ad astra

Легкий ветер колышет листья деревьев, однако почти не облегчает августовской жары – сегодня как назло термометр показал восемьдесят четыре градуса по Фаренгейту. В такие-то дни ниоткуда вылезать не хотелось. Кавех скорее бросил вызов самому себе, нежели погоде, прямо сейчас выйдя со станции метро и переводя дыхание. Сжимая в одной руке чехол для саксофона, он поправляет сумку, стряхивая с нее мелкие пылинки и проверяя, на месте ли брелок, а после наконец направляется в нужную сторону. После пары месяцев в Чикаго Нью-Йорк для Кавеха был какой-то бурей всего – он, можно сказать, и позабыл о том, каково это – каждый день выбегать из его скромной квартирки в небольшом таунхаусе, каждый раз окунаться в шум и совсем немного романтизировать стояние в вагоне метро в час пик, встречать первые лучи – стоило иногда снимать розовые очки и ставить на паузу пластинку грёз – о, точно. Наушник кладётся в кейс к своему левому собрату, и Кавех отключает блютуз вместе с треком, до этого игравшим у него почти всю дорогу. Неприятное ощущение жара пробегается по всему телу – все-таки слишком жарко. А может, у него просто мандраж – и не понятно, почему. Как будто впервые собирается выступать на сцене; будто бы сейчас придется совершить то, чего еще никто никогда не делал. Все-таки в этом джинсовом комбинезоне, наверное, было слишком жарко. Непонятное волнение очень невовремя нарастает, стоит увидеть нужную вывеску, а вся дрожь уходит в ноги. Кавех останавливается, глазея то на неё, то на дверь. Заходить – да, нет? — Кавех! А вот тут у него уже чуть сердечный приступ не случился. — Нари! — будто передразнивая, вторит блондин, выдыхая остатки воздуха от испуга и колыша ими на удивление идеальную (в сравнении с остальными волосами – он все еще жалеет, что не сделал простейший пучок) челку. — Ужас, испугал... — Придется привыкнуть... Расслабься! — Тигнари пошире открыл дверь, как будто побуждая Кавеха наконец двинуться внутрь. — Я уже вижу, что ты на иголках. Вдох-выдох – и вперед. Все уже ждут. Кавех поджимает губы, топча плитку подошвой своего кроссовка и посильнее сжимая в руках чехол для саксофона, и, нахмурив светлые брови, ныряет вслед за Тигнари в клуб, задевая музыку ветра. То ли благодаря кондиционеру, то ли из отчаянного самовнушения, но внутри клуба было очень даже хорошо и уютно – ему, признаться честно, всегда нравился интерьер джаз-клубов – днем он был ничего такой, но ночью – это буквально мир иной. Мир забвений и погружения в мелодии – и это самое то для вечера после тяжёлого дня или желания сепарироваться ото всех мыслей. Это было лучшее место для сублимации на музыке, на танцах под знакомые ритмы, на романтичных посиделках за самым дальним столиком с единым освещением малиново-розовой лампы, на болтовне ни о чем за барной стойкой и фирменным коктейлем клуба. Сколько он их перевидал, а каждый клуб все равно был будто не от мира сего. В мир реальный вернуло его осознание резкой и совершенно глухой тишины – кажется, когда они только заходили, помимо задетой музыки ветра он слышал еще фо-но и барабанный ритм. Здесь уже репетируют, да?.. О, ну да, это же очевидно – Кавех мысленно делает фейспалм. Волнение совсем выбило из него всё понимание происходящего. Из всех присутствующих он знал лишь Сайно, заигрывавшего с микрофонной стойкой (заскучал в отсутствие Тигнари, судя по всему), и Сетоса, который, заметив знакомое лицо, прервался и помахал в знак приветствия. Помимо них где-то у барной стойки хихикали между собой две высокие девушки, которые также поприветствовали блондина лёгкой улыбкой. Однако был среди них тот, кто особенно привлек внимание Кавеха. Он поднимается из-за фо-но, и наконец дает посмотреть на него во весь рост, а не втыкать в одну только серую и растрепанную макушку. Рубашка и джинсы – ничего такого, впрочем... Пианист обходит инструмент, и Кавех наконец видит его лицо. Хмурый? Недовольный чем-то? Уставший? О господи. Кавех просто улыбнулся ему. Вот дурак. Он ему нет, кажется. Тоже дурак. — Народ, — Тигнари привлекает к себе внимание и, заметив, что друг снова завис от волнения, тащит его вслед за собой на сцену – как назло выставляя чуть ли не перед тем самым типом за фо-но. — Приветствую, — Кавех кивает всем и снова улыбается. — Я Кавех, ваш новый саксофонист. — Замечательно, — хмуро-недовольно-уставший протягивает ему ладонь для рукопожатия. — Аль-Хайтам, я играю на фо-но. С Тигнари, судя по всему, ты знаком – он на контрабасе; барабанщик – Сетос, а за микрофонами Сайно, — он указал на отлипшего от стойки и прилипшего к Тигнари вокалиста, — и Дэхья. Конечно, есть еще менеджер группы и ассистенты, но с ними ты познакомишься чуть позже. Если пройдешь, конечно. Кавех чувствует, как взгляд Хайтама падает ниже его лица, разрывая зрительный контакт – сначала не понимает, в чем дело – пока не вспоминает об инструменте у себя в руках, который стоило достать из чехла. — Да, — в ответ на молчание продолжает аль-Хайтам. — Это в первую очередь. Фо-но и саксофон – немалая доля экспрессии в джазе. Покажи, как ты ее вносишь. Почему у него настолько ничего не значащее выражение лица? Кавех чувствует, как волнение на удивление спадает, стоит взять в руки саксофон. Губы чуть подрагивают от предвкушения – он видит, как Хайтам садится за инструмент, начиная наигрывать знакомый мотив – что-то от Рея Чарльза... До этого скучавший Сетос тоже подхватывает ритм, и уже вслед за ним решительно подключается Кавех. И всё внутри него буквально тает от наслаждения – мелодия саксофона, а уж тем более игра на нем утягивали в даль – в воздушную, мягкую и сладкую. Краем глаза он замечает, как на них обращают внимание участники группы, до этого отдыхавшие – на лбу выступает пот, но волнение сходит на нет так же быстро, как и приходит. Он старается особо не смотреть на остальных – особенно на аль-Хайтама. Он казался странноватым типом – а от воспоминания о том, каким взглядом он его окинул, теперь по телу пробегают мурашки. Предвзятость ли? Он эксплуатирует свои легкие по полной – притопывает кроссовком по сцене, и кончики его золотистых волос снова забавно подпрыгивают. И Кавех чувствует, как искорки наслаждения потихоньку перерастают в пламя – им загораются карминовые глаза, буквально чернеют от азарта, нос морщится, а светлые брови хмурятся – Кавех возносится. Возносится и резко тормозит, чувствуя, как падает обратно назад – и даже не сразу понимает в чем дело. Растерянно оборачивается и задерживает взгляд на аль-Хайтаме, прекратившем игру и поднявшим ладонь, жестом заставляя Сетоса утихнуть – тот сразу фыркает, откладывая палочки и тоже с явным непониманием глядя на пианиста. — М-м-м... — тянет Кавех, поджимая губы и глядя на аль-Хайтама исподлобья. — Что-то не так? Хотите, можем выбрать другую композицию, или я соло сыграю? — Нет, не стоит, — качает головой ему в ответ Хайтам, беря сухую тряпку и протирая ею клавиши фо-но. — Играешь хорошо. Но это не то, что мне нужно. Что-что-что? Кавех хмурит светлые брови – в какой раз за день, и ему это очень не нравится – и чуть сильнее сжимает в руках саксофон. — Простите? — спустя несколько секунд молчания спрашивает он. Очень напрягает – губы Кавеха приоткрываются, и он прерывисто выдыхает задержанный в легких воздух. Аль-Хайтам тоже вздыхает – это не нравится Кавеху еще больше. Самое клишированное (и неприятное) клише – это когда в такой ситуации говорят что-то вроде... — Слушай, ты вполне неплох, — с дальнего угла сцены аль-Хайтам достает одну из баночек газировки – фиолетовую, но Кавех не может прочитать, с каким вкусом – и, ловким движением открыв ее и вставив трубочку, отпивает чуть-чуть. — Но я не думаю, что ты внесешь что-то в бэнд. — Что значит "ты не думаешь"? — Кавех сдерживается изо всех сил, чтобы не переборщить с силой, с которой он сжимал саксофон, и оставаться вежливым – хотя бы внешне. — Эй, послушай, если что, то я быстро учусь и... — Ты посредственность, — разводит руками аль-Хайтам, даже не глядя на него, и отворачивается обратно к фо-но, делая еще глоток. Кавех так и застыл. Шумно хмыкнул, несколько секунд переваривая небрежно брошенную ему фразу аль-Хайтама. Посредственность! Это он-то посредственность?! Да, не Чарли Паркер, но уж точно не посредственность! И что он о себе только думает! Лицо Кавеха невольно побагровело, а на лбу даже выступила испарина. Мандраж сменился самой настоящей дрожью гнева – Кавех редко когда выходил из себя настолько сильно. Он старается дышать ровнее, но в горле встал ком, прям поперек, и перекрыл весь кислород. До этого страстные и азартные, теперь его кармины пылали яростью. И кем он только себя возомнил?! Вдох-выдох, вдох-выдох, Кавех! Это не конец света, что тебя не взяли в этот бэнд, вовсе нет же! Конец света – это скорее про то, как его только что осадили на глазах у группы – и этот же человек сейчас просто продолжал стоять, протирая клавиши и беспечно потягивая несчастную виноградную газировку, или с чем она там! Губы сжались в тонкую полоску, а ладони вспотели – стоило бы убрать саксофон в чехол, пока Кавех не доломал его своей хваткой – но и поражения своего он признавать не собирался. По крайней мере, не сейчас – не тогда, когда у него еще есть, что сказать. Он делает глубокий вдох и выдох, стараясь сохранить самообладание – в конце концов, опускаться до криков и оскорблений сейчас было совсем некстати – и оставляет саксофон, скрещивая руки на груди. — Посредственность, значит? — он наклоняет голову вбок. — Но ты в бэнде не один, а? И, мне кажется, стоит еще послушать, что скажут другие. Он делает полуоборот, окидывая взглядом других участников группы, что до сих пор стояли у сцены. Кавех старался выглядеть уверенным в себе – все-таки, блефовать он сегодня не был готов – судя по молчанию и напряжению на чужих лицах, слова аль-Хайтама нависли над его душой, как угроза оказаться правдой. Даже Тигнари почему-то до сих пор ничего не сказал – но опустить руки нельзя – нельзя дать себя осадить. — Вообще, ты правда зря так категоричен, — разводит руками одна из девушек – она до этого сидела с Дэхьей, правда аль-Хайтам почему-то не представил её. Достаточно необычная внешность – иссиня-черные волосы и глаза разного цвета – интересно, линзы или правда гетерохромия? В любом случае, она привлекает внимание – и продолжает говорить: — Конечно, я понимаю все твои критерии, но он же правда неплох. По крайней мере, по нему видно, что играть он любит. — И быстро научится тому, чего тебе в нем не достаёт, — поддерживает разговор Тигнари – и Кавеху чуть-чуть легчает – значит не все так плохо, как он мог надумать. — Да не нуди, Хайтам! — подаёт голос Сетос, приподнимаясь из-за барабанов и активно жестикулируя с одной палочкой в руке. — Отпадно сыграли, мне прям вкатило! Пару-тройку репетиций – и ты сам увидишь, что получается супер. Тем более, с саксофонистом все-таки лучше, чем вообще без него. Среди группы прошел согласный гул – он был прерван аль-Хайтамом, многократно нажавшим клавишу рояля, требуя тишины. — Отлично – я не говорю, что ты плох, — он с причмокиванием выпустил трубочку изо рта. — Но я не вижу тебя в дуэте со мной – ты мне не нравишься. Ты – другого сорта. Такое часто бывает – не грусти уж. Нечто неприятное расползлось по душе и прилипло к ней – Кавех морщит нос и хмурится. Причина казалась настолько абсурдной – в конце концов, столько же есть примеров, когда диаметрально противоположные личности находили общий язык – да и с чего вообще этот аль-Хайтам взял, что "он другого сорта"? Лично он не заметил ничего особенного – ничего, что могло бы как-то сепарировать его. Не много ли он на себя берет? Надрать бы ему хорошенько... Спокойно. Кавеху еще нужно сохранить шанс остаться в бэнде – он теперь хотел этого из чистого упрямства – в конце концов, он явно не хуже других, и уж точно не станет сдаваться на ровном месте. — Разве у тебя есть альтернатива, а? — он не знает, куда гнёт, но сейчас терять уже наверняка было нечего. — Есть? Так будь добр, покажи мне – кто для тебя "не посредственность" и, как ты говоришь, "того сорта". Аль-Хайтам молча допивает газировку до дна и достает трубочку, одновременно сминая банку и кидая ее в мусорное ведро – после чего быстро облизывает трубочку – и она тоже отправляется вслед за банкой. Он беззаботен – его шаги медленные, а взгляд абсолютно холодных нефритовых глаз спокоен. — У меня есть много альтернатив – в Нью-Йорке полно саксофонистов, таких как ты – и наверняка уж найдется тот, кто идеально подойдёт. — Так значит у вас даже никого конкретного на примете не было! — фыркнул Кавех, бросая на Тигнари мимолётный взгляд и ловя его короткий кивок – значит, правда. — Очень интересно. Аль-Хайтам молчит – неужели ответить нечего? Огонёк надежды всполыхнул в карминовых глазах – главное сейчас не сдать позиций. Ждет, ждет, ждет... Ему приходится осознать, что аль-Хайтам на деле даже не думал, что ему отвечать - все также занимался своим инструментом и открыто игнорировал его. Поняв, что от этого самодовольного упрямца ничего не добьешься, Кавех издает измученный вздох – как будто бы принимая свой немой проигрыш. Саксофон убирается в чехол – а светлые брови все хмурятся сильнее. Один из многих проигрышей в его жизни – как будто бы это не такой уж и сильный удар – и Кавех переживал и худшее. Он встречается глазами с перешептывающимися членами бэнда – задерживает взгляд на Тигнари – тот казался озадаченным. Последний взгляд бросает на аль-Хайтама – и поражение пылью оседает внутри него. Как бы то ни было, он ничего поделать и не мог, раз у них сразу не заладилось с пианистом – все-таки, это тоже значительно влияло на музыку. Да и первое впечатление можно произвести лишь один раз – и он провалился. Хотя бы погода оставалась такой же солнечной – Кавех уже предвкушал, как себе в успокоение возьмет рожок шоколадного мороженого, а дома развалится на кровати под вентилятором. А потом может пойдет гулять – когда уже жара спадет, и на Нью-Йорк опустятся сумерки. Лучики солнца слепят глаза – Кавех щурится и одним плечом толкает дверь на выход, как вдруг слышит звук удара о дверь. Не сразу понимает, но стоит только услышать чужой возглас – все личные переживания вылетают из головы. И Кавех вопрошает звезды – за что ему сегодня такой сложный день? — О боже мой, умоляю, простите! — воскликнул он, тут же опускаясь на колени и вместе с другим парнем помогая подняться сбитой с ног девушке. Кажется, они шли вместе – темноволосый парень выглядел хмурым – Кавех надеялся, не из-за инцидента. — Вы в порядке? Не ушиблись? Она очень даже низкого роста, вполне миловидная и с причудливыми зелеными прядками в буквально белёсых волосах – а ее аутфит это было что-то – не будь ситуация такой неловкой, Кавех бы поинтересовался, где она купила такие украшения. — Ох, не переживайте, пустяки, — махнула девушка рукой, принимая сумочку от Кавеха. — Всякое бывает. Два шоколадных рожка. Кавех нервно вздыхает, перекладывая чехол из одной руки в другую, и уже собирается направится дальше к нужной станции метро, как вдруг его вновь окликают: — Постой-постой! Ты саксофонист? — девушка улыбнулась вновь и указала на чехол, а затем на дверь. — Это тебя мне рекомендовал Тигнари? Три шоколадных рожка – и несколько искорок надежды. Он даже не успевает ничего ответить, как следуют еще возгласы: — О, ты очень симпатичный! — она слегка толкает стоящего рядом (и, судя по выражению лица, не очень довольного) парня, чтобы он согласно кивнул. — Скара, ты посмотри. Меня зовут Нахида. Я управляющая джаз-клубом и нашим бэндом. — Рад познакомиться с вами, я Кавех... — несколько растерянно кивает Кавех и неловко поджимает губы. — Но, боюсь, я не прошёл к вам. — Как это – не прошел? — она удивленно приподняла брови. — Ну, если дословно, то... Я не понравился вашему пианисту. Молчание повисает в воздухе – а в голове у Кавеха мельтешит всё. Правильно ли поступил, что рассказал? Конечно правильно. Молчать, что-ли? В глубине души вдруг искорки надежды начали перерастать во что-то большее – невольно у него даже пульс участился – ведь сомнения на лице Нахиды упустить он никак не мог. — Зайди-ка еще на пару минут. Искорки, огонёк, пламя – да, Кавех скорее чувствовал, что горит, когда снова смотрел в глаза уже знакомым участникам группы – не смотрел только на аль-Хайтама. Странное нарастающее чувство чего-то непонятного щекотало грудную клетку – и в тело снова вернулся знакомый мандраж, когда он уже в одиночку демонстрировал ей свои навыки игры – судя по довольной улыбке на чужом лице, ей уж он чем-то да понравился. — Ну и в чем дело? — Нахида оборачивается к аль-Хайтаму. — Это же отличный для нас уровень. — В нём ничего необычного. — А мы как будто бы второго Чарли Паркера ищем, — посмеялась в ответ она. — Послушай, я понимаю все твои мысли на этот счёт, но в группу нужен саксофонист – и этот более, чем подходит, — и, предвидя дальнейшие слова аль-Хайтама, она подняла ладонь вверх, продолжив говорить. — Может, ты еще не развидел в нём то, что делает его необычным. На всё нужно время и силы – как и на то, чтобы привыкнуть друг к другу. Что там говорили про звезды? Нахида бросает взгляд на до этого застывшего Кавеха. Он весь трепетал – а к карминовым глазам вернулось былое пламя – может, иногда фортуна была и на его стороне. — Через тернии – к звёздам, — выдыхает он, пока уголки губ вновь подтягиваются вверх. — Именно, — улыбается Нахида. — Значит, решено. Со всеми формальностями тебе поможет наш менеджер – Скара. В эту пятницу вечером впервые попробуешь сыграть тут, у вас как раз будет пара дней порепетировать какие-нибудь композиции. Девушка еще поболтала с Тигнари, оставила Кавеху свои контакты, а после, вместе с менеджером, у которого, оказывается, имя есть, вышла из клуба на солнечную улицу. Кавех стоял в расфокусе – чувство приятной гордости пылало где-то в груди и пронзительном взгляде карминов. Он наконец смотрит на аль-Хайтама, который так и стоял дальше у рояля – и слышит позади себя одобрительный гул. Может, это правда по большей части лишь фортуна – зато маленькая победа уже была на счету Кавеха. — Повезло – такое часто бывает, — беззлобно улыбается он Хайтаму, и протягивает свободную ладонь к сцене для рукопожатия. — Не грусти уж.

***

Эта победа действительно была достаточно маленькой. Потому что только с пианистом у Кавеха всё никак не ладилось. Аль-Хайтам тяжело вздыхает и садится на ближайший стул, пряча лицо в ладонях. На себе чувствует взгляд Сайно и Тигнари, оставшихся с ним на перерыв – остальные решили прогуляться или заняться своими делами подальше от сцены. — Хорош киснуть! — наконец прерывает тишину Сайно. — Правда, — кивает Тигнари и протягивает аль-Хайтаму очередную банку с трубочкой. — Мне казалось, вчера все было очень даже неплохо. — Он мне все равно не нравится. И я сомневаюсь, что в нем вообще что-то найдется, — аль-Хайтам открывает банку и вставляет туда трубочку, вновь пробуя любимую газировку. — Нахида просто слишком добра. А он – упрямец. — Ну, есть такое... — сконфуженно морщит нос Тигнари, косясь на Сайно. — Но и ты не пушистое облачко! А Кавех, между прочим, старается с тобой сдружиться. — А смысл – он все равно наверняка скоро отсюда уйдет. Наши репетиции идут куда-то не туда, — аль-Хайтам фыркает, поднимаясь со стула. — Где он, кстати? — Они с Коллеи пошли за мороженым для всех, — разводит руками Сайно. Аль-Хайтам молчит – в его молчании не читается ничего. Все скрыто за плотной внешней оболочкой – все мысли, раздумья, даже вредность, показываемая всем, но не признанная самим аль-Хайтамом еще ни разу. Кавех ему не нравился – совсем не нравился. От Кавеха исходило что-то не то – ну и еще он был посредственностью, совершенной. Не нравился – и аль-Хайтам надеялся, что этот вечно слепящий луч скоро исчезнет и будет скрыт тенью. Задевается музыка ветра – аль-Хайтам оборачивается ко входу и вопросительно приподнимает брови, когда видит довольного и запыхавшегося Сетоса. — Знаете что-о-о! — он едва переводит дыхание, расставляя руки перед собой и активно жестикулируя. — Наш бэнд получил возможность выступить на джаз-вечере! — Откуда ты знаешь? — Тигнари присел на освобожденный аль-Хайтамом стул. — Скара только что сказал, — довольно ухмыльнулся Сетос, показывая сообщение в чате с менеджером. — Ну вот и есть мотивация работать усерднее, — Нари вновь улыбнулся и посмотрел на аль-Хайтама, жующего трубочку. — Ты о чем? — Хайтам нахмурился, шагая между столов медленно и потягивая газировку. — Без саксофониста на вечер идти не комильфо, — качает головой Сайно. — И, может, сменить чуть-чуть тактику? Ну, иная обстановка, все такое... Может, соберетесь вдвоем у кого-нибудь дома и просто поработаете над гармонией? Или хотя бы просто поговорите – не о музыке и джазе, а о чем-нибудь другом. Аль-Хайтам, слушая краткую тираду Нари, успел вновь подняться на сцену и обойти свой любимый инструмент. Снова хмурится, слыша прозвучавшее предложение. Его такое не очень-то устраивало. — Надеюсь, не потребуется, — он выпускает трубочку из захвата губ и оставляет банку, снова слыша, как дверь в клуб открывается – и в очередной раз хмурится.