Охапка прикосновений

Они так и остаются стоять в коридоре. Она — с букетом цветом и лёгким смущением на щеках. Он — с нежностью и восхищением во взгляде и на пороге своей квартиры. — Нам… — Тамара тревожно смотрит ему в глаза. Не знает, как начать, как предложить, как узнать у него всё. А ей непременно хочется. Хочется его поддержать, хочется выслушать и понять, с какой болью он живёт. Да и как вообще можно жить после такого… — Мы… — В голове слова не строятся и она нервничает ещё больше. Не хочет его задеть или обидеть. — Давайте поговорим, Дима! — Быстро выдает она, стараясь не задумываться над формулировкой, иначе они простоят так всю ночь. — Конечно, Тамарочка, — он снимает куртку, напрочь забывая про спортивную сумку, про подарок ей на Новый Год. Разувается и моет руки. Замечает, что она стоит сзади, также держа букет в руках. — Ох, простите, — он быстро вытирает руки и понимает, что ей нужна ваза. Которой у него нет… — Кажется, нужно куда-то пристроить ваш букет. — Дима неловко улыбается. Почему-то всё вдруг становится так сложно. — Дима, — Тамара не знает, может ли предлагать ему такое, но решение хоть и кажется абсурдным, но всё же озвучить его стоит: — Если у вас нет вазы, можем наполнить водой раковину и положить их туда, — дверной проем, разделяющий их, кажется совсем лишним. Будто они чужие, будто им катастрофически некомфортно друг с другом. И каждому хочется быстрее расправиться с этой неловкостью, сесть за кухонный стол и начать разговор, сближаясь с каждой секундой и морально, и физически. Она видит, что Дима никак не реагирует и делает шаг назад, воспринимая это не в свою пользу. — Простите, Дим, это было очень глупое предложение, — она делает ещё один шаг назад, опуская взгляд. Так неловко и в какой-то мере стыдно перед ним. — Нет, что вы, Тамарочка! — Дима поднимает руки в знак протеста и обезоруживающе улыбается. — Я просто вспоминал, где пробка. — Он преодолевает расстояние между ними и забирает из Тамариных рук букет. — Я разберусь с цветами, а вы пока с нашим сладким ужином, договорились? — Он поднимает брови в знак вопроса и ждёт. Ему чертовски хочется посмотреть, как она хозяйничает на его кухне. — Если вам так удобно, то… — Певица проводит руками по платью, разглаживая отсутствующие складки и идёт к порогу забирать пакеты. Дима нервно озирается по сторонам в поисках пробки, не хотелось из-за такой оплошности упустить шанс смотреть на Тамару за сервировкой стола.

