ad astra

Масштабы. Кавех слишком много думал об одних только масштабах. Всего происходящего, в смысле. Несмотря на свою готовность к переменам в обстановке и жизни, в этот раз перелет из Парижа в Марсель он перенес легче, чем предыдущий. В этот раз отчего-то было спокойнее – Кавех даже удивлялся тому, что смог поспать и посвятил этому практически все время полета; еще плюсом было то, что Хайтам (тоже на удивление) нисколько не возражал полусонным объятиям со стороны, не отвлекаясь от чтения – он только разбудил его, когда они входили в зону турбулентности, и нужно было пристегнуть ремень. Кавех даже думал о том, не останутся ли они хоть на несколько часов в Марселе – может, у него была бы возможность увидеться с Фарузан? Теперь-то с ней можно было делиться всем только в чате мессенджера – и то, не слишком-то часто. Кавех, конечно, понимал – у Фарузан и своих планов наверняка полно, а решать чьи-то дела сердечные ей скорее будет некогда. Тем более задержаться им все равно не удалось – из аэропорта нужно было сразу ехать в порт, где на борт лайнера уже поднимались другие бэнды, а также просто пассажиры – журналисты, критики, другие медийные личности и прочие. Масштаб – масштаб опять захватывал. Кавех точно минут так десять просто стоял на верхней палубе и пропускал мимо ушей достаточно важную информацию по поводу расписаний, брифингов, еще каких-то нюансов – он стоял, затаив дыхание, и разглядывал лайнер. Наверное, если бы это был кадр из какого-нибудь мультика, то ему бы обязательно пририсовали сияющие блики в глазах. Это можно было назвать еще одним городом на воде. Сияющий на солнце, переливающийся и отсвечивающий самой настоящей роскошью. Блеск стекол на каждом этаже, количество которых Кавех вряд ли сможет посчитать сходу, куча иллюминаторов, куча дверей, лазурная отделка бассейнов на палубах и бурлящие джакузи; везде слышался гул, везде ходили персонал и пассажиры, везде что-то происходило, что-то подготавливали, что-то делали. Зона с развлечениями – с танцполом, музыкой, несколькими барами. Стенд с электронной интерактивной картой, где отображаются все рестораны, где можно поесть, бары, бассейны, даже расположение аквапарка и горок для детей. Были и другие места для повышения комфортного путешествия – спа-салоны, спортзал и даже площадка для баскетбола. И по-настоящему захватывающие виды Средиземного моря. Если он правильно помнил, то они точно будут проплывать мимо Корсики, итальянских островов, остановятся в гавани Неаполя – это же так… Прозвучит глупо, если он скажет, что это романтично? Ему бы хотелось избавиться от этого слова в собственной голове, но это попросту было невозможно. Да и нет – он будет честен – ему все-таки не хотелось избавляться. Прямо сейчас он все больше убеждался в том, что это все не дымка, навеянная всеми изменениями и, на первый взгляд, случайностями, которые отчего-то заставили нечто внутри него вспыхнуть. Если б оно так было, то осталось бы там – на всех улочках, под теми навесами, под теми деревьями. А оно не осталось там – оно было прямо тут, в самой груди. — …тогда кто последним разберет вещи, тот платит в баре! Он выплывает из-под толщи мыслей, в которые так глубоко был погружен – кажется, обсуждение не утихало. — Здесь все включено, — качает головой Нахида, перепроверяя списки в руках и некоторые передавая брату. — Тем более надо будет отчитаться о заселении, прежде чем уходить куда-либо шастать. И не забывайте, что мы с вами не просто пассажиры – мы тут еще участвуем в немаловажных мероприятиях. Сегодня как раз должен состояться брифинг. — Но а… — вдруг протянул Скарамучча, выглядывая из-за планшета. — Не переживайте, будет у вас возможность еще погулять и все посмотреть. Всему свое время – не потеряйтесь только главное, вот об этом прошу. И не опаздывать. — Ну это конечно-о… — устало протянула Дэхья. — Может, перейдем уже к распределению кают и выдаче ключ-карт, а? — Секунду, я должна убедиться, что мы ничего не пропустили, — руководительница понимающе закивала. — Сейчас… — Ой, а это сцена типа? — вдруг воскликнула Колеи, указывая куда-то вдаль; все тут же заинтересованно обернулись в том направлении. Да, правда сцена. Под огромным навесом, оформленная под общий стиль лайнера – а с видом на водную гладь это смотрелось по-настоящему невероятно. Слушая, восторженные комментарии коллег, Кавех невольно представил, как это все будет выглядеть в темноте ночи – точно волшебно. Особенно уж сцена – помимо аппаратуры и рабочего света можно было подметить и много других декорированных источников освещения – и гирлянды, и бра, и напольные светильники, и стилизованные под музыкальную тематику. Восторг. — Да-а, вот это я понимаю… — невольно пробормотал он себе под нос. — В такие моменты я подумываю о том, что нам тоже можно как-нибудь обновить сцену в нашем клубе, — хмыкает Хайтам. — Можно, — блондин согласно кивает. — Но, если честно, то мне уже как-то роднее то, что было там всегда. Оно по-своему хорошо. — Все-таки да. Кавех прикусывает губу. Ну да. Их клуб. Интересно, а может, все эти глупости просто забудутся позже? И может они просто так и будут играть дальше, каждый вечер, собирая полный клуб? Может, это он себе что-то придумал – а Хайтам к нему проявляет исключительно дружеский и рабочий интерес. Откуда бы ему знать-то? Он и сам запутался уже. — Площадка все равно класс, — мечтательно вздохнул он. — Скорее бы сыграть на ней. — Мне тоже теперь очень интересно. Наверняка там есть свои интересные фишки… И мест для зрителей за столиками куча… — аль-Хайтам развернулся к Нахиде. — А мы ведь уже сегодня будем выступать, да? — Всë на брифинге! — Нахида помахала планшетом. — Так, не отвлекаемся! Я тоже очень хочу отдохнуть и поскорее тут посмотреть на все, но мне нужно ваше внимание. К каютам! — Нас уже распределили, или мы сами можем выбрать? — поинтересовался Тигнари. — Нам выдали ключи от пяти кают на шлюпочной палубе, можно выбрать любую и с кем хотите. Но вообще, я сама уже внесла в официальные списки наше расселение, там вряд ли что-то изменится. — В смысле? — Кандакия вопросительно склонила голову. — Ну я не думаю, что мы будем долго гадать над этим, особенно учитывая, насколько у нас все просто, — развела руками руководительница. — Вот, например: ты, Дэхья и Коллеи в единственной трехместной каюте. Сайно и Тигнари в соседней. Кавех и Хайтам – у вас каюта B-14. — А у меня? — с наигранным воодушевлением поинтересовался Скарамучча у сестры. — А ты будешь со мной жить, — закатила глаза та, строго на него посмотрев и тут же негромко усмехнувшись. — Вы с Сетосом в B-13. Краем глаза Кавеху показалось, что барабанщик после этой новости начал исполнять нечто вроде победного танца – и хихикнул в кулак. — Окей-окей, — он закивал, обращаясь по большей части к Нахиде. — Никаких претензий. Нас же оповестят, когда надо будет идти на брифинг? — Конечно, я обо всем напишу. — Тогда, я думаю, сейчас можно как раз оставить вещи в каютах, а потом привести себя в порядок и отдохнуть, — саксофонист улыбнулся. — И устроить барные рейды, — потер руки Сетос, поглядывая на брата. — Так, только никаких чаевых, вы меня слышали? — строго посмотрела на них Нахида. — Мне хватило уже раза, тут этого устраивать не нужно. — Конечно, мэм, — повинуясь, кивнул Сайно. Нахида лишь нервно вздыхает, театрально закатывая глаза: — Ладно, все, отпускаю, — наконец кивнула она и улыбнулась. — Хорошенько отдохните и наберитесь сил. Если что, пишите мне, хотя я очень надеюсь, что не понадобится. Согласно кивнув, все получили у нее свои ключи направились по каютам. Кавех, честно говоря, все еще наполовину был увлечен разглядыванием экстерьера лайнера – а когда Хайтам с помощью ключ-карты открыл дверь в их каюту, то и интерьера. Очень комфортабельно для семи дней круиза – хотя что там, даже роскошно, но это Кавеху следовало понять еще на палубе. В иллюминаторы было видно ясное безоблачное голубое небо – а в их каюте еще был балкончик с шезлонгом, на котором можно было бы подремать или просто расслабиться. Мини-бар, две кровати, две тумбочки и два шкафа для вещей, все аккуратное и чистое; свой санузел с заранее приготовленными полотенцами, халатами и всеми принадлежностями. Отдельным плюсом лично для себя Хайтам подметил наличие небольшого холодильника и стола с табуретками, за которыми можно было поесть или просто поработать – если он правильно помнил, то сюда можно было не только приносить с собой еду из ресторанов на лайнере, но и даже заказывать доставку прямо в каюту. — Цивильно. Кавех на это лишь прыснул в кулак, ставя чемодан с рюкзаком у одной из кроватей. — Еще бы, — он скрестил руки на груди. — Не против, если я эту займу? — Вообще без разницы, — лишь пожал плечами Хайтам в ответ, начиная разбирать свои вещи. — Окей. Удивительно, как они почти синхронно принялись за распаковку вещей, без лишних слов разделив полки так, как нужно было им – за неделю уж точно придется сменить не один наряд, так еще если учитывать всё купленное в Париже… Будет упущением, если не удастся это всё выгулять за время круиза. Только костюмы пришлось заново отпарить и повесить в шкаф – Нахида не говорила, будут ли они выступать именно сегодня, но уже давно можно было понять, что к этому следует быть готовым. Вроде, она упоминала, что тут есть даже прачечная, так что сильно переживать не стоило. Хайтам заметно не отличался таковой тщательностью – выложил в основном костюм, а еще сменную одежду на пару дней. Точно так же следом за Кавехом приняв быстрый освежающий душ, он как-то лениво присел на кровать, разбирая сумку с вещами, которые было положено распихивать по ящикам тумбочки: зарядка, наушники, пара книг, часть их же партитур, очки для чтения… Взгляд Хайтама невольно упал на нотную тетрадь. Она в основном исписывалась всякими случайными композициями или вообще бессмыслицей – черновик, проще говоря. Оглядываясь на залипшего в телефон Кавеха, пианист открывает ее на какой-то случайной странице – и невольно поджимает губы. Ну да, ну да. Сейчас у него как будто бы есть время рассуждать о чем-то – вот только сочиненное в порыве вдохновения вступление именно сейчас казалось каким-то странным. И вроде со свингами даже все было в порядке – но одиозное чувство, будто бы в нем есть что-то устаревшее, никак Хайтама не отпускало. — Что там? — вдруг послышался голос за спиной – тот почти дрогнул от неожиданности. — Партитуры? — Черновики. Так, свои наработки. — Нет ничего, что хотел бы исполнить? — склонил голову набок Кавех, переворачиваясь на спину на своей кровати и продолжая лежать в позе морской звезды. — Нет, там все слишком сырое, — только и махнул рукой тот в ответ. — Я… Вдруг к ним в каюту постучали. Хайтам без задней мысли поднялся с кровати направляясь к двери и слишком поздно слыша позади возню – непонятно, с чего Кавех вдруг тоже решил подскочить, но сложно было не почувствовать, как он врезался в Хайтама со спины. — Пардон, — он слегка смутился, отводя взгляд и тут же стараясь вернуть дистанцию. — Аккуратно, — Хайтам был только рад, что его лица не было видно – разве что ему стоило надеяться, что саксофонист не увидит того, как невольно горят румянцем кончики его ушей. Открыв дверь, они увидели перед собой очевидно кого-то из персонала – девушка в спецформе приветливо им улыбнулась и проговорила: — Bienvenue à bord du MSC World Europa! — аль-Хайтам невольно вздохнул – сейчас его мозг как-то был не готов снова говорить по-французски после очередной смены обстановки. — Je passe pour m’assurer que tout va bien dans votre cabine et si vous avez besoin de quelque chose. — Merci, madame, — Кавех как нельзя вовремя всё понимает – и тоже улыбается ей в ответ: — Tout va bien pour nous. — Parfait! — она кивнула. — En cas de besoin, vous pouvez appeler le personnel depuis le téléphone de votre cabine. — Nous vous remercions. — Bonne journée! — Au revoir! Сотрудница ушла так же быстро как и появилась, и Кавех, невольно хмыкнув себе под нос, снова пошёл к своей кровати. — Так что ты говорил про черновики? — он покосился на аль-Хайтама. — Да ничего, — махнул рукой тот, слыша звук уведомления из кармана шорт – разблокировав его и зайдя в мессенджер, пианист прочел новое пришедшее сообщение. — Через час брифинг на верхней палубе. Без опозданий. — Да ну бли-ин, — фыркнул блондин, лениво потягиваясь, лежа на кровати и утыкаясь лицом в подушку.

***

Несмотря на пару часов сна после собрания групп на верхней палубе, аль-Хайтам все равно чувствовал себя как-то рассеянно – хотя вряд ли бы дополнительный третий или четвертый час могли улучшить ситуацию. Он замечал, что наконец снова темнеет позже – май, пора бы уже. И несмотря на седьмой час, солнце только-только начинало опускаться над горизонтом, красиво подсвечивая водную гладь и освещая палубы. Аль-Хайтам вздыхает. Это все же было ужасно непривычным. Впрочем, удивляться тут и нечему – как будто бы он регулярно выступал на мероприятиях такого масштаба? Конечно, им и до этого доводилось гастролировать за границу, но… Не под стать его натуре было искать в чем-то двойной смысл. Уж тем более там, где его не было и быть не должно. Сцена на палубе в носовой части лайнера чем-то напоминала ему ту, что была на фестивале в сентябре – кажется, даже закат сейчас был точь-в-точь такой же, как и тогда. К его же радости, точно так же, как и тогда, мандраж решил отпустить его, и можно было дышать спокойно. Они не открывают вечер, поэтому пока и вовсе можно было не отсвечивать – а уже когда стемнеет и станет прохладней, то и играть будет легче. Да, все-таки. Каким бы выигрышным вариантом не казалось освещение в виде садящегося солнце, Хайтам всегда отдавал предпочтение свету софитов в полумраке. Возможно дело привычки – но это казалось правильным. Казалось, что вписывается лучше. Конечно же лучше. И танцпол будет виден со своей подсветкой, и экраны по краям сцены – в целом, весь лайнер будет освещен фонарями и гирляндами, будто усыпанный тысячью звезд – или подобно ночному городу на воде. Хотя нет, это уж слишком метафорично, ха-ха – так бы разве что предпочел сказать Кавех. Кавех. Аль-Хайтам вот не был любителем напрягать мозг ради бессмысленных философских мыслей. И ему честно странно было задумываться сейчас, могло ли – могло ли все это быть, если б не было с ними Кавеха? Он не преуменьшал их способностей и талантов. На фестивале заметили их бэнд – а еще его и Кавеха. И на вечере – его и Кавеха. И с Кавехом в бэнде они каждую пятницу играли в заполненном клубе. И с Кавехом у него дома репетировали. А потом в приставку играли. И в планетарий ходили. И на пикник ездили. И даже к родителям его – тоже ездили! С кем? С Кавехом. Может быть связь. Может быть – аль-Хайтам не знает, насколько верны его гипотезы. Кавех – это комета. Ее можно увидеть на ночном небе. И рядом с Луной. И она сияет. И не гаснет, кажется. И светит перед собой и вокруг – и все совпадает даже. Вроде как… Сменив кучу понятий, аль-Хайтам ощущает крайне странную и чуждую растерянность – будто бы среди плетений собственных мыслей умудрился потеряться. Он не хочет отказываться от своих выводов – но что-то все же было не так. Он близок к ответу, но… — Наконец-то я поймал тебя! — аль-Хайтам аж вздрогнул, чувствуя, как резко его схватили за плечи – а тон и выражение лица Сайно как-то не сильно смахивали на привычную дурашливость. — Самое время хорошенько надрать тебе зад. — Прости, но ты мне не больше, чем лучший друг, Сайно, — в растерянности Хайтам пытался отшутиться. — В чем дело? — Ты еще спрашиваешь, в чем дело! — воскликнул вокалист, вскинув руки в негодовании. — Дело в том, что я почему-то до сих пор не видел, как вы с Кавехом счастливо обжимаетесь где-нибудь, и не прикрываете это какой-то бредятиной типа: “ну мы коллеги… бла-бла… вообще хорошие друзья, близко общаемся… ля-ля… И вообще сами разберемся через тыщу лет, но какая разница…” — Блин, почему я раньше не замечал, что твои способности говорить остались на уровне пятого класса… — поморщился тот в ответ – ему даже показалось, что аж голова заболела от поднятия этой темы. В очередной раз. — Эй, я сейчас тебе не шутки шутить пришел! — Шестого класса? Мимо них проходит официант с подносом бесплатных коктейлей, которые легко можно было взять всем, кто желал – кажется, Сайно вполне мог схватить один из них и плеснуть ему прямо в самодовольную рожу – эх, если бы не идеально выглаженный костюм и уложенные волосы вместе со сценическим макияжем. — Так – какого ты еще ничего не сделал? — он недовольно скрестил руки на груди. — Как подвернется удобный момент, — только и отмахнулся пианист, нервно поджимая губы. — Удобный момент, Хайтам! — даже Сайно с его невероятной дыхалкой, кажется, почти задохнулся от возмущения. — Нет, ты романов никогда не читал? Не видел сцен с признаниями в фильмах? — И какая тут связь вообще? — Ты, будучи в Париже, не смог признаться человеку в любви! — Это не конец света все равно, — пробурчал Хайтам, будто хотел в первую очередь убедить в этом именно себя. — И почему ты так печешься? — Во-первых, потому что я уже должен Нари и Сетосу по пятнадцать евро, — Сайно тут же прокашлялся, побыстрее переходя к следующей причине. — А во-вторых, потому что ты – мой друг! Меня беспокоит то, чем занята твоя голова – ты же усложнять не любишь, но именно в этой ситуации не предпринимаешь ни-че-го. — Тогда, может быть, это значит, что я не вижу усложений? — скривился Хайтам, чувствуя, что ему не нравится, куда опять катится их разговор. Это ощущалось так странно – ему было необходимо наконец-то дать чувствам вылиться наружу, вот только сколько бы Сайно с ним не говорил – легче как-то не становилось. И ответ, конечно же, маячил у Хайтама перед глазами – а что тормозило его? — Ты… — голос вокалиста прозвучал так, будто вслед за первым словом вот-вот мог хлынуть поток нецензурной брани и самых красочных обзывательств – когда Сайно выходил из себя, это могло выглядеть вполне забавно. Правда, ему пришлось вовремя попридержать язык за зубами – потому что совершенно неожиданно к ним подбежала невысокая, но явно очень энергичная девушка. Француженка – кажется, помощница по организационным моментам. Юная и в меру энергичная. Выглядела, по крайней мере, очень даже хорошо. Стильные очки, каре, окрашенное в клубничный блонд – и аутфит тоже вполне себе соответствующий дресс-коду. Стилизованный сарафан в коричневых оттенках и берет с галстуком – очень привлекательная персона. Ее и до этого можно было приметить в толпе: она бегала от одного бэнда к другому и записывала что-то в планшет. Сайно казалось, она уже успела поговорить с Нахидой обо всем – но сейчас, кажется, дело было неотложным. — Messieurs! — она притормозила, цокая каблучками и переводя дыхание. — Вы мне срочно нужны… “Moonlight Whispers”? — А кто ж еще, — Сайно кивнул, указав на лого бэнда на своей черной рубашке и улыбнувшись. Лицо его, до этого искаженное гримасой возмущения, в миг стало спокойней. — Что-то случилось? — Нет, пока еще ничего не случилось, — она облегченно вздохнула, вертя в правой руке ручка и пробегаясь глазами по листкам в планшете – в ее английском забавно прослеживался французский акцент. — Но! Дело вот в чем: у нас в программе некоторые выступления выпадают, сами понимаете, кому-то тяжело привыкнуть к морской качке, тут об игре нет и речи… И поэтому я бы хотела узнать, не сможете ли вы предложить что-нибудь из своего репертуара для вставки в программу? Вот еще, замечательно просто – и снова надо импровизировать. В целом, Хайтам вовсе не видел в этой идее ничего плохого – только надо выбрать композицию, желательно еще такую, которую они точно хорошо исполнят, да и неплохо было бы узнать мнение других музыкантов…. — О, так это вообще без проблем! — с подозрительным оптимизмом вдруг заявляет Сайно. — У нас как раз есть прекрасный дуэт, понравится всем, это точно! Саксофон и фо-но, а композиция… Что исполняет наш бэнд там? — У вас в списке заявлено “Earth Angel”, — уточнила девушка. — Ага, — кивнул Сайно, стараясь поскорее сообразить. — Тогда вот запишите эту – “Can’t Help Falling in Love”. Это ж классика, скажите! — Да, прекрасно – и публике понравится! — Шарлотта аж заулыбалась. — Только все равно остается время, может еще будет у вас с чем выступить? Можете что-нибудь импровизированное… — А давайте вот как раз я и выступлю после нашего маэстро и его коллеги, — закивал вокалист. — Мне только понадобится аккомпанемент на рояле, ударник будет свой. — Да? А месье аль-Хайтам разве не… Сайно неловко улыбнулся, покосившись на него – судя по выражению лица, месье аль-Хайтам пока еще не понял, что происходит, а этим стоило пользоваться – но мучать Сайно его все равно не будет. — Знаете, выступления его достаточно выматывают эмоционально – но не переживайте, я всегда открыт для импровизации и с малознакомыми мне музыкантами, — уверил девушку вокалист. — Можете не волноваться. — Раз уж вы так уверяете, — посмеялась Шарлотта, поправляя бейджик и делая пометки в листе. — Хорошо, подберем кого-нибудь – а что исполнять будете? — О, давайте я подойду к вам позже и уточню этот вопрос – мне надо бы просмотреть свой репертуар, чтобы выбрать. — Тогда хорошо, только не забудьте. Je vous remercie, monsieur. Bonne soirée! — Bonne soirée, madame! — кивнул ей вслед Сайно, самодовольно ухмыльнувшись. Шарлотта вновь скрылась в толпе, пусть местами до сих пол было видно, как местами маячил ее берет – а вокалист наконец берет у официанта бокал клубничного дайкири. — Ну и кто молодец? — он поглядывает на все так же стоявшего молча Хайтама. Молчавший Хайтам – этот же Хайтам. — Я тебя убить хочу , — он медленно поворачивается к нему лицом, почти пронзая взглядом насквозь. — Сайно, вот какого хрена? Ты совсем с катушек съехал? Тот лишь искренне удивился: — Мой милый, это я должен хотеть тебя убить! — он развел руками, делая еще глоток из бокала. — Я тебе тут в купидоны уже заделался – и что-о-о-то мне кажется, что не я один – а ты выделываешься! — Ты думаешь, это может сработать? — Хайтам почти рассмеялся в отчаянии. — Я устраиваю тебе удобный момент, — отчаянно вздыхает вокалист, поубавив пыл. — Серьезно! Когда еще, если не… ну, сегодня например? Аль-Хайтам помолчал, поджав губы. Он поправляет свой галстук, взгляд его цепляется за мелкий логотип – и белые звезды на нем. — Это ты имел в виду под “признаниями как в фильмах”? — он косится в сторону друга. Сайно тяжело вздыхает – и кладет ему руку на плечо, легонько похлопывая. — Клянусь, я в тебя-то уж верю.

***

Кавех вспоминает простейшие действия, чтобы привести мысли в порядок. Вдох и выдох. Глубокий вдох. Посчитать до десяти. Вы-ыдох… Он как-то выпал из мира на время саунд-чека. Сцена, однако, была действительно просто потрясающей – оно конечно, это тебе не клуб в провинции. Странно, может от количества всего вокруг его так повело – серьезно! Хотя, волноваться… Волноваться – это всегда нормально. Нормально, абсолютно. Особенно уж перед такими масштабами – Кавех слишком много думает о масштабах. И бесится, потому что мысли в голове беспорядочны. Заходя в гримерку, он наконец достает из кармана телефон – пришло несколько сообщений, в том числе от Нахиды по поводу списков выступлений. Переслано от Шарлотты. Помимо основного сета, поставили еще Сайно с Сетосом и кем-то из другого бэнда – ха-ха, опять импровизации? – и… Он с Хайтамом? Опять? Нет, не опять, а снова. И почему он узнает только сейчас? “Can’t Help Falling in Love”? Замечательно – Хайтам с катушек съехал! И даже не предупредил… Кавех просматривает другие уведомления. Хайтам: нам поставили в программу выступление дуэтом, там чьи-то номера накрылись. ты наверное и так знаешь, но партитуры на всякий глянь Хайтам: файл Просто блеск же. Ладно, он не мог сейчас так злиться. В смысле – нет, он не злился! Нет, он о чем-то другом. Саксофонист присаживается за кресло перед зеркалом с типичной подсветкой, какие обычно стоят в гримерках. Эта была очень просторная гримерка и, в отличие от той, что была в их клубе, совсем не заставленная всякими личными вещами или просто предметами мебели, которые изначально в ней не предусматривались, но использовались всеми участниками бэнда. Откидываясь чуть-чуть на спинку стула и надеясь, что висевший на ней жилет не помнется, он вверяет себя Кандакии – она как раз ждала его одним из последних. — Так, опять хулиганить будешь? — такими словами встретила его визажистка, отпивая из своего стаканчика кофе и быстро убирая волосы в неаккуратный пучок. — Я тебе два слоя фиксатора нанесу, если не угомонишься. И волосы лаком бы тоже стоило… — Хорошо-хорошо, — нервно усмехнулся тот в ответ, подняв руки в мирном жесте. Последующая болтовня осталась для него какой-то уж размытой. Кандакия перебрасывалась словами с Коллеи, которая в то время занималась сценический макияжем и волосами брата – несмотря на то, что постоянно переживала, что где-то могла переборщить с тем или иным продуктом, Нари все равно уверял ее, что она отлично справляется. Для Кавеха все пролетало мимо ушей. Это случайность? Ему стоило начинать верить в парадоксы? Но вряд ли же Хайтам сам выбрал этот трек? С другой стороны, взгляни на их репертуар, и… Может и сам… Он же даже партитуры скинул, бесцеремонно – в его духе ведь. Это – ему стоит воспринимать это как знак свыше? Или как самый настоящий намек? Может, это к нему уже делают первые шаги, а он как идиот стоит на месте? Из всего предположения он мог согласиться только с одним – что он идиот. Хайтам, может, тоже не знает, как себя повести? Конечно – может, это вообще впервые в его жизни он чувствует такую мешанину чувств в груди – и как справляться с этим? Ведь если так подумать, то что-то у Хайтама определенно ведь должно вызывать симпатии. Даже что-то мелочное вроде книг, которыми захламляется каждая комната его квартиры; или банки из-под газировки с ежевичным вкусом – блин, да Кавех теперь даже не может смотреть на ежевику без единой мысли о нем. Что-то мелочное это ну типа как добавлять к перерыву пару далеко не лишних минут; как бесцельно протирать клавиши рояля, цепляясь за каждую случайную ноту и ища в этой мешанине знакомые мотивы, чтобы в голове достроить до полноценной композиции. Мелочное, типа как уходить и оставаться вдали от обезумевшей толпы – и болтать даже о чем-то – да впрочем, ни о чем. Или как слушать много, пусть не вдаваясь в подробности, но не отрывая взгляда ни на секунду. Или улыбаться украдкой. Мелочное, как соглашаться пойти с ним за компанию куда угодно – и похвалить его, когда они наконец чисто исполняют партию, которая не поддавалась им с неделю. Кавех ловит себя на мысли. Ему нельзя слепо надеяться, что волшебным образом все взаимно. Может, он сам сошел с ума! Он сошел с ума, раз просто позволяет себе пустые грезы – какими бы желанными они ни были. — …а, Кавех? До него долетает только конец вопроса, который, судя по недовольству на лице, Кандакия задавала уже не в первый, и не во второй, и, наверное, даже не в третий раз. — Прости, что? — виновато поджал губы блондин, смутившись и глядя на нее в зеркало,а заодно и рассматривая самого себя. — Стрелки, — она закатила глаза, крутя в руке подводку. — Будем? И какие, красные или черные? — Э-э-э… — только и смог выдать невнятное блондин. Опять завис – блин-блин-блин! А быстро соображать его мозг сейчас не был способен. — Я ещё подумаю… — неопределенно пробормотал Кавех. Кандакию, кажется, такой вариант не устраивал – это мягко говоря – и она уже была готова выдать ему всё то, что на самом деле думает, но её опередили: — Кстати, а Дэхья же уже в зал умотала? — Тигнари многозначительно покачал головой. — По-моему, ты спешила и забыла закрепить ей всё. — Да? — девушка сначала восприняла этот комментарий всерьёз – лишь прочтя в чужом взгляде очевидный намёк, она вздохнула. — Да, точно. Коллеи, пойдем-ка посмотрим, не скатался ли тон у нашей примадонны. — Хорошо, — понимающе кивнула та, оставляя кисточки в ящике для инструментов и все-таки не сдерживая улыбки. — Карандаш для губ, может, взять? — В целом… Да, может понадобиться, ха-ха… А ты, — Кандакия быстро переключилась на Кавеха, уже отходя к двери, — после основного сета пулей в гримерку ко мне, чтобы я тебя еще раз поглядела. И с подводкой определись, надо или нет. — Конечно, — растерянно кивнул тот, еще на полминуты зависнув на двери гримерки. И опять тишина – Кавеху показалось, что он наконец остался наедине со своими мыслями и собственным отражением в зеркале. Он вздрагивает, когда на кресло поближе садится Нари, поправляя свой галстук и давая знать о своем присутствии. А Кавех опять растерялся – он хоть когда-нибудь найдется? И тишина. — Ты знаешь, что я могу начать допрос с пристрастием, — Тигнари взглянул на его отражение в зеркале – ох, от этого тона у Кавеха мурашки по спине. — Но я не хочу. Кавех прямо-таки чувствовал, как перед глазами у него маячил явный факт: уходить от разговора сейчас некуда. Конечно, это же Нари – с ним-то хочешь-не хочешь, а… Это же Нари. Нари – ох, ему же Кавех ничего и не рассказал. Точно. — Надо поговорить? — он тяжело вздыхает, искоса глядя своими карминовыми глазами на него. — Думаю, стоило бы, — и если бы Кавех не знал Нари так хорошо, то наверное бы просто подумал, что тот раздражен – но к своему счастью видит лишь искреннее беспокойство, и как будто бы от этого становится легче. — Согласись, нам с тобою как-то не удавалось в последнее время поговорить хоть о чем-то. То выступаем, то по экскурсиям и мероприятиям мотаемся. — Да, — согласно закивал Кавех. — Это, Нари… — Ну? — кажется, тот и сам уже все понимал. — Мне надо бы поделиться кое-чем – потому что я не думаю, что так вообще может продолжаться – короче! — он заметно занервничал. — Я не знаю, почему я рассказываю тебе об этом только сейчас, но это правда важно. — Это о Хайтаме? — контрабасист все же умеет рубить с плеча – Кавех почувствовал себя зажатым между молотом и наковальней. — Блин, Нари… — в отчаянии протянул он в ответ, совсем ощущая, как падает все ниже и ниже. — Я, ну… Как бы я тебе рассказал, а? — Я не идиот, если ты беспокоишься именно об этом, Кави, — тяжело вздохнул в ответ ему брюнет. — Мне-то как бы не все равно, грызешь ты себя там или нет. — Это что, каждый раз так очевидно? — Это уже константа, я бы сказал. — Да ну блин, — снова отчаянно простонал саксофонист. — Я именно об этом. Тебе же нужно рассказать. Кавех снова покосился на него, развалившись в кресле и не говоря ни слова. — Слушай, да! Мне он симпатичен – но я-то что с этим сделаю? — он резко выпрямился, всплеснув руками. — Да уж действительно – и что же делают в таких случаях? — вопрос, конечно, был риторическим – Тигнари покачал головой. — Н-нет! — лицо блондина залил румянец, а сам он чуть ли не задохнулся от возмущения. Какая наглость! Наглость-наглость-наглость! Хайтам – весь состоит из чистейшего вида наглости и отсутствия совести. Хайтам – потому что взял и вскружил ему голову – а разбираться теперь с этим кому? Кавеху! — Слушай, прости меня, пожалуйста, — снова делает вдох и выдох – ему нужно было держать себя в руках. — Я просто это.. ну… понял так неожиданно. И надо было как-то продолжать выступать вместо со всем этим, да и с ним самим… Я сам себе-то никак не мог все разъяснить – как говорить об этом с кем-то еще… ну, в таком открытом ключе. — Кавех, но не мне же объяснять тебе, что вполне нормально испытывать симпатии к… — Это не просто симпатия, — стиснул зубы блондин – в его глазах заметно плескалось волнение. — Хорошо-хорошо, — тот положил обе руки ему на плечи, надеясь, что это поможет успокоиться. — Но само собой ничего не случится, ты же сам понимаешь? — Тебе-то легко говорить. — Вот именно, что я знаю, о чем я говорю. Причем мне не кажется, что тебе стоит бояться худшего исхода. — Худшего исхода! — только и воскликнул саксофонист в ответ. — Блин, я спокойно рядом с ним стоять в одной каюте не могу – выступать не могу! Ты слышишь вообще – я без понятия, как мне сегодня с ним этим дурацким дуэтом играть! — Тем более – и почему сразу дурацким? — Потому что выбрал он композицию, что, — Кавех напряг пальцы рук, будто пытаясь сжать воздух в своих ладонях и подрагивая от нахлынувших на него эмоций. — Самую красивую, самую нежную – а что еще хуже, так это то, что она моя любимая! — Подожди, он выбрал? — Нари вопросительно склонил голову набок – явное непонимание мелькнуло в выражении его лица. — Ну а кто бы еще? Вряд ли бы составитель программы распределял бы композиции – тем более, как я понял, нас попросили занять пробел во времени, вполне логично, что выбор дали бы нам самим… Тигнари помолчал – как будто бы пытаясь сопоставить что-то в мыслях. Кавех лишь краем глаза замечает, что на секунду губы друга трогает улыбка. — Может, — Тигнари поджимает губы, думая, как аккуратно подвести, — это что-то значит? — Значит, — бездумно передразнил Кавех, откинувшись обратно на спинку кресла. Значит. Значит – ну конечно же это что-то значит! Он смотрит на себя в зеркало. На накрашенные коричневой тушью ресницы, на завитые и зафиксированные лаком кудри. На Тигнари, который слабо улыбался и смотрел куда-то в сторону – так, будто бы была ему известна какая-то очень важная и такая простая истина. — Не усложняй только себе все, — наконец говорит он, поднимаясь с кресла и хлопая его по плечу. — Бояться тебе точно нечего. Он уже направляется на выход из гримерки – Кавех ерзает в кресле и оборачивается: — Эй, Нари, — он взволнованно поджимает губы, ловя на себе чужой взгляд. — Ты думаешь, ну… Я правда могу ему… — Ты глупые вещи спрашиваешь, — тот закатил глаза, наконец улыбаясь еще шире. — Еще бы – сияешь так. Кавех облегченно вздыхает – до этого страх, перемешанный с отчаянием, сменился на приятное волнение в груди и легкую надежду. Он хочет вернуться к зеркалу, но резко снова оборачивается, бросая уже Тигнари вслед: — Эй, только не вздумай никому рассказывать! Нари, слышишь? — Я могила, — доносится из коридора, после чего дверь в гримерку закрывается. Кавех делает вдох и выдох, снова глядя на себя в зеркало. В целом, да – Тигнари ему уж точно не врал. Он сидит, молча прогоняя мысли в голове и раскидывая одну за другой по воображаемым полочкам. Получится все. И выступят они, и все будут опять рукоплескать им. И с Хайтамом он точно поговорит. О, и к Кандакии главное не забыть подойти. Точно, Кандакия. Кавех недолго думает – и берет лежавшую на столике красную подводку.

***

Даже несмотря на перерыв в добрые пятнадцать минут, Кавеху все еще кажется, что его раз за разом окатывают аплодисменты. И, наверное, это просто форма самовнушения – он просто хочет надеяться, что будет так же хорош, как те же пятнадцать минут назад. На сцене. На сцене-то – ну конечно, там он всегда хорош, в этом сомнений никаких уж точно нет. Он хорош на сцене – и достоин всех рукоплесканий и восторженного гула. Он так хорош, что не просто же так Кандакия ругалась, снова фиксируя его волосы лаком и подправляя сценический макияж. Не просто же так ему казалось, что к нему определенно точно прикован чей-то взгляд. Кавех вообще так-то отвлечься хотел – его опять очень невовремя начал брать мандраж. Каждый раз вот так вот – и черт его дери. Кандакия пудрит ему лицо и обновляет хайлайтер на щеках – рядом с ним стояли Хайтам и Колеи, которая точно так же подготавливала его к повторному выходу на сцену. Кавеху хотелось бы думать о том, как бы не проспать свою партию, как бы не сфальшивить на первых нотах от нахрен никому не сдавшегося волнения; как бы не начать думать о том, о чем думать ему просто противопоказано. О ком. Думать. Кажется, он теряет хватку. В целом, диагноз он сам себе уже установил – так или иначе. И деться от этого некуда. И, наверное, называть это диагнозом – до ужаса неправильно. Но он правда – искренне! – не понимает. Куда делась былая решимость? Смелость? Куда каждый раз она улетучивается – испаряется, рассеивается – и ее будто и не бывало. А Кавеха все сильнее обволакивает этой влажной дымкой холодного волнения – ладони, ладони у него опять вспотели. — Так, не хулиганить мне, слышал? — строго взглянула на него Кандакия, делая уже последние штрихи. — Если снова растрепется – я уже не знаю, что с тобой сделать. — Конечно, знаю-знаю, — судорожно вздохнул он в ответ. — Ну все, вроде, — девушка все-таки довольно улыбнулась ему. — Давай, сияй иди. И пусть ей Кавех лучезарно улыбнулся, на деле ему все больше казалось что он теряется – ну гаснет-гаснет, вот совсем. А ему, между прочим, нельзя. Вот никак нельзя. Ему – нель-зя. Нельзя. Два слога в этом слове – не один, не три, не десять. Кажется. А во всем виноват аль-Хайтам. Во всем вот – и в том, что в слове “нельзя” всего два слога – виноват. Ну и в том, что влюбил – какая наглость – в себя. Тоже виноват. Чушь несет, конечно – Кавех себя просто успокоить пытается. Он не помнил, чтобы это когда-нибудь прям помогало. Ему надо – вот как-то же надо! – ус-по-ко-ить-ся. Пять слогов вот тут. И все равно невозможно. Конечно, это все Хайтам. Человек, который не любил сложности – был мастером их создавать. А что Кавех? А Кавех – тонет в любви Кавех, и уже ничто его не спасет. — Ну что, готов? — аль-Хайтам, кажется, улыбался – хотя Кавех, наверное уже сошел с ума. — Всегда готов, — из-под ресниц взглянул на него саксофонист. — Это замечательно, — как-то странно вздохнул Хайтам – да, улыбался. Обычно чтобы это разглядеть, нужно было всматриваться внимательно – около полуминуты. Кавеху виделось прямо отсюда. Видел Кавех – видел. Если уж говорить о том, о чем думал Кавех – наверное, о том, почему в жизни саундтреки не играют. Вот как в фильмах – как в мюзиклах. Его-то жизнь можно было назвать сплошным мюзиклом. Вот сейчас бы например – сейчас. Он смотрит на Хайтама самым глупым, самым влюбленным взглядом на свете – а на фоне у него бы играл какой-нибудь “Perfect” Эда Ширана. Кавех сказал бы – выбор глупый – но в их отношении точно самый правдивый. Дурак Кавех. И Хайтам тоже пусть дураком будет. Кавех смотрит на партитуры в последний раз – это, конечно, не Эд Ширан, но тоже очень хороший выбор. Да что уж – Кавех бы точно солгал самому себе, если бы вдруг стал отрицать, что хотел когда-нибудь исполнить именно эту композицию. Мечта в квадрате – он исполнит эту композицию дуэтом с самым наглым, самым бессовестным, и тем не менее, самым красивым, обаятельным, до головокружения привлекательным пианистом – с аль-Хайтамом, короче. — Почему, кстати, такой выбор? — вдруг спрашивает блондин, чувствуя застоявшуюся хрипотцу в голосе. — М? — аль-Хайтам мельком глянул на Кавеха, протянувшего ему партитуры, и поджал губы. — Да так. Первое, что в голову пришло. Тем более, мы еще ее не исполняли. Экспромт, скажем так. Кавех не понимает, хочет ли он просто высказать все, что крутится у него в голове – или просто врезать аль-Хайтаму хорошенько. Как будто бы оба варианта хороши. — А что? — Нет, я просто, — и все-таки, ни один из них Кавех в жизнь не претворяет – лишь неловко усмехается. — Мне нравится – хороший выбор. Ну конечно – во-первых, потому что это правда – а во-вторых, потому что что он еще мог ему сказать? Одну вещь – не мог, но должен был. Да хоть сейчас, за полминуты до выхода – даже не дождавшись, когда Коллеи окончательно уйдет в гримерку вслед за Кандакией. Он хочет выпалить, что влюблен – в зале раздаются приглашающие аплодисменты, и Кавех лишь закрывает рот, берет в руки инструмент и выходит под свет софитов. Аль-Хайтам за роялем хорош – казалось даже, что сверкает так же, как лакированная поверхность черной крышки. Он поправляет галстук – его как никогда красивые зеленые (просто зеленые!) глаза так красиво подчеркивает красная подводка. Боже, помоги Кавеху. Аль-Хайтам поправляет микрофон – свет на сцене обретает красно-синие оттенки. А Кавеху кажется, у него ноги ватными становятся. Зал затихает – ему слышно, как колотится собственное сердце. Клавиш касается мягко – пальцами, так утонченно, как и всегда. Аль-Хайтам вступает привычно себе плавно, нежно – а Кавех боится момента, когда начнется вокал. Хотя нет – казалось, в этот раз он как будто сильнее нажимал, выбивая каждый аккорд – и те отпечатывались на самом сердце и жгли, жгли его несчастную душу беспощадно. Wise men say only fools rush in but I can't help falling in love with you Кавех фильтровать не может – и если прямо сейчас его сердце остановится, то виноватым тоже будет Хайтам. Кавех бы упал прямо там – но стоит, замерев, и подносит ко рту мундштук, набирая в легкие побольше воздуха. Хорошо переплетается мелодия саксофона с каждым отзвуком фо-но – краем глаза Кавеху кажется, что в зале кто-то начинает танцевать. Нечто тягучее осело в воздухе – а былой мандраж внутри блондина преобразовался в ток, ударивший в руки – но лучше от этого как будто бы и не становилось. Shall I stay would it be a sin If I can't help falling in love with you. На удивление, Кавех не сбивается и не фальшивит – и это, наверное, злые чары. А может быть, и просто чары. Хотя любовь с Кавехом неоправданно – жестока и зла. Кажется, у него жар – а еще продувает прохладный морской воздух – а он всего-то в рубашке и жилетке. Если он простынет… Хуже, чем есть сейчас, вряд ли уж будет. Он отрывает взгляд от зала – и попросту залипает на Хайтама. Take my hand, take my whole life too Кавеху надо держать себя в руках, чтобы не взять и не застыть просто посреди сцены. Кавеху надо собраться – и играть дальше, и не давать голове кружиться, а ногам подкашиваться. Что-то подсказывает ему – он не переживет. Много ли музыкантов умирало от того, что не могли держать в сердце столько чувств? Он, наверное, будет первым. for I can't help falling in love with you. Аль-Хайтам в зал не смотрит – ни на секунду. Его взгляд, в котором отражался блеск каждого софита, был направлен только в сторону партнера – напарника – коллеги. Да черт бы побрал аль-Хайтама – смотреть в глаза и петь о любви. У Кавеха руки дрожат – он даже не заметил, что Хайтам пропустил часть проигрыша. Кавех просто идиот, раз позволяет романтичным, глупым грезам охватить его – боже, спаси ты Кавеха. И легкие у него будто жжет – проигрыш, и его партия – а Хайтам взгляда не отводит, и снова кажется, что он улыбается. А Кавеху хочется тоже улыбнуться, а потом схватить за щеки, столкнуться носами неловко – и вот не отпускать никогда-никогда. А мир вокруг оглох и ослеп – а Кавех не знает, где кончается мелодия, и где начинается он сам. И перед глазами его мелькают лица: Фарузан, Леди Фурина, собственная мать с отчимом, Тигнари. И аль-Хайтам. Кавех, все же, станет первым музыкантом, чьи чувства просто не уместились в груди. Последний аккорд, и зал снова захлестывают аплодисменты. А у Кавеха воздуха больше нет – и земля из-под ног уходит. И челка растрепалась все-таки немного – и он смотрит на аль-Хайтама, переводившего дыхание. И Хайтам тоже смотрит – и будто бы уже знает. Кавех станет первым. Совсем короткий кивок публике – Кавех не слишком-то привык купаться в море людского восторга, и вихрем уходит за кулисы. Исчезает Кавех – аль-Хайтам едва успевает встать из-за инструмента и сделать поклон. Он спешит вслед – не понимает потому что. Потому что знает – час настал, время пришло, и ждать больше некуда. — Мистер аль-Хайтам! — раздается у него за спиной перед тем, как светлая макушка окончательно ускользнет от его взгляда. Он даже не знает, виднеется ли на лице его та смесь эмоций – Шарлотте, кажется, не до этого. — Прошу вас, надо еще время занять… Так внезапно получилось, я просто не смогла бы вас предупредить раньше, и… — В чем дело? — в разговор вклинился подошедший Сайно, уже готовый к своему выходу. — Мэм, простите, мы сейчас не сможем еще раз сыграть, — аль-Хайтам едва перевел дыхание и взглянул на друга глазами, полными отчаяния. — Все в норме, Шарлотта, я выступлю, — вокалист поднял руку в успокаивающем жесте и обратился к Хайтаму. — Ну и что такое? — О-ох… — только и смог безнадежно вздохнуть пианист в ответ, кивая куда-то в сторону чехла с инструментом, лежавшего на столике прямо рядом с дверью на выход в зал. — Ты что, потерял его? — чуть было не воскликнул Сайно, всплеснув руками и поправив галстук друга. — Ну умничка! — Сайно, я… — Иди, иди вон ищи его и разводи сопли какие-нибудь… Как там говорят? Через тернии – к звездам! — тот разворачивает его к выходу и толкает руками в спину. — Я пока выступлю. У тебя есть только какие-нибудь партитуры? У меня только одна композиция на руках. — В гримерке, выбора достаточно, — только и бросил ему Хайтам, прежде чем окончательно скрыться в толпе публики на палубе.

***

И на палубе ему холодно. Ветер дует, и даже в людской гуще аль-Хайтам чувствует себя как никогда потерянным. И это до ужаса странно – еще несколько минут назад, стоя на сцене, он был уверен в том, что свет льется из ниоткуда. А сейчас пропал в никуда. Даже мимо знакомых лиц аль-Хайтам проходит как можно быстрее – они в его видении сплошь размыты и темны. Знакомые-незнакомые – и все бестолку, потому что среди них не было Кавеха. Что-то Хайтам не припоминает, чтобы у него была суперспособность растворяться в воздухе за считанные секунды; он скорее наоборот умеет – появляться из ниоткуда. Но точно уж не пропадать. Это ведь совсем не в его стиле. Кавех ведь есть Кавех – и так темно прямо сейчас быть не может. А светлой макушки в толпе все равно не увидишь – и аль-Хайтам как-то странно для самого себя понял, что так-то освещения вокруг него хоть отбавляй. Гирлянды над танцплощадкой, с которой он еле вылез, сама подсветка танцпола, уличные фонари и те, что были встроены в палубу; вывески у баров, светодиодные экраны у сцены и не только, а еще золотистый свет откуда-то с верхних палуб лайнера, где тоже кипела своя жизнь. На сцене, в конце концов, тоже светили софиты – ярко, до ослепления. Везде все светило, все шумело – а Хайтаму так резко просто взяло и стало темно. Темно – Кавех исчез потому что. Прямо сейчас ему бы точно стоило пересмотреть все свои рассуждения касательно… Касательно всего, впрочем. Не Солнце Кавех – от него не печет. На Кавеха смотреть не больно, и глаза не слепит от его впечатывающейся в сознание красоты. На Кавеха смотришь, и совсем не чувствуешь зноя – ладони просто потеют, а пульс учащается. Это как бы и конец света – но аль-Хайтаму будто и не привыкать. Кавех и не метеор. Кавех не просто явление – не что-то, что видят раз в сто лет или меньше – ну без разницы, впрочем. Кавех не метеор, потому что точно знаешь, что он всегда где-то рядом, и не сгорает в атмосфере, пусть пылает самым настоящим жаром. Кавех-то о себе наверняка все знает. Кавех ведь рассказывал – и Хайтам хочет верить, что он просто ярчайшая из комет. И рассекает ночное небо, и все так же горит, и аль-Хайтам ни за что не побоится, если он вдруг упадет на Землю – даже если это погубит всех-всех, и его в том числе. И Кавех любую звезду ему в небе покажет. И скажет, что звезд с неба не падает. И посмеется, что Арктур – звезда в созвездии Волопаса, а не Большого Пса. А аль-Хайтам просто смущенно улыбнется – и поймает на себе чужой взгляд, но ничего не скажет. Казалось, Кавех ему все рассказал – но истины будто Хайтам так и не достиг. В окончательную темноту зашел. А Сайно еще ему твердил: “Через тернии – к звездам”. Сайно-то легко говорить. Он-то ничего о звездах не знает. А вот Хайтаму теперь пробираться через те самые тернии. Three Rum and Cokes, and a couple beers in Some lucky drunk stood up, heavy with where he'd been Какой-то приятный мотив заедает у него в голове, что называется, подобно пластинке – он оглядывается на сцену, где прямо сейчас его лучший друг и выдающийся вокалист их бэнда отдавал всего себя и не жалел дыхания, пропевая строчки совершенно незнакомой, но приятной на слух композиции. Аль-Хайтам не знал пианиста за роялем, но партитуры для фо-но ему определенно понравились – причем, судя по всему, то играл он именно подглядывая в них; по композиции куплеты и припевы не сильно отличались, поэтому со временем это утратило такую надобность. Странно, Хайтаму казалось, что он возьмет Эллиота Джеймса Рея – Сайно буквально накануне замечательным образом простебал Хайтама, а останавливаться совсем не в его стиле. Он же и заявил, что “раз даже их репертуар ничего никому сказать не может, то он возьмет это на себя”. Ну и где оно? Или Сайно ждет, когда найдется Кавех – чего уж Хайтаму одному ловить все издевки. And he held onto someone, And he sung out, compelled "You're why I was right To trust myself" Нет, такую аль-Хайтам слышит впервые… Он перебирает в голове всех возможных и известных ему исполнителей, пытается вспомнить, чего они с Кавехом понаставили в репертуар – хотя, объяснение долго искать не придется: прямо сейчас-то Хайтам понимает, что уже давно потерял рассудок, если уж дело касалось Кавеха. Это была наименее неприятная уязвимость, наверное. Может даже, граничащая со значением “приятная”. А Сайно точно вообще те партитуры взял? Может, схватил просто первое, что под руку ему попалось? В конце концов, Хайтам не настолько безответственный, чтобы даже не почитать то, что он сам же себе в программы ставит – ну нет же обычно! Это ж абсурд. He said Keep me up, keep me out late Keep me close, I need your faith Keep right where you are Cause I followed this far- Может, партитура Кавеха? Он как-то говорил, что хочет немного скорректировать репертуар. Хайтам, по воспоминаниям (достаточно смутным), в это время лежал в полудреме на кровати в номере после какой-то экскурсии. Хайтам, вроде, потом не просматривал его на изменения – ну, он-то знал приблизительно, что нравится публике и им обоим, а зачем ознакомляться с остальным – но это не безответственность, а чистая человеческая лень. Стыдиться этого уж точно не ему. Может, Кавех и… Like I'm sure that you're the northern star Oh, I'm sure that you're the northern star Кавех. Аль-Хайтам глупо повернулся вокруг себя на триста шестьдесят. Кавех. Глаза его, зеленые, с отблеском в них всего вокруг, вдруг расширились от простоты только что совершенного им и безусловно величайшего открытия. Оказавшись в темноте, он позабыл о том, что один только свет не исчезает навсегда. Запрокинув голову вверх, Хайтам наблюдает за сияющей россыпью звезд на небе. И морской ветер подул ему в спину, отчего кожа под одной только тонкой рубашкой сплошь покрылась мурашками. На ночном небе есть Луна. Каждый пятничный вечер – они есть Луна. Через тернии лежал путь – как бы до глупости просто это не звучало – к звездам. Аль-Хайтам как-то об этом позабыл, и только сейчас понял. Кавех. Никаким не Солнцем, не метеором и не кометой. Кавех был звездой. Он задерживает взгляд на Сайно, раскачивавшемся под светом софитов. Оглядывается назад, в такую темную и незнакомую толпу – и снова вверх – к звёздам. Глубокий вдох и выдох. Аль-Хайтам потихоньку выбирается из общей гущи людей, даже не успевая задуматься о том, что мог кого-то случайно задеть – его голова сейчас была так затуманена, что отдать себе отчета он и не успевал. В целом, а зачем ему? Истина главное – главное, что уже была раскрыта. Наверное, за всю его жизнь, именно сейчас интуиция сработала как нельзя вовремя – вырвавшись из толпы, аль-Хайтам предпочел направиться в носовую часть палубы, где практически никого и не было – огромная часть публики слушала, как Сайно растягивал в микрофон октавы одну за другой, и занимала большинство барных стоек и столиков, чтобы за ужином насладиться живой музыкой. В голове у аль-Хайтама возникает забавная мысль о том, что всё это напоминает ему одно большое клише из какого-нибудь романтичного фильма. Прав оказался – удивительная вещь. Кавех, до этого стоявший ссутулившись, вдохнул глубоко-глубоко и шумно выдохнул, глядя куда-то далеко-далеко за борт. Его волосы все так же были растрепаны, несмотря на старательную укладку и фиксацию лаком – Кавех будто бы и специально подставлялся под прохладные потоки морского воздуха. Положив руки на перила и подперев рукой свою щеку, блондин снова вздохнул – на этот раз уже тише. Он резко обернулся, когда до него донеслись неспешные шаги за спиной. Позади на аль-Хайтама падал отдаленный свет фонарей и подсветки. — Я было потерял тебя, — он старался звучать как можно более беззаботно, подходя ближе. Кавех разворачивается и прислоняется поясницей к перилам – губы его поджимаются в некотором сомнении и будто бы волнении. — Да? — выдыхает он в ответ, поглядывая на аль-Хайтама из-под накрашенных коричневой тушью ресниц. — Извини. Я почувствовал острую потребность в свежем воздухе. — Сейчас легче? — с некоторым беспокойством аль-Хайтам смотрит на него, скрестив руки на груди – на удивление, ни разу не отведя взгляда, пусть и стоя напротив. А Кавех молчит и молится всем богам, чтобы в полумраке не было так видно, как горят его щеки, несмотря даже на все слои пудры. Легче? Нет, ему нисколечко, ни капельки не легче! Кавех даже подумывает о том, что зря не решился просто броситься в холодные морские волны – и разбиться о них, растворившись со всеми чувствами и мечтами. Прохладой дует ему куда-то в затылок, и он лишь снова вздыхает. — Там сейчас Сайно выступает? — только и кивает саксофонист в сторону сцены. Аль-Хайтам невольно тоже оглядывается. После первой композиции публика долго не утихала, восторженно аплодируя вокалисту и аккомпаниаторам. Сайно конечно любит рукоплескания – и сейчас наверняка улыбается во все свои тридцать два. — Да, — кивает Хайтам в ответ. — Пробелы занимает. — Ну понятно, — Кавех в этой игре в гляделки сдается первым – и отводит взгляд куда-то в сторону. Все между ними двумя стихает – Кавех прислушивается. They say you know when you know So, let's face it, you had me at "Hello" Hesitation never helps How could this be anything, anything else? Аль-Хайтам нервно сглотнул. Кавех сделал глубокий вдох и выдох. — Поговорить надо, Кавех. — Я тоже об этом думал, — у блондина резко пересохло в горле, а тело пробило взявшимся из ниоткуда жаром. Ему нужно было решаться прямо сейчас. Перспективы не слишком большие – он либо через секунду окажется за бортом, либо… Он имеет право рассчитывать на собственное счастье? One smile, one kiss, two lonely hearts is all that it takes Now, baby, you're on my mind, every night, every day Good vibrations getting loud How could this be anything, anything else? — Не могу больше так, — в отчаянии выдохнул Кавех. — М? — аль-Хайтам поджал губы, невольно чувствуя, как сердце его начинает биться предательски сильно. — Короче, я просто трус, — Кавеху хочется растечься бесформенной лужей – как глупо звучат эти слова. — Я трус, поэтому я так быстро ушел. Ты знаешь, потому что… В общем… Это ты со своим этим… When all I dream of is your eyes All I long for is your touch And, darling, something tells me that's enough, mm-mm-mm-mm — Что со мной? — пианист задерживает дыхание, боясь услышать дальше. — Просто ты ведешь себя так, — впервые в жизни под потоком эмоций Кавех не знает, что ему сказать. — Ты и твое отношение. И вечно то разборки, то ты чего-то мне не договариваешь… И я как бы… You can say that I'm a fool And I don't know very much But I think they call— Ну, Кавех. Не мусоль одно и то же, не разводи тут эти сопли. Нужно взять и наконец решить: разбиваться о морские волны или возноситься ввысь. Сейчас возьмет, и скажет какую-нибудь глупость. Скажет, что уходит из бэнда. Или что умрет скоро – ориентировочно через пару минут от разрыва сердца, если наконец не решит ничего. Oh, I think they call— А аль-Хайтам от безысходности просто берет все в свои руки: — Я в тебя влюблен. Глаза Кавеха – залитые теплой киноварью, с отблеском звезд – тоже распахиваются широко-широко, а с губ слетает просто вздох. С задачей “сказать какую-нибудь глупость” аль-Хайтам справляется первее него. — Что? — Кавеху на мгновение кажется, будто у него пропал голос. — Я, — лишь утвердительно кивает пианист. Кавеху бросаться в морскую пену сейчас – или подождать чуть-чуть. — И я пойму, что ты можешь сказать, что я… — он неопределенно развел руками. — Я тоже. Yes, I think they call This love Глупость – глупость в квадрате, скорее. Кавех стоит и смотрит на него с лицом лица. А аль-Хайтам наконец искренне смущается – и несмотря на сделанный шаг вперед, все равно безбожно краснеет. — Ты? — едва слышно переспрашивает маэстро, и Кавех на этот раз точно клянется, что видел, как он улыбнулся. — По уши, — Кавех покрепче сжимает в ладонях перила – влагой ему несет в спину, и, кажется, вода лишь сильнее шумит о том, что не ждет его в своих объятиях. — Без ума, наверное. Он и сам отталкивается от перил, делая шажок навстречу – робко, но с полной уверенностью, что назад уж точно не отступит. Кавех думает, притянуть за галстук было бы сейчас в какой-то мере пошло. Аль-Хайтам несмело поднимает ладони, кончиками пальцев потягиваясь к краям чужой жилетки. — Вот это да, — качает он головой и нисколько не сопротивляется, когда его ладони накрывают руки саксофониста – пусть щеки и кончики ушей опять становятся пунцовыми. Аль-Хайтам в каком-то смысле просто выпадает из мира. И именно здесь нет ни души – и будто никому и не сдалась носовая часть палубы. И нет мерцания гирлянд и светодиодных экранов, и софиты не светят ему на самую макушку – и в темноту публики он наконец не глядит. А Кавех в полумраке – светит, еще как. У него в сердце трепет – и глаза сияют; Кавех приоткрывает рот, но опять его опережают. — Можно я? Кавеху хочется взять и поругаться, что аль-Хайтам до ужаса наглый и несносный – самый несносный! – человек в его жизни. Он хочет – и нерешительно протягивает ладони к чужому лицу, мягкими подушечками пальцев поглаживая щеки. И если бы Хайтам сейчас не держал его за плечи – Кавех клянется, ноги его бы точно подкосились; сердце потому что определенно не выдержало. Кавех бы этому посвятил тысячу арий – от волнения от сначала замирает на расстоянии нескольких миллиметров, а затем сталкивается с Хайтамом носами, будто в первый раз в жизни целуясь с кем-то. Одна рука его сползает куда-то на хайтамово плечо, пока тот аккуратно проводит ладонью по светлым волосам на затылке и как будто специально накручивает один виток на палец. Хайтаму щекочут кожу щеки чужие ресницы – и от этого становится так хорошо, так странно легко в груди, что отчаянно ему хочется, чтобы именно этот момент не заканчивался – никогда, желательно. Длился, как самый красивый и технически сложный проигрыш, от которого все внутри замирает в напряжении; как мгновения после выступления, когда стоишь на сцене и свысока окунаешься в восторженные рукоплескания; как несколько минут под звездным небом, в которые успеваешь увидеть и луну, и все созвездия, и Сатурн с Марсом, и все кометы с метеорами. И Кавех. Кавех на него смотрит – то ли на глаза такие ясные, то ли на красную подводку. Кавеху кажется, они случайно поцеловались дважды – но как будто бы это не было плюсом? Аль-Хайтам как-то резко отстраняется – смотрит на него глазами, полными какого-то совершенно искреннего удивления и предвосхищения. Глазами, в которых точно отражался отблеск чьего-то сияния. И с неба его возвращает на землю – он наконец-то начинает слышать до этого такой приглушенный гул толпы, собранной у сцены и в местах рядом. И в голове даже не может понять, сколько времени они простояли тут вдвоем. Он оглядывается, слыша издали за спиной свист – Сайно, стоявший на пару уровней выше, ему улыбнулся. Стоя все там же, вдали от обезумевшей толпы, Кавех про себя вспоминает обо всех мечтах – и глядя на небо, усыпанное звездами, облегченно вздыхает, утыкаясь лбом куда-то в висок Хайтаму. А Хайтам открывает было рот, чтобы сказать что-то, но все-таки молчит. Он бы рассказал Кавеху и про разные породы. И про Луну и Солнце, которого на ночном небе не бывает. И про метеоры, которые принимают за падающие звезды. И про ярчайшие кометы. И про звезды путеводные. Это, наверное, потом. Потом они поговорят и о первом свидании в планетарии, и о том, что было бы здорово тоже съездить на зимних каникулах во Флориду – и зависнуть там в каком-нибудь джаз-баре в Новом Орлеане. И о репертуаре их – и о том, что пижамные вечеринки это весело. — Это казалось тяжелее, — вдруг вздыхает в приглушенное молчание аль-Хайтам. — Ну, — саксофонист невольно улыбается. — Per aspera ad astra. — Что? — кончики хайтамовых губ дергаются вверх в едва сдерживаемой улыбке. — Как будто не знаешь, — Кавех только и закатил глаза, важно вздернув нос. — Путь к звездам лежит через тернии. Аль-Хайтам на это ничего и не отвечает. Смотрит на Кавеха из-под ресниц. Ему вспоминается – Кавех говорил, что звёзд с неба не падает. А одна к Хайтаму все равно прилетела. — Пойдем выпьем.