ad astra

— Где ты залип? Все уже загрузилось, — Сайно перегибается через спинку дивана и сверлит взглядом аль-Хайтама, залипшего в экран ноутбука. Он хмурится, но сидит, почти не дергаясь – единственное, что можно было уловить, это то, как вздымалась и опускалась грудная клетка с каждым вздохом. — Хайта-а-а-ам... Не уходи-и... Побудь со мно-ой. Аль-Хайтам хмурится снова, уже выглядывая из-за ноутбука и давая понять, что Сайно лучше сейчас не начинать своих арий на всю квартиру – в прошлый раз приходили с жалобами соседи – и это в их-то доме с превосходной звукоизоляцией! Снова возвращается к экрану и страдальчески вздыхает – голова совсем пустая. Нужно было что-то делать. Мыслей нет – ничего нет. Одно отчаяние. И одна композиция. — Слушай, ты ж знаешь, что сегодня допоздна никак не сможем. У нас же завтра этот, — Сайно прерывается на то, чтобы откусить кусочек пиццы, специально довольно что-то мыча и соблазняя аль-Хайтама отлипнуть от ноутбука чтобы хотя бы поесть – кажется не работает, и он лишь глаза закатывает. — Репетиция! Ну, опаздывать будет не очень хорошо, тем более, у нас еще многое не сделано, ну и ты... — Да понял! — резко выпрямился аль-Хайтам, вскинув руки. — Вот именно – у нас куча дел – и никаких перспектив! Особенно с этим вот, — он морщится и указывает на стенд – там крепилось все, что он знал о каждом участнике бенда. Удобно – вся актуальная информация в одном месте – и так проще было понимать сильные и слабые стороны каждого. На самом краю висела фотография Кавеха и пара почеркушек – по сравнению с остальными совсем пусто. Потому что о Кавехе у него ничего нет – кроме строчек “саксофон” и “посредственность”. — Все работают отлично – но с ним никак не сыграться! — Хайтам бьется головой о стол. — Как будто бы тебе впервые такое, — пожимает плечами Сайно. — Это же нормально все-таки – и, заметь, я не первый тебе об этом говорю! Аль-Хайтам молчит, тяжело вздыхая. — Тебе же предложили оптимальный... — Это не обсуждается, — опять морщит нос аль-Хайтам. Тишина. Ноутбук выключается и закрывается – аль-Хайтам устал думать, а саундтрек заставки главного меню уже играл по сотому кругу. Самое неприятное ощущение того навязчивого груза проблемы – он висит на спине, и пусть ты не видишь, но чувствуешь его фантомный вес, тянущий на дно. Аль-Хайтам не знал, куда деться – его кривило от безысходности. Сайно разлегся на диване, перекинув ноги через подлокотник и жуя пиццу. Аль-Хайтам присаживается рядом с его головой, разбавляя тишину очередным вздохом. Молчание – в жизни аль-Хайтама слишком много звуков. Не то, чтобы это плохо – скорее наоборот – он живёт звуками. Звуков много – слов почти нет. — Чего ты так на него взъелся? — Сайно похлопывает аль-Хайтама по бедру, глядя вверх ногами – в его голосе уже нет той перчинки, за которую любят его вокал. И скрепя сердце аль-Хайтам понимает, что это тот самый тон, каким ведут задушевнейшие разговоры – такие, какие не совсем в его стиле. Но такие, от которых никуда не убежишь, не спрячешься, и даже в гримёрке не закроешься. — Не нравится он мне. — Ты это уже говорил. Не нравится – в смысле? — вытирая рот запястьем, Сайно пожимает плечами. — Неужели боишься, что он тебя затмит? — Не неси херни – это последнее, чего я могу бояться. — Тогда поясни. Аль-Хайтам ерзает на диване, не говоря ни слова. Искоса поглядывает на Сайно и чувствует – он тоже на него смотрит, ожидая внятного ответа – того, который аль-Хайтам вряд ли даже самому себе даст. — Ну ты знаешь, — наконец Хайтам вздыхает, укладывая руки на спинку дивана и подлокотник. — Он скорее не вписывается. В смысле – и ты, и Дэхья, и Нари, и Сетос – даже Кандакия, пусть она не играет – но все-таки создаем какую-то особую синергию - такую, которая в том или ином смысле делает нас неповторимыми на сцене в клубе. — Давай теперь термины попроще. — Он другой породы. Как гранит и мрамор. Как бульдог и овчарка, — аль-Хайтам активнее жестикулирует, пытаясь подобрать точный пример. — Как Луна и Солнце, в конце концов. Да, именно так – представь. Мы – луна. Каждый пятничный вечер – мы есть луна. А он – солнце. На ночном небе же не должно быть солнца? — Так-так-так, слушай... — смеётся Сайно мотая головой и уже садясь на диване по нормальному. — Это, конечно, поэтично, но все же – не будь ты таким категоричным. Нахида же сама дала ему шанс. Это что-то да значит. — Нахида просто слишком добра. — А ты долбанный упрямец! У всего бенда – и у тебя особенно – сейчас нет возможности воротить нос и отказываться от того, что есть, — Сайно тяжело вздыхает, даже перестав жевать пиццу, — Тебе ведь не все равно, как мы выступаем? Аль-Хайтам молчит. — Тогда, мне кажется, еще можно приложить какие-то усилия, — заканчивает фразу Сайно, протягивая аль-Хайтаму кусочек. — Вполне возможно, что это хотя бы что-то изменит. Новый саксофонист все же не настолько безнадежен. — С чего это такая уверенность? — Ну, Тигнари все-таки умеет выбирать людей. — Знаешь ли, — фыркнул Хайтам, тоже пробуя пиццу. — Я начал сомневаться в нем, когда он выбрал тебя в качестве партнера. Сайно лишь глаза закатывает. — И я считал тебя другом!.. — он драматично вздыхает. — Другом-другом, — Хайтам поднес пиццу ко рту приятеля и дал укусить. — Давай пару партий, чтобы я тебя по-быстрому уделал. — С чего ты вообще взял, что это ты меня уделаешь? Аль-Хайтам опять молчит, будто бы вопрос был риторическим – хотя, ему самому не нужно было объяснений. Уж его-то руки умели многое – он берет в руки геймпад, и пока еще загрузка не завершилась, спрашивает в последний раз: — Пришли мне потом его контакт.

***

Кавех выходит из лифта на нужном этаже и старается сосредоточиться. До сих пор ему кажется, что он не проснулся – в последнее время в непонятках он случайно по несколько раз просыпался ночью – и лез к телефону глянуть время. И заодно проверить уведомления от тех, кто не спит допоздна. Отключается быстро и дальше спит сладким сном – снами, где всё смешивается и спутывается. И на утро приходится перепроверять все – просто чтобы убедиться, что приглашение от Тигнари на их с Сайно свадьбу в самой Антарктиде (Кавеха передёрнуло всего) – лишь последствия странных сновидений. Про предложение аль-Хайтама Кавех сначала тоже думал, что это ему лишь приснилось – в последнее время у них всё шло не слишком гладко, и он уже и сам бросил все попытки улучшения. Правда, даже на утро, когда он уже ждал свой кофе и наконец просыпался, сообщение так и не исчезло – наоборот, в ответ на кавеховский набор букв ему пришло время, когда удобнее было бы устроить совместную репетицию. Даже пока непонятно, могло ли это быть кошмаром – Кавех снимает наушник и по привычке убирает его в кейс, пока в голове само собой прокручиваются слова недопетой песни – он подходит к двери, предварительно проверяя номер квартиры, и наконец нажимает кнопку звонка. Он искренне надеется, что выглядит отлично. Хорошо. Хотя бы неплохо, когда появляется перед открывшем ему дверь аль-Хайтамом. — Ты вовремя. Проходи, — кажется, пока он в неплохом настроении – Кавех разувается в прихожей и проходит вслед за хозяином квартиры. Таща в руках чехол с инструментом, невольно глазеет на интерьер немаленьких апартаментов – не то, чтобы это был прям пентхаус, но, признаться честно, не каждый его знакомый жил в подобных жилых комплексах – и уж в таком хорошем районе. Правда, сразу в глаза бросились голые стены — а местами на них висела... Мысль не совсем уважительная по отношению к аль-Хайтаму — но хрень какая-то. Это полотно? Со странной абстракцией? Совершенно не вписывающейся в интерьер? Ну, спасибо, что не ковер из "совка". Взгляд цепляется за гостиную с плазмой и, кажется, приставкой – интересно, во что аль-Хайтам может играть? Он вздрагивает, стоит ему услышать то, как его окликнул Хайтам. Да, да, конечно – так открыто глазеть было не очень-то хорошо – да и тем более он за другим сюда приехал в свой драгоценный выходной. Но, все-таки, достаточно просторно – пусть и в некоторой мере странно; но за вкусы, вроде как, не судят. Кавех старается сосредоточиться и долго сверлит взглядом скрытый под чехлом инструмент, пока не приходится наконец поднять его и посмотреть на комнату. Очень светло и чисто – в плане, не пыльно. Стены белые – такие, видимо, по всей квартире. На этот раз не настолько голые и пустые. Может, с предъявой на некий бардак. Специальная отделка стен для улучшения акустики, приятный ковролин – и кучка партитур, фортепиано, в углу проигрыватель а рядом, судя по всему, сборник пылившихся виниловых пластинок. В сторонке ещё где-то стоит колонка, акустическая гитара и синтезатор – настоящая кладовка, только побольше; не хватало сюда только каких-нибудь барабанов для призыва древних духов и маракасов. Для разнообразия. — Ты знаешь, зачем я тебя пригласил, — голос аль-Хайтама подобно набату звенит в абсолютной тишине. — К моему сожалению и твоей удаче, я не могу убрать тебя из состава, просто потому что нужен саксофонист – и у нас с тобой у обоих нет выбора, кроме того как попытаться сыграться – это понятно? — В общих чертах, — кивнул Кавех, доставая саксофон. — Отлично, — Хайтам скрещивает руки на груди и неспешно проходит к своему инструменту, садясь за него и потихоньку разыгрываясь. Кавех разминает пальцы, привычно себе тоже пытаясь настроиться на игру – но что-то не то. С виду такая приятная комната по сравнению с остальной квартирой, сейчас давила на него своими кипенно-белыми стенами с бордово-алыми постерами и пластинками. Ещё и соло аль-Хайтама буквально плясало по его нервам – хотя, стоило признать, играл Хайтам отлично. Наверное, он и сам так считал, раз позволял себе называть других – Кавеха – посредственностью. Не то, чтобы это его настолько сильно задело – ну, только если самую малость. — Начнём с классики, — снова в воздухе проносится голос аль-Хайтама – на несколько секунд оторвав пальцы от клавиш, он встряхнул руками и принялся наигрывать мелодию, которая знакома была уж каждому. Рей Чарльз – ну конечно. То, что часто играют в дуэте фоно и саксофона для разогрева – Кавеху не впервые. Возможно, даже слишком просто – возможно, потому что аль-Хайтам и сам считал Кавеха простым. Композиции очень знакомые – от “Hit the road Jack” до “Feeling good” и так далее – вот только удовлетворения на хайтамовом лице так и не видно. Они взяли первый перерыв спустя час – и обычно Кавех мог играть и дольше, гораздо дольше, но на сегодняшний день это правило очевидно не распространялось. Одиозное ощущение окатило, пропитало его – он с первого своего дня нахождения в бенде очень старался выкладываться на полную по вечерам и на каждой репетиции, но всё время что-то обязательно выходило из строя. Из строя выходило их дуо – и это не оставалось незамеченным. И глядя на то, как аль-Хайтам открывает очередную банку той самой газировки – он их, вероятно, оптом закупает, боже мой – Кавех судорожно вздыхает, глядя в экран телефона и пытаясь убедить себя, что бывает всякое, и ко всему можно привыкнуть, к любому можно притереться. На часах пять минут второго. Они от джаза переходят к композициям, которые вообще к нему никакого отношения не имели – просто чтобы хотя бы сыграться – и играли Эда Ширана, "Хабанеру" Бизе, и “Sound of Silence”. Кавех не мог избавиться от привычки постоянно наблюдать за выражением аль-Хайтама после каждого исполнения – и каждый раз глядя на его лицо, в голове у Кавеха играло начало пятой симфонии Бетховена. И его самого уже порядком всё начинало подбешивать – у пианистов что, такое самолюбие в крови? И стоило ослабить хватку – он до сих пор помнил, как его одногруппник в консерватории перед экзаменом так сильно сжал инструмент от волнения, что тот просто-напросто сломался. О ужас-ужас-ужас, когда он кончится? За ответом на этот вопрос он вновь смотрит на циферблат – на часах всего-то полвторого. Кавех удивляется, что его всё ещё не выставили за дверь, после того, как в очередной раз аль-Хайтам прекратил игру спустя лишь десять секунд от начала – это явно говорило о его неудовлетворённости. Может быть, Кавеха бы даже и выставили за дверь; он оказался быстрее – и, даже не попрощавшись, просто ушёл.

***

Сколько уже дней они мусолят одно и то же – Кавеху кажется, что вечно. После череды неудач на всё просто махнули рукой, и вместо поиска гармонии просто отрабатывали свою партию – чтобы её хотя бы получилось хорошо сыграть. А потом, скорее всего, исчезнуть из бэнда – просто потому что Кавеху уже самому невозможно. В глубине души Кавех с горечью понимает, что скорее всего возненавидит не только саундтреки, но и сам “Ла-ла-ленд” – бесит, что иногда мозг начинает ассоциировать определённый трек или хотя бы просто мелодию с не самой приятной ситуацией или жизненным периодом – и от этих извечных вздергиваний при каждом прослушивании обычно не спасает ничего. Раз за разом пытаться сыграть одно и тоже, раз за разом слушать как Миа и Себастиан поют одну и ту же партию – Кавеху уже тошно, а ведь он был без ума от этого саундтрека! Когда-то был – теперь прожигает взглядом партитуры, пока его гложили мысли о том, как после выступления на вечере он благополучно покинет группу. И навсегда запомнит как его пытались осадить – пытались, а получилось ли? Возможно, тот факт, что с ответом на этот вопрос в голове блондин всё ещё колебался, значил одно – пока что всё в его (почти полностью) руках. И пусть даже великой надежды ни на что не было, ведь хайтамова мина становилась кислее и кислее с каждым разом – Кавех из своего чистейшего природного упрямства больше не уходил самостоятельно – только когда обычно невозмутимое и чуть бледноватое лицо Хайтама обретало пунцовый цвет от неудовлетворения. Кавех старался верить, что это просто придирки – или детсадовская вредность. Чем темнее вечер – тем ближе был Кавех к краю пропасти, где бурлило его самообладание, уже закипая под таким градусом гнева. — Так, последний раз, — потирая глаза и ловко выбрасывая в мусорное ведро очередную банку, проговаривает аль-Хайтам. Разминает пальцы и потягивается – по нему было видно, что он и сам порядком утомлен. И неудивительно, учитывая, как они постоянно скалили друг другу зубы – и оба ждали нападения с чужой стороны. — Это все без толку. Лучше не получается, поэтому просто играем как есть. Возиться с тобой я больше не собираюсь. — Как будто бы тебя просили – ты сам пригласил меня репетировать дополнительно вдвоем, — Кавех натачивает язык, хмурясь и искоса поглядывая на листающего партитуры Хайтама. — Играй бы ты нормально, я бы и не приглашал. — Чем же плоха моя игра? Ты все никак не скажешь – может, на самом деле, завидуешь мне? — Чушь, не смеши, — аль-Хайтам нахмурился сильнее – прямо как когда его нервы приближаются к такой же грани. — Ты просто-напросто, всего лишь незначительная… — Я никакая тебе не посредственность, не путай. Меня приняла сама руководитель, значит я уж точно не так плох, — голос Кавеха превращается в шипение, он и сам весь на дыбы встает подобно коту, встретившему соперника на территории, на которую претендовали они оба. — Что ж ты тогда это не докажешь, а? — аль-Хайтам не ждет ответа – не давая даже ничего сказать, начинает проигрывать уже засевшую в голове мелодию. А Кавех прямо-таки чувствует, как начинают гореть его щеки от гнева, как кармины вспыхивают от ярости. И он открывает рот, захватывает побольше воздуха, сам весь выпрямляется – но может лишь вступить, играя свою партию с жжением в грудной клетке. Даже крупная дрожь начала его брать – казалось, он взглядом собирался пронзить и рассечь беззаботно исполняющего аль-Хайтама. Не докажет? Пф! Идиотам что-либо доказывать бесполезно – но Кавех не мог бы позволить, чтобы в нем сомневался такой, как аль-Хайтам – еще чего. Он же хорош – даже больше, чем просто хорош! И пусть аль-Хайтам думает, сколько его душе угодно – но в бэнде он уж точно задержится. Приближалась партия, на которой аль-Хайтам чаще всего просто обрывал игру – потому что ему не нравилось. На этот раз вполне можно было доиграть до конца – так считал и планировал сделать Кавех. Даже если он будет выглядеть глуповато – какая уже разница? Почему-то не останавливается. Аль-Хайтам не останавливается – а Кавех играет все усерднее и краем глаза замечает, как чужие пальцы все быстрее прожимают каждую клавишу и совершенно не думают резко взять и остановиться. Может, назло, будто чтобы подразнить – Кавех тоже не останавливается. Где-то на периферии его сознания вдруг возникает и начинает гулять мысль – что звучит очень даже хорошо. В смысле, не композиция сама по себе – их игра звучит хорошо. Уж точно лучше, чем все двести тридцать четыре раза до – значительно лучше. В голове проскакивают те самые моменты из знаменитой сцены танца Мии и Себастиана – и грудную клетку наконец посещает то долгожданное ощущение легкого наслаждения – такого, когда только входишь во вкус, но уже понимаешь – это оно. Избавившись от сковывающего руки напряжения, но с прежним жаром лица, Кавех играет и играет; и в промежутках, когда из мира грез возвращается в реальность, замечает – аль-Хайтам не останавливается. Завершающая партия отпечатывается у Кавеха на подкорке – ему показалось или… На лице аль-Хайтама едва уловимое смятение. Может удивление. Маловероятно, но – восхищение – нет-нет, Кавех слишком много хочет. Но уж точно понятно одно – былое презрение сейчас было омыто хорошим плеском воды, и сейчас вместо него проступало пятнами что-то еще. Молчание неловкое – после такого-то исполнения тем более – хотя, может, Кавеху все лишь кажется, и на деле аль-Хайтам никак и не поменялся в эмоциях? — Ну, я… — сконфуженно тянет он, убирая саксофон в чехол и нервно заправляя светлые прядки за ухо – они были покороче остальной копны волос и не хотели лежать ровно с ними. — Пойду, наверное. — Конечно. Не забудь, завтра в десять снова все отрабатываем в клубе со всеми. Может, Кавех уже с катушек съехал от беспрерывного отыгрыша одной и той же композиции – но будто бы исчезло то презрение и предвзятость в голосе аль-Хайтама. Наверное. Все же. В конце концов. Ну уж точно – казалось. Не иначе.

***

— Ты сегодня особенно довольный, — подмечает Скара, поудобнее устраиваясь на барной стойке и разглядывая, как умело чужие пальцы прокручивают барабанные палочки. — В чем дело? В клубе не шумно – как обычно бывает во время перерыва – большинство предпочитало размяться, подышать свежим воздухом, протереть инструмент, заново повторить партитуры или просто поболтать. Как менеджер, сам Скарамучча приходил лишь чтобы разобраться с некоторой документацией – и совсем чуть-чуть чтобы повидаться с барабанщиком группы. Хотя, ни для кого и не было секретом что общались они куда ближе, чем пытались показывать. — Да так, — бормочет под нос Сетос, чуть было не роняя палочку – до этого совсем рассеянный, он только сейчас сообразил, о чем его спросили. Знакомая улыбка дрогнула на губах. — Вроде получается все. Мы вполне даже можем рассчитывать на любовь публики. — Как будто бы вы ее до этого не получали, — Скара фыркает, скрестив руки на груди. — Но вообще, Нахида интересовалась, нет ли каких конфликтов. Все уладилось? — Да, кстати, — утвердительно закивав, ударник отложил наконец несчастные палочки. — Сейчас, на удивление, да. Сайно говорил мне, что уломал аль-Хайтама попробовать парочку репетиций с Кавехом. После них у меня даже побольше веры в то, что проблем больше не будет. В кианитовых глазах мелькает некое удовлетворение. Спускаясь с барной стойки, Скарамучча укладывает в сумку предварительно отсортированные документы, которые потом стоило отдать сестре, и, поправив воротник рубашки, останавливается рядом с Сетосом. Тот открывает рот, втягивая в легкие побольше воздуха и будто собираясь уже что-то сделать, как его опережают: — Вечером напишу. Если буду более-менее свободен, и она куда-нибудь соберется… — Скара томно выдыхает, мимолетно (скорее по привычке) оправляя капюшон чужой толстовки и задерживая взгляд на лице. Прочищает горло и продолжает: — Ну и про вечер помните – только умоляю, не вздумай надевать ту желтую бабочку… Сетос совсем ничего не успевает вставить между слов – только мысленно обидеться, что его не чмокнули на прощание в щеку. В то время как менеджер уже покинул клуб, на выходе встретившись с Кавехом и Тигнари, активно что-то обсуждавшими.