***

Когда Дима, наконец, заканчивает с импровизированной вазой для букета, Тамара становится немного смелее. Ставит чайник, расставляет тарелки, достает тортик и улыбается надписи. Димина кухня кажется Тамаре такой удобной и дающей желание готовить, что даже глянцевая белая поверхность под мрамор не смущает её своей непрактичностью. Ей почему-то хочется представлять, как она бы варила ему по утрам кофе, открывая окно и впуская свежий прохладный воздух. Куталась бы в безразмерный махровый халат и готовила ему ранний завтрак перед съемками. Тамара подавляет непрошенные мысли и оглядывает шкафы в поисках кружек. В нижних ящиках их не оказывается, и Гвердцители по очереди открывает каждый из верхних, наконец, замечая необходимое над раковиной. Удобно. Она бы сделала также. Дима уже давно стоит притаившись за углом, украдкой поглядывая на Тамару. Сердце замедляется, как и дыхание, при виде этой женщины в такой домашней обстановке. Она ведёт себя так, будто уже давно хозяйка на этой кухне, да и в целом в его квартире. Будто сейчас снова упрекнет за оставленные так высоко чашки, до которых она не может дотянуться. Будто снова укажет ему на его обещание перевесить шкафы ниже. Хотя бы сантиметров на десять, но в глубине души он бы знал — ей нравится просить его помочь. — Я помогу, — Дима моментально оказывается позади, не давая Тамаре даже среагировать. Он тянется двумя руками за кружками, почти придавливая Тамару к мойке. Старается держать себя в руках, но те не кстати заняты посудой. — Спасибо, — Тамара смущается такому поступку и чувствует себя взволнованно, когда Дима буквально окутывает ее со всех сторон, преподнося чашки с двух сторон. — Чай или кофе? — Она радуется чуткости Димы, замечая, как он сразу отходит назад, понимая, что позволил себе слишком много. — Потанцуем? — Он не может сдержаться. Хочется её смешить, хочется её любить, хочется её ценить. И он будет делать всё и сразу. — Дима, — Тамара делает шаг к окну, отдаляясь от него. Но чувствует странную уверенность и безопасность рядом с ним. Будто у него на лбу сияет надпись «не причиню вреда», Тамара безусловно верит, но то, как Дима торопит события, порой ее пугает. — Простите, Тамарочка, я снова перебарщиваю, — он отходит, отодвигает ей стул, затем себе и садится. Нервно поправляет и без того идеально стоящие тарелки и берется резать торт, пока певица заваривает чай. И со стороны они сейчас выглядят, как семейная пара, помогающая друг другу во всём. Спустя полчаса они всё также не знают, как начать разговор. Тамара боится задеть, не так сформулировать мысли, обидеть своей реакцией, а Дима… Дима просто наслаждается ее обществом, с любопытством и умилением наблюдая за тем, как она ест. Он вынужден делать это тоже, чтобы она не заметила его пристального взгляда. Тишина совсем не гнетущая, она расслабляет, она утешает и, наверное, подталкивает Тамару начать разговор. Ведь она этого так хотела. — Дим, я не знаю, как правильно сказать… Простите, — ложка в руках у Тамары подрагивает, Гвердцители очень важным кажется поддержать Диму в его одинокой жизни. И ей невыносимо думать, как он один со всем справляется. — Вы хотите узнать, как всё случилось? — Дима складывает руки в замок и опускает их на колени, откидываясь на спинку стула. — Я хочу, чтоб вы, Дима, знали, что я теперь буду рядом, когда вам тяжело. — Тамаре почему-то хотелось сейчас приободряюще сжать его ладонь, погладить по плечу и подставить свое. Да, пусть женское, пусть хрупкое, но у неё оно тоже закалённое болью утрат. — То есть всегда? — Дима усмехнулся. Он старался не смотреть Тамаре в глаза. Они знакомы всего ничего, а от нее уже такой шаг. И где же та робкая и застенчивая Тамарочка… — Да, Дим! — В голосе не было ни звука от сомнений, ни подтекста о беспечности принятого решения. — Я хочу поддержать вас в той боли, которую вы несёте, Димочка, — Тамара поднялась со стула, откладывая, наконец, чайную ложку, и двинулась к актеру. Он только поднял ошарашенный и потрясенный взгляд на грузинку, когда та подошла почти вплотную, чуть склоняясь и обнимая актёра за плечи и шею, а тот будто рефлекторно прильнул к ее мягкому животу, обвивая руками талию. Будто всегда так было, будто это случается несколько раз на дню и именно этот интимный момент, полный нежности и трепетности, ежедневно помогает Диме жить. Он не мог до сих пор осознать, как это делает Тамара. Одним жестом, одним объятием, простым прикосновением возвращает его из омута боли. Заставляет душу цвести и радоваться каждому мгновению, заставляет сердце биться особым ритмом, с каждой секундой любя ее сильнее. И ему сейчас так безмятежно, так спокойно, совсем как в детстве. Только женщина напротив ему не семья. Но Дима уверен: только пока. — Если ты уйдешь после такого обещания… — Диму сейчас меньше всего интересует такой спонтанный переход на ты. Он жутко боится сейчас признаться ей в своей слабости. Жутко боится напугать своими намерениями. Жутко боится отпустить. — После того, как подарила мне новое Солнце, после того, как стала им… — Он сильнее прижимается к ней. — Я не знаю, смогу ли выдержать такое ещё раз, Тамара! — Дима знает, что Тамара не посчитает это упрёком, условием, шантажом или чем ещё. Дима знает, что Тамара поймёт. — Я не уйду, Дим, — грузинка не знает, откуда берется эта уверенность, откуда берется эта нежность сейчас к актеру. Но точно знает откуда её слезы… Она ценит это отношение к ней, ценит то, как Дима открывается, не боится показаться мальчишкой, не боится показать эмоций, которые мужчинам и проявлять-то не положено. — Идём, — актер, наконец, находит в себе силы выйти из кокона полного равновесия, в который его каждый раз погружает певица. — Я покажу детские альбомы и всё расскажу. Всё, что захочешь. — Он не считает нужным в этот момент кидаться бессмысленными переходами с «вы» на «ты». Он считает своим долгом дать понять Тамаре, как он ей дорожит и как ценит её поддержку. И Тамара беспрекословно следует за Димой вглубь гостиной.

***

Когда Дима, наконец, откладывает последний фотоальбом с фотографиями из онкоцентра, Тамара плачет. Кажется, её слезы вообще не высыхали. Он никогда раньше не видел, чтобы кто-то с таким интересом слушал рассказ о его семье. Ни друзья, ни коллеги по работе, ни интервьюеры. Никто и никогда. А тут по левую руку сидит она. Женщина, которая со своим большим и добрым сердцем, искренностью и открытостью, была просто пронизана болью его потерь. Она бессчётное количество раз за эту ночь гладила его по плечу, сжимала в акте поддержки и только иногда ее губы трогала полуулыбка, когда она смотрела на снимки с моря, где Димина семья была абсолютно и безоговорочно счастлива. — Я побрился налысо тогда. Считал, что должен и я чего-то лишиться. Несравнимо, — Дима замечает, что у Тамары кончились сухие салфетки и протягивает ей новую пачку. — Отец просил закончить учебу, продал бизнес, спился. А я только и делал, что боялся за маму. — Актеру сейчас почему-то стало легко говорить. Больше не было душащих лап утраты, больше не было слез злости и ненависти к судьбе. Он уже принял, но не смирился. Однако впервые говорил об этом спокойнее. — Потом повесился папа, мама ушла от сердечного приступа. Осталась бабушка! — Дима ностальгически улыбается, вспоминая её. — Я сотни раз предлагал ей переехать сюда, купил квартиру, а она ни в какую. — Дима впервые за ночь улыбается. Искренней и радостной улыбкой. — Ей, наверное, комфортнее там, она прикипела к воспоминаниям, к той жизни. — Тамара дотрагивается холодной ладошкой до Диминой, сжимая и безмолвно прося посмотреть. — Да, представляете, она так и говорит! — Дима даже не замечает снова перехода на «вы». Похоже, как и сама Тамара. — Вы замёрзли? — Он поворачивается полубоком на диване, стараясь согреть ее холодные руки. — Нет, Дим, — Тамара чувствует как соприкасается ее правая коленка с его. Чувствует в приглушённом свете ночи, как Дима ее рассматривает, пытается запечатлеть этот домашний образ в своей памяти. И бесконечно хочет его не вспоминать холодными ночами, а видеть наяву каждый вечер. — Я совсем забыл! — Диму вдруг прошибает током и он бьёт себя по лбу. — Ваш подарок на Новый Год! — Тамара вздрагивает и хохочет от такого его проявления. Дюжев будто мгновенно перестроился на другой лад, но ей было невдомёк, что так он мог впервые, только рядом с ней. Обычно после воспоминаний шла бессонная ночь со злостью, иногда алкоголем, иногда драками. Затем спонