Выбрать себя

      Дядя входит в комнату и долго глядит на него; взгляд его болезнен. Сичэнь обнимает спящего у него на коленях Ванцзи, истощенного произошедшим с ним недавно нервным срывом, и ни единым движением не выдает, что заметил приход Цижэня.       – Сичэнь… я… я пытался вас защитить.       – Вы должны были сказать мне, – голос Сичэня звучит ровно, хотя внутри него кипит бурлящая лава чувств. Впервые в жизни ему хочется повысить голос и отчитать того, кто старше его, того, кто всегда был ближе даже родного отца, того, кто воспитал их с братом, и в чьем авторитете он никогда не сомневался… до сегодняшнего дня. – На самом деле, больше всего я зол из-за того, что вы не можете придержать свой яд, даже если речь идет о чувствах Ванцзи.       Цижень бледнеет, но все же отвечает убежденно, ни капли не сомневаясь в своей правоте:       – Я сказал правду, и могу повторить это еще раз: воспитанник Цзянов сам виноват в том, что с ним произошло. Всю эту… – дядя делает неопределенный жест рукой, – …истерику я не понимаю, и могу только порадоваться, что этот дурной мальчишка не втянул в этот кошмар и Ванцзи.       – Его звали Вэй Усянь. – тихо произносит Сичэнь, прижимая брата к себе. – И Ванцзи был в него влюблен.       Он страшится завтра, когда брат проснется, чтобы продолжить жить, а Вэй Усянь навсегда будет мертв. Воспоминания о том, как тяжело Ванцзи переживал смерть матери, бременем лежат на сердце. Сичэнь боится, что в этот раз будет еще хуже, и дядя, только усугубивший ситуацию, вызывает сейчас лишь глухое раздражение.       – Глупости, – бросает Лань Цижэнь, лишь слегка меняясь в лице. – Подростковые увлечения быстро проходят. Ванцзи стоит сосредоточиться на учебе и попытаться быстрее забыть этот ужас. Возможно, после экзаменов нужно отвезти его в деревню, к кому-нибудь из старших Ланей. Пару недель на природе…       – Если завтра он не передумает ехать со мной в Шанхай, я заберу его, – Сичэнь не смотрит на дядю, потому что это – не вопрос, а утверждение, и ему не нужно видеть реакцию на свои слова. Это факт, перед которым он ставит Лань Цижэня. Кажется, он никогда больше не станет советоваться с дядей ни по одному вопросу, что касается Ванцзи. Не после того, как дядя своими словами довел брата до истерики, не пожелав даже задуматься на минутку о чувствах своего младшего племянника.       – Ты не можешь!.. – яростно шипит Цижэнь, пытаясь не разбудить Ванцзи, но Сичэнь даже не поднимает головы. Дядя еще что-то пытается говорить: о Пекинском университете, куда планировал поступать Ванцзи, об их совместных планах по приобщению Ванцзи к семейному бизнесу, но Сичэнь не отвечает. Голос дяди звучит где-то на периферии сознания, но смысл его слов не оседает пониманием в мозгу. Сичэнь в оцепенении сидит с братом на руках, не двигаясь и не разговаривая, и в какой-то момент дядя сдается и закрывает дверь с обратной стороны. Сичэнь сидит так до самого утра, бездумно глядя в темноту, лишь ненадолго задремывая перед самым рассветом. Ванцзи из объятий он не выпускает.       В душе царит опустошение. Он не знает, что делать дальше.       …С момента, как Минцзюэ отложил телефон и глухо произнес:       – Вэй Усяня нашли. Мертвым. В ужасном состоянии... Мне жаль.       Вот с этого момента: все, о чем думал Сичэнь – это Ванцзи. Как сообщить брату, что Вэй Усяня не стало? Как донести до того, что дорогого для Ванцзи человека больше нет в живых? Какие слова можно подобрать для такой ужасной новости?.. Сичэня тошнит от неотвратимости происходящего, и Минцзюэ лишь сочувственно сжимает его плечо.       А затем, как в страшном кошмаре, не успев даже подобрать нужных слов, он стоит на кухне, где только что сообщил новость дяде, а бледный Ванцзи замер в дверях, и в глазах того плещется настоящий ужас:       – Брат?..       Больше всего Сичэнь зол из-за того, что дядя, конечно же, знает. Даже если не верит в серьезность чувств Ванцзи или в силу своего возраста и предубеждений не воспринимает серьезность влюбленности племянника в человека своего же пола… он, конечно же, не может не знать, как привязан Ванцзи к Вэй Усяню.       Оттого и слова его – злые, несдержанные, такая глупая попытка облачить ужасную трагедию, произошедшую с молодым парнем-идеалистом, в некое нравоучение… звучат жестоко даже для восприятия Сичэня. Что уж говорить о брате, мир которого, кажется, рушится в этот момент. Сичэнь видит, как осознание произошедшего что-то ломает в Ванцзи, гасит огонь в его глазах, но не успевает закрыть рот Цижэню, который никак не может замолчать, не понимая – не желая понимать, что все его слова теперь похожи на добивание и так уже сдавшегося, сломленного.       На памяти Сичэня Ванцзи никогда даже голоса не повышал, поэтому гневная отповедь, которой тот награждает дядю, и на которую Цижэнь отвечает лишь колкостью, шокирует Сичэня. На стороне Цижэня опыт прожитых лет и точное понимание, на какие рычаги жать, чтобы было побольнее, на стороне Ванцзи – эффект неожиданности. В конце концов, брошенное братом, что вибрирует, как струна: «Я завтра же уезжаю в Шанхай и больше ноги моей здесь не будет» заставляет и Сичэня, и Цижэня замереть на месте с открытыми ртами. Дядя, процедив «ну и отлично», удаляется из кухни, и конечно же, это совсем не попытка побега. Ванцзи же падает на колени, как подкошенный, там, где стоит – так, что Сичэнь едва успевает его подхватить, и плачет – навзрыд, не сдерживаясь, так, как не плакал на памяти Сичэня никогда. Он плачет, пока не засыпает от усталости, и Сичэнь не переносит его в комнату, оставаясь с ним до утра.       Утром Ванцзи молча собирает свои вещи и загружает их в машину Лань Сичэня. Так же молча он садится на переднее сиденье с непроницаемым выражением лица и ждет, пока Сичэнь сложит свои вещи и попрощается с дядей. О прошедшей ночи в его лице напоминает лишь сильная бледность и слегка покрасневшие глаза. С Цижэнем он не говорит, даже не кивает на прощание, и тот стоит на подъездной дорожке – в домашних тапочках, растерянный и взъерошенный, и, кажется, только сейчас понимает, что Ванцзи не шутил. И с чего бы вдруг, брат не шутит никогда, каждое его слово – на вес золота, и уж кому, как не дяде, воспитавшему их с братом, знать об этом.       Затем, когда Сичэнь уже выезжает из двора, на подъездной дорожке мелькает что-то желто-золотистое, и Сичэнь замирает, не в силах поверить: около дома стоит Мэн Яо, одетый в широкий светло-желтый свитер, и нервно сжимает в руках телефон. Сердце пропускает удар, и Сичэнь говорит брату:       – Дай мне минуту.       Ванцзи не отвечает, и Сичэнь вовсе не уверен, что тот вообще его услышал.       Мэн Яо – еще более красивый, чем он помнит с их последней встречи, милый и уютный в безразмерном свитере, какой-то весь домашний, стоит у дома Лань Сичэня и робко улыбается ему.       Сичэнь, чувствуя, как психика не справляется с эмоциональными горками последних суток, молчит, пытаясь сообразить, что сказать, чтобы разбить образовавшуюся паузу. Наконец, Мэн Яо произносит:       – Я слышал, что произошло. Мне… мне очень жаль.       – Тебе на за что извиняться, – проговаривает Сичэнь. Никто из глав семей их пятерки… четверки не смог или не захотел хоть что-то сделать, чтобы его брат сейчас не сидел в машине, глядя в пустоту потухшим взглядом. Что мог сделать Мэн Яо? Ничего, даже будь он сыном самого Гуаншаня.       – Я… – Мэн Яо опускает глаза, и затем, как будто бы набравшись храбрости, твердо произносит: – Несмотря на то, что я ушел из «Цинхэ Не», я бы не хотел переставать быть твоим другом. Если ты…если ты не против, конечно же.       Первый порыв Сичэня – прокричать, что да, конечно же, он хочет быть другом Мэн Яо. На самом деле, он хочет быть больше, чем другом, но и просто другом, если большего ему не позволено, он тоже согласен. Все, что Мэн Яо может дать ему. Готов не ехать в Шанхай или вообще забрать Яо с собой – сдался ему этот «Ланьлин Цзинь»…       А затем он вспоминает, что за его спиной в машине сидит брат, и его будто окатывает холодной водой.       И Мэн Яо, чутко считывая его эмоции, опускает голову и грустно улыбается краешком губ. От этого на правой щеке Яо появляется ямочка, от которой мозг Сичэня плавится. Наверное, поэтому он дотрагивается рукой до локтя Яо, в очередной раз отмечая, какой тот маленький и хрупкий с виду, и говорит:       – Сейчас я нужен брату... И не смогу быть тебе хорошим другом. Но буду рад, если ты будешь мне писать. Я постараюсь отвечать.       Мэн Яо поднимает на него глаза и произносит с мягкой радостью:       – Тебе не стоило даже думать, что придется выбирать между братом... и кем-то еще. Твои слова – даже более того, на что я вообще смел надеяться. Я буду тебе писать, а ты не переживай, если у тебя не будет получаться отвечать.       Сичэнь кивает, слегка приободренный, и они тепло прощаются, хотя все его нутро, пока он идет к машине, кричит оттого, как хочется ему схватить Яо и никогда не отпускать.       Но…       Брат.       Разрастающийся бизнес и целый офис людей, рассчитывающих на него.       Контракты с поставщиками и обещания, данные инвесторам.       Ответственность перед семьей.

***

      Через несколько дней они снова прилетают в Пекин, на похороны Вэй Усяня. Сичэнь плохо помнит, как происходил сам ритуал – он не спускал взгляда с брата, что молчаливой статуей просидел всю церемонию прощания. Гроб, вопреки традициям, закрыт. Минцзюэ, который был на опознании вместе с готовым упасть в обморок от потрясения Ваньинем, признался Сичэню, что и сам едва сдерживал рвотные позывы. По его словам, Вэй Усяня будто пытались разорвать на кусочки, настолько его труп был обезображен. Опознали Усяня по остаткам одежды и покореженной флейте – инструменте дорогом, имевшем свой уникальный номер от мастера-изготовителя, и с которой парень не расставался никогда.              На похоронах удивительно мало людей, и почти никого – из их близкого круга. Братья Не, оба подавленные, А-Сан с красными глазами – сидят в первом ряду. Из Ланей – только Сичэнь и Ванцзи. Старшие Лани, включая дядю, засели в своих домах, испугавшись жестокости, что следует за Вэнями и теми, кто им помогает. Гуаншань демонстративно уехал из города со всеми домашними. Не смогли прийти и Цзяны – глава семьи борется за жизнь, его жена и дочь прикованы к больничным койкам и вряд ли понимают, что происходит, опоенные лекарствами. На церемонии присутствует лишь Цзян Ваньинь, враз осунувшийся, с помертвевшим взглядом. Это он оплатил услуги агентства, занимающегося организацией похорон, и это ему, растерянному и подавленному, вручают урну с прахом Вэй Усяня в конце церемонии.              Сичэнь лишь мельком замечает Яо, что кланяется Цзян Ваньину и протягивает белый конверт в начале церемонии, а затем он исчезает.       Домой после церемонии братья Лани не заезжают.

***

      Ванцзи наотрез отказывается от психологической помощи, и Лань Сичэню хочется кричать от бессилия.       Ванцзи отказывается жить вместе с братом и Сичэню приходится снять ему отдельную квартиру.       Ванцзи больше не сочиняет музыку, и даже не притрагивается к гуциню. Хотя нет, не так. Иногда Сичэнь, вечерами приходя в гости к брату, слышит мелодию. Один и тот же мотив, терзающий душу, повторенный много раз, как тоска, превращенная в музыку. Только она – и больше ничего. В такие дни он долго стоит около двери, затем уходит.       Его брат не в порядке, пусть тот упрямо утверждает обратное. Да, он поступил в университет, ходит на занятия, сдает промежуточные тесты, закрыл зимнюю сессию, затем летнюю. Да, с виду он все тот же Ванцзи, отстранённый, молчаливый и холодный. Но он ни никогда не был таким для Сичэня!       Поэтому он приходит к брату почти каждый вечер на протяжении года – когда позволяет работа; вытягивает его на долгие прогулки; приглашает вместе позаниматься в тренажерном зале и слегка фанатично планирует их совместные выходные вне дома. Пытается встряхнуть Ванцзи, снова увидеть в его глазах тот свет, что всегда в них сиял.       Все кажется бесполезным, будто Вэй Усянь, умерев, забрал этот свет с собой.       Их общение с Мэн Яо становится единственной отдушиной в этом беспросветном мраке братского бессилия, и он выливает свою боль и чувства в электронных письмах – нечастых, но всегда объемных, на которые незамедлительно следует ответ. Или несколько, учитывая, что Сичэнь может неделями не отвечать, просто отмечая письма Яо как «важное», планируя прочесть потом.       И это «потом» наступает, когда он садится и отвечает на все скопом, после какого-нибудь очередного пятничного ужина с братом, за которым Ванцзи, словно робот, мерно поглощает пищу, механически моет посуду, задает ряд стандартных вопросов о работе, молчаливой тенью следует за Сичэнем во время вечерних прогулок.       Часто после таких вечеров у Сичэня обостряется бессонница, и нет лучшего способа справиться с ней, чем просмотреть все непрочитанные письма от Яо.       От этих писем будто бы веет солнцем – таким, каким веет от самого Мэн Яо. Он всегда находит теплые слова поддержки, рассказывает забавные ситуации, делится тем, что происходит в их кругу «избранных». Минцзюэ, также исправно звонящий, не рассказывает и половины того, о чем легко пишет Мэн Яо, и сообщения от него становятся настоящим сокровищем, связью Сичэня с привычным ему миром. Так он с радостью узнает, что больше никто из Вэней не пострадал – просто потому, что больше их никто не видел. В полиции же дело зашло в тупик и впоследствии было заморожено.       Цзян Фэнмянь все же выкарабкался, пусть больше никогда и не сможет ходить. Удивительным образом произошедшее с ним только укрепило их брак с Юй Цзыюань. Длительная болезнь что-то смягчила в ней, будто бы близость смерти позволила слегка пересмотреть приоритеты. Постепенно они вернулись к руководству Юньмэн Цзян, и Ваньинь, вынужденный экстренно разбираться в их отсутствие с управлением семейным бизнесом, теперь готовился к поступлению, чтобы в следующем году начать обучение в университете, как и планировал.       Цзян Яньли почти полностью оправилась, но, к сожалению, никогда больше не сможет профессионально заниматься танцами из-за травмы ноги. Ее правую голень буквально собирали по кусочкам, и большим чудом является то, что она вообще может ходить, не хромая. Впрочем, грустить ей некогда – она вовсю готовится к свадьбе: пока она лежала в больнице, Цзинь Цзысюань, ее экс-жених, не пропустил ни одного дня посещений, носил цветы и фрукты, держал за руку, проникновенно заглядывал в глаза. А затем оплатил ей лучших физиотерапевтов и сам водил за руку по больничным саду, помогая разрабатывать ногу, подхватывая на руки, когда девушка уставала.       После выписки он сделал Яньли повторное предложение руки и сердца, и чуть не получил от разгневанного Ваньиня по лицу. Спасло его только то, что Яньли действительно была влюблена в Цзысюаня, которого ее брат, иначе как «павлином» не называл, даже после помолвки.       Читая об этом в письмах Яо, Сичэнь ловит себя на том, что улыбается. Иногда ему даже кажется, что все постепенно может прийти в норму. Точнее, в что-то, максимально похожее на норму. Настолько, насколько привычный ему мир может существовать без непомерных амбиций Вэнь Жоханя и заносчивости его сыновей. Без заразительного смеха Усяня на официальных ужинах и недовольно поджатых губах Юй Цзыюань при взгляде на хохочущего Усяня, подбивающего Ваньиня на разные шалости.       Казалось, будто бы для оставшихся в живых есть возможность прийти в эту зыбкую норму, перекрыв новыми счастливыми воспоминаниями старые шрамы на душе... и только Ванцзи остается раненым без надежды на выздоровление. От этого к горлу подступает горечь, и Сичэнь в такие моменты молчаливо плачет, позволяя слезам скатываться по щекам. В конце концов, «два нефрита Лань», как ласково называет их самое старшее поколение, сделаны не из камня.

***

      А затем, в какую-то очередную пятницу, где-то через год после переезда в Шанхай, в глазах Ванцзи, что открывает ему двери, снова горит этот огонь.       Кому-то, кто не знает его брата так близко, может показаться, что Ванцзи ведет себя как обычно, расставляя тарелки для ужина на двоих, спокойно пережевывая салат и ни в коем случае не нарушая ланьского запрета на разговоры во время еды.       Вот только тот Ванцзи, что неделю назад выражал беспокойство о совместных занятиях со студентами инженерного факультета, и тот, что сейчас сидит напротив него – будто два разных человека. Ванцзи… счастлив, и это осознание как будто раскрывает за плечами Сичэня крылья, что тот не мог распрямить на протяжении всего прошлого года.       Когда брат говорит тихо, что встретил кое-кого, у Сичэня от волнения перехватывает дыхание. Если бы он верил в чудеса, то подумал, что Вэй Усянь воскрес, не иначе, потому что «легко и быстро заводить друзей» и «Ванцзи» всегда были как будто бы в разных лигах. Но чудеса, судя по всему, случаются, и одно из них происходит прямо у Сичэня на глазах.       Придя домой, он плачет, и впервые за год, это – слезы счастья.

***

      Только лишь после того, как Сичэнь убеждается, что счастье брата вышло на устойчивый уровень и тот больше не нуждается в постоянном присмотре, он снова может начать жить свою жизнь. По чудесному совпадению в компании наконец-то начинают автоматизироваться многие процессы, над которыми он бился в последний год… и Сичэнь понимает, что может позволить себе несколько дней полноценного отдыха.       Вопрос, куда ехать даже не стоит – только в Пекин, домой. Он звонит Минцзюэ, и получает ворчливую отповедь, что такие мероприятия нужно готовить заранее, и обещание, что они встретятся за ланчем сразу же, как Сичэнь приедет. Кладя трубку, Сичэнь знает, что тот на самом деле безумно рад его приезду и уже планирует, как провести совместные выходные.       Даже не задумываясь, он пишет Мэн Яо и, ожидаемо, получает мгновенный ответ «Я буду ждать». Он улыбается, чувствуя давно забытую легкость на душе.

***

      Лишь выходя из зоны прилета, он понимает, насколько недооценил это «Я буду ждать» от Яо, потому что тот буквально ждет его в зоне ожидания. В легком канареечном кардигане и светлых джинсах. Такой красивый... такой желанный.       Когда он подходит к Сичэню и робко обнимает его, Сичэнь не задумываясь, обхватывает руками в ответ, и это кажется таким естественным, единственно верным, что хочется никогда не разрывать объятия.       Так хорошо.       Так правильно.       Схватить Яо и не отпускать, утащить в Шанхай подальше от загребущих рук недоноска Гуаншаня… Яо слишком хорош для гадюшника вроде «Ланьлин Цзинь».       По тому, как каменеет Мэн Яо в его руках, он понимает, что сказал последние слова вслух, поэтому слегка расслабляет объятия и с волнением переводит взгляд на лицо Яо, которому из-за разницы в росте приходится запрокидывать голову.       – Сичэнь… я… я не могу.       – Но почему? – Сичэнь правда не понимает. Перед таких хорошим управленцем, как Мэн Яо, с его опытом и образованием, сейчас открыты все двери. Да он сам с радостью принял бы его в «ГуСу Лань», изъяви только тот желание.       – Я не могу оставить отца. – Тихо проговаривает Яо, качая головой.       – Отца?... – недоуменно переспрашивает Сичэнь, чувствуя, как что-то важное ускользает от его понимания. Насколько он знал, у Мэн Яо была только мать, которая умерла вскоре после того, как тот приехал учиться в Пекин.       – Я иногда забываю, что ты сейчас не в курсе всех местных сплетен… – Яо глядит на Сичэня, и в глазах его плещутся океаны обреченности. – Цзинь Гуаншань – мой отец.