считал это несерьёзным, как говорил. Наоборот, это было слишком серьёзно, слишком важно, и Петя возможно реально не смог бы дать столько. Ему ведь Женя нравится. Хоть раз в мыслях проскальзывало искреннее «люблю»? Значило ли это, что Женя действительно поступал правильно? Женя стоит в тишине, будто искренне ждёт чего-то, а может наслаждается последним моментом, когда можно быть искренним с Петей, с самим собой. А затем он отстраняется резко, выбегает бездумно, так и оставшись в той же обуви, что на балконе, и кофте шерстяной. Куртка и шарф Жени так и висят на крючке в прихожей, а его слова так и висят в воздухе. А у Пети отвратное чувство дежавю. Недавно Алина вся разбитая сидела перед ним, потому что сбежала от Жени Медведевой без сапог и куртки, а теперь его Женька сделал абсолютно то же самое. Чувство отвратное. Куртка мозолит глаза, но вернуть её Петя не может. Ему нельзя бежать за Женей, нельзя давить. Женя хочет жить нормально. А нормально, значит без него. Всё просто. А куртка висит. И слова висят. И ничего не просто. Но в конечном итоге, вся вина остаётся тяжело висеть на одном только Пете.

***

Чувство вины обгладывает до костей и сбивает весь его режим жизни. Ну вот, а как иначе, когда даже думать ни о чём другом не выходит? Когда-то давно они с Женей выяснили, что порознь им быть вредно. И эта мысль в первые дни давала ту необходимую надежду, чтобы совсем не отчаяться. Женя ведь сам так говорил, вот сейчас он всё поймёт и передумает. Если бы Женя прибежал под двери, Петя бы открыл, даже не думая, и простил бы все жестокие слова. Не нужно было даже извинений, простых объятий было бы достаточно, лишь бы снова между ними разгорелся маленький, пугающе дрожащий огонёк тепла. Женя до самого последнего момента говорил о том, что они останутся друзьями. Это не звучало как прощание. Это не значило, что он уйдёт навсегда. Но Женя кидает его в черный список во всех соцсетях и возвращаться не планирует. Петя не верит в этот абсурд, потому что его куртка и шарф всё ещё висят на крючке в прихожей. Будто бы он вышел совсем ненадолго в подъезд выкинуть мусор. Выкидывает, как мусор, он только Петю из своей жизни, какая ирония. Понимание произошедшего наваливается только к следующим выходным, когда Петя обнаруживает, что их переписка удалена у обоих. Это всё так и кричит — Женя ушёл. Петя чувствует тупую боль, намного более сильную, чем в сам момент прощания. Тогда он не успевал думать еще и о себе, сейчас же можно было погрузится в себя сполна. Горчит на языке злость на самого себя. Он ведь мог схватить Женю за руку, когда он убегал, мог бы не соглашаться с его словами, мог попросить поговорить. Не о будущем, прошлом или ещё о чём-либо. Только о них. Наверное то, что Петя не подумал об этом тогда говорит об одном — он просто Женю не любит. Жалкая симпатия правда не стоила риска им обоим. Если бы Петя любил его, можно было бы что-то изменить? Изменилось бы тогда что-то, стоило произнести «я тебя люблю»? Ответ напрашивался очевидный. Всё было бы иначе.

***

Было холодно. Он не видел Женю кажется целую вечность, но не оставлял ни на секунду надежды, что всё можно возобновить, что есть надежда. Что где-то там, в далёком будущем, у них есть счастливый конец. Женя игнорировал его абсолютно полностью, все ещё держал в черном списке абсолютно во всех соцсетях и пропал из всех общих кругов. А Петя просто верил. Как бы абсурдно это не звучало, но куртка и шарф всё ещё висели в прихожей нетронутыми, а на кухне на столе стояла банка кофе. Петя никогда кофе не любил, а сестре не нравилась конкретно эта марка, так что нельзя было оправдаться какой-то сторонней причиной. Это кофе, кружка с тюленем, перекочевавшая из Жениной квартиры, ждали своего единственного владельца. Ждали Женю ровно в том виде, что они были во время его ухода. Будто бы таким образом Петя показывал, что всегда готов принять обратно. Это была только его вина, что недолюбил, недодержал. Чувства все это время тревожно кипели в котле сердца и не переставали вариться своим ядовитым болезненным коктейлем ни на секунду. Будто бы, пока Жени не было, в этот коктейль прибавлялось всё больше ингредиентов, больше ясности. Алине про эту ситуацию рассказал очень кратко: поссорились, со всеми бывает. Про признание со стороны Жени молчал, про свои чувства тоже лишний раз не напоминал, лишь бы не нарваться на новую головную боль и какие-то нравоучения. Уж Алиной он был сыт по горло с её замашками в натянутую правильность. Но их отношения он прекращать не решался. Вспоминал сказанные в бреду слова и правда не мог.

Я хочу, чтобы ты остался с Алиной… Пока ты с Алиной, ты, считай, ничей.

Он, считай, Женин. От этого саднит в сердце, собравшем кучу мелких осколков. От этого тепло, от этого вспоминаются касания к его рукам, и становится совсем ненадолго спокойно среди бушующей бури беспокойств. Он Женин. Даже если замашки очень бредовые. Даже если это неправда. Даже если Женя не намерен возвращаться. Но о таком он не думает.

***

Тем временем всё сильнее близится последний серьёзный старт сезона, который всё ещё считают отборочным на отборочный для олимпиады. Петя, естественно, со своими вечными переживаниями и проблемами по всем фронтам, как жизненным, так и спортивным, пролетает мимо желанной квоты, как фанера над Парижем. Стоит ли сказать над Миланом? В отличие от того же Влада, у него совсем иная цель — хотя бы посмотреть на Женю. Понять хоть что-то. Женю он действительно имеет возможность увидеть. Тут он впервые благодарен первому каналу и их попыткам продать их вид спорта с помощью какого-то цирка, который все по привычке зовут жеребьёвкой. Женя тоже приходит, и они пару раз пересекаются в толпе, но быстро ей же и разлучаются. Сидят в разных рядах, но Петя имеет возможность видеть его, так как сидит позади справа. Смотреть на Женю удивительно больно, а не приятно. Перед глазами стоит его побег. Его предательство. Петя пугается такого громкого слова, проскочившего в мыслях. Рано или поздно всё наладится, и тогда Петя найдёт в себе силы простить всё, что резало по самому слабому месту, по самому живому. Почему эти силы должны найтись? Чувства кипели, голова наполнялась тысячами мыслей от одного взгляда. Не было никакого безразличия. Можно ли назвать это небезразличие любовью? Простит ли Петя Женю из-за любви? Наверное да. Любовь всё ещё звучит слишком громко для его чувств. Будто бы этого все ещё недостаточно, чтобы заслужить Женю. А потом происходит какая-то сенсационная победа, с какими-то сумасшедшими баллами, которая заставляет всех журналистов вписать его в эту сумасшедшую борьбу за поездку на несчастную эту Олимпиаду. Важно остаётся совершенно другое. Женя остаётся только на третьем месте и опустошённо смотрит как-то сквозь. Петя с ним пытался переговорить ещё во время выступления Марка, поддерживал и поздравлял с серебром. А Женя только за Марком следил и ни на что внимание не обращал. Будто бы Пети здесь и не было. Будто бы он и правда тогда его из своей жизни выкинул, как мусор. На награждении Женя протягивает Пете руку и жмёт её коротко, очень напряжённо, и натужно. Это бьёт горько, это заставляет кипеть злость из-за показной неприязни. Особенно ярко это видно после крепких объятий с Марком. Эти объятия живые и искренние, не как рукопожатие для Пети. Когда встают для фотографии на одну ступень, у Пети за спиной Женя и Марк переплетают пальцы. Это движение чувствуется спиной, но важно не это. Сердцем наконец признаётся очевидное. Женя не собирался возвращаться. Для него это всё давно в прошлом, все чувства остались на том балконе, и сейчас Петя лишь пережитое прошлое, грубо вырезанное ножницами. Он просто ничто. Разве можно считать это настоящей победой? Ярость настоящая не даёт приуныть ни на секунду. Он перестаёт стесняться и улыбается так ярко, как может, смело лелеет свою медаль. Не прячет в карман, как остальные. Это его выстраданное золото, он его больше всех заслужил. Пусть Женя смотрит и чувствует обиду, чувствует уровень, к которому сейчас не может даже приблизиться. Если он не замечает Петю, он заставит заметить.

Пошёл бы ты нахуй, Женя.

В номере все эти мысли рассыпаются песком. Петя его ведь любит, это в мыслях срывается резко. Он никогда раньше не признавал это так, не «нравится», а именно «люблю». Как же поздно. Но это заставляет принять ситуацию такой. Возможно, пора отпустить. Пора наконец жить для себя, не слушаясь чужих эгоистичных просьб. Через несколько дней он пишет Алине сообщение.

Петя

Алина, думаю нам пора расстаться

Я помог всем, чем смог.

Я хочу жить дальше.

Надеюсь, ты найдёшь в себе силы разобраться в проблемах с Женей без меня.

Алина получает сообщение прямо перед посадкой в самолёт и отвечает сухим хорошо. Петя знает, что плохо. Они оба знают, потому что стали родными. Алина бесячая, раздражающе навязчивая и неподходящая. Но она живая, она не честна с собой ни на секунду, но честна с ним настолько, насколько может. А еще она родная, она как младшая сестра, человек, на ошибки и рост которого ты всегда смотришь слегка с высоты собственного богатого опыта, и пытаешься изредка помочь осторожным не бесячим советом. Прощаться с Алиной так — гадко. Но Петя чувствует за собой нужду уточнить, что это всё не конец для них. Родных людей не бросают. Того, кто стал родным, Петя никогда не бросит. Алина Это из-за Жени? И Петя не знает, что ответить. Решает быть честным и кратким.

Петя

Из-за нас обоих

Потом стыдливо добавляет короткое извинение, будто это способно Алину успокоить.

Петя

Прости меня за всё

Прости знай, что я не бросаю тебя, как подругу

Я всегда рядом, чтобы выслушать

Ты мне родной человек.

Он почти чувствует, как Алина старается незаметно утереть слёзы, и ее пальцы подрагивают, уж больно долго она пишет сообщение. Ее пальцы всегда дрожат слишком сильно, чтобы она смогла это скрыть. Алина Спасибо И Петя знает, что это совсем не отмашка. Эти слова искренние. И наверное, в самом начале Алина была немного права. Они правда друг друга полюбили, и это пошло им на пользу.

***

Алина знает, что бежать уже некуда. Спектакль окончен, и она вновь одна, вновь разбитая. Петя был бесконечно прав, что это не навсегда, что так будет только хуже. Ей временное облегчение казалось правильнее медленного исцеления. Сначала не получается полностью понять, как это он её бросает и злится сильно. Алина остужает свой пыл только когда он отвечает, что это из-за Жени. Горечь поражения вдруг смешивается с человеческой радостью, что у Пети с Женей всё хорошо. Они помирились и будут счастливы. В их уравнении жизни — Алина сокращенная переменная, оставшаяся за кадром. Это уже неудивительно, это уже закономерность. Привычка. А ещё, Петя её не бросает. Он своими словами осторожными и вежливыми говорит ей контекстом простое, я тебя люблю. И совсем прямо говорит — я тебя не брошу. И это важнее всего. В самолёте думает долго, как же ей теперь решать проблему с Женей. Петя пишет прямо, будто даёт прощальный наказ перестать бежать от неё. Невозможно ошибиться ещё больше. Надо к Жене. С самого начала надо было. Из аэропорта заезжает домой, в пустую квартиру, забитую вещами. Всё как-то очень пусто. Эта пустота зияющая и болезненная, наполнить её не страшно, а скорее желанно. На пороге квартиры Жени долго мнётся, но всё же звонит в звонок. Медведева на пороге убийственно-родная, любимая смотрит взглядом ледяным, ножом по сердцу режет, но все равно впускает. — Привет, — тихо говорит Алина, проходя в квартиру, переминаясь с ноги на ногу. Женя встает поперёк коридора и не даёт дальше пройти. — Зачем пришла? — Женя Алине, конечно, не рада. — Поговорить. Женя кивает, будто этот ответ её не возмущает совершенно, и указывает на диван в прихожей, даёт пройти, но от Алины отсаживается в другой угол, чётко показывает, что больше приблизится не даст. Не даст разбить сердце, в душу плюнуть своим поведением. Алина на угол дивана садится, руками в ткань юбки вцепляется, пытается собрать мысли в слова адекватные. Я. тебя. люблю. Вот всё, что нужно сказать. Алина бегала от этого так долго, чтобы вернуться в начальную точку. Женя в том же красном топе сверлит взглядом и манит так же сильно. Петя её совсем не излечил. И не ослабил даже этого чувства. Эта их игра в отношения будто бы была совершенно бесполезной в этом плане, но не бесполезной для нее, как для человека. Алина впервые почувствовала себя беспричинно любимой и совсем чуть-чуть полноценной. Будто ей не нужно иметь какую-то вторую половинку, чтобы в собственных глазах быть состоявшейся по жизни. Чтобы быть хорошим правильным человеком, ей не нужен Петя, но именно с ним ей спокойно и хорошо. А ещё, он осмеливается говорить то, о чём Алина всегда молчит. И сейчас сказать слова нужные совсем чуть-чуть легче. — Я люблю тебя, — тихо признаётся Алина, на Женю себя смотреть заставляет. Женя смотрит растерянно, ногтями в ладони впивается, губу прикусывает. Алина знает, что бьёт по больному. — Тебя Гуменник снова бросил, и ты ко мне прибежала от нечего делать? Спешу сообщить, что запасным вариантом быть не готова. Петя бросил? Алина усмехается, потому что Женя ведь права совершенно. Петя оставил в сердце пустоту, и она наконец решила заткнуть дыру ею, как надо было с самого начала. Алина себя успокаивает, что Семененко Петю принял обратно, значит, что и Медведева её примет. Это было просто прошлое, нужное Алине, чтобы принять — любит она только Женю, к сожалению. Это не стереть, не переписать и не исправить. Это ровно так, как есть. Возможно, будь тут Петя, он назвал бы это правильным. Но Алина пока не готова. Может быть, действительно не доросла. — Я его сама, — Алина врёт, чтобы не чувствовать себя совсем ничтожной. Медведева ей ядовито улыбается. — Зачем, Загитова? Одна ты быть не умеешь, тебе вечно отравлять кого-то надо, — Женя не боится бить по больному, может чувствует вранье, потому и бьёт поучительно посильнее. Возможно, пытается взрастить в ней честность. Или смелость. А может, наконец, взрослость. Она знает, что Женя права. Алина — яд, что травит всех близких, становится их тяжким грузом, тянет на дно. В этом их с Медведевой схожесть, они во многом болезненно одинаковые, во всех худших качествах. Алина тяжело выдыхает и рассказывает обо всем, стараясь указать на всё важное, но о том, что Петя с Женей — умалчивает, всё же есть в ней хоть что-то человеческое. Медведева к ней поближе подсаживается, слушает внимательно. — Я бегала от тебя как от огня, думала, что мои чувства, что ты сама — всё яд. Петя был первым, кто меня понял. На его примере я поняла, что, — Алина тяжело вздыхает, утирает слёзы, предательски потёкшую по щеке, — люблю только тебя. Давно люблю. Может с самой олимпиады. «Олимпиада» — как нож по разгоряченному, живому сердцу и болит спустя столько лет так же сильно, внутри всё так же перемешивается, и слезы всё так же по щекам скатываются солёными каплями. Женя выглядит разочарованной. На последних словах она морщится и нервно дёргает плечами, слегка отдаляется и тоже ладонью к лицу тянется — тоже плачет. — Я тебя тоже, — всё же сознаётся Женя, слезы утирая. Алина на самый краткий миг оживает и тут же Медведеву замершую обнимает за плечи. На душе тревога проходит. Она дома. С Женей. Женя не спешит обнять в ответ, вся сжимается и морщится, а затем сама на пару сантиметров от тела Алины отталкивается. — Но с тобой я быть не хочу. После всего этого — нет, — вопреки своим словам жестоким, она Алину обнимает и ласково кладёт одну руку на затылок, а вторую на спину и гладит. Пытается успокоить. Алину будто ножом бьют, а она и слова сказать не может. Как это так, любить и не хотеть быть вместе? Женя так просто издевается, пугает, цену себе набивает? — Но… — начинает Алина, но не находит продолжения. Женя даёт Алине прижаться со всей силы. Ей не верится, ещё слова Женины о любви остаются на подушечках пальцев и кончиках ресниц, кажется, что вот-вот Женя скажет, что издевается, шутит, а Алина устало выдохнет, мол не пугай так никогда больше. — Я бы приняла тебя, если бы ты вернулась с утра после того вечера, если бы ты призналась мне после того звонка в новый год. Я бы приняла тебя, если бы ты не была честна со мной сейчас. Но ты — это ты, Алин. Ты всегда делаешь больно своим благородством и честностью в моменты, когда лучше соврать. Я просто… Ядом твоим быть не хочу. Я ведь люблю тебя, Алина. Я не хочу тебя травить, — сознаётся шепотом на ухо. Алине эти слова бьют по каждой клетке сердца. Женя правда любит её. Любит такой несовершенной и противной. Такой показушно-благородной. Такой эгоистичной и лицемерной. Женино «Алина» до слёз нежное, мягкое. Оно кричит «люблю» больше всего остального. Наконец, не Загитова, а просто Алина. В ней, кажется, умирает что-то живое, трепетное, что-то последнее юношеское и невинное. Наверное, сердце. Она сразу обрастает показушной холодностью. Некоторые называют это взрослением. В своих слезах потонуть хочется. А Женя, отвергнувшая только что, прижимает к себе нежно, просит прощения ласково, целует голые плечи, ключицы, щеки, лоб, всё своими слезами вымачивая. Алина этого не понимает, Женя ведь любит — так любит, что даже олимпиада эти чувства в ней не убила, Медведева ведь сама хочет быть с ней, иначе бы не целовала сейчас так нежно, не собирала губами слёзы с щёк чужих. В голове проносится мысль — Женя выбрала себя, так, как она всегда делала, так, как еще с юности научилась. Медведева себя выбрала, когда штаб и страну сменила, себя выбрала и сейчас, когда Алину бросила. Женя нежно толкает на порог, смотрит испепеляюще на то, как Алина туфли дрожащими руками надеть не может. Наконец, вздыхает как-то надрывно и перед Алиной на корточки садится, сама обувь аккуратно застёгивается, а затем так и застывает у ног — в Загитовой бьётся последний лучик надежды, что Женя передумает сейчас. Женя говорит на прощание: — Тебе нужно время, чтобы повзрослеть. Медведева всё-таки отталкивается руками от пола и встаёт, тут же на метра полтора отскакивает, чтобы не поддаться порыву. По Жене видно — она на грани между тем, чтобы выбрать себя или утопиться в Алининой ядовитой боли с головой. Алина хочет попросить о последнем одолжении, хочет запомнить, каково это — целовать любимую Женю и чувств своих не бояться. Она знает, что не в праве просить, так что несколько раз проверяет, все ли свои вещи она забрала — Женя не позволит вернуться, Алина знает. Черта проведена и больше её преступить не получится. Больно. Дверь за Алиной закрывается, и она, не в силах отойти, прямо по двери сползает — и плевать уже, что Женя слышит, что возможно в глазок на неё смотрит. Алина никогда не знала, каково это быть любимой. Но то чувство, разлившееся в груди в тот короткий миг после Жениного признания, так приятно выжигало все недостатки, всю боль. Она понимает: быть любимой — безумно приятно, исцеляюще. Но у Алины, конечно, все не как у всех. Она просто ошибалась, во всём ошибалась. Ошибкой было думать, что они с Петей похожи, еще большей ошибкой было считать, что Жени одинаковые. Они все вчетвером будто бы об одном, но в то же время совершенно о разном. Семененко всегда был мягким, давно был безумно влюблённым, он всегда был всепрощающим, а Медведева другая — она всегда даже в самом сложном выборе выберет себя. Алининой ошибкой было понять это так поздно, когда уже ничего не исправить. Алина ядом своим травится. И Пете звонит, чтобы нашёл ей причину жить дальше.

***

А Петя дома убирает куртку, шарф, кофе и кружку в самые дальние углы шкафчиков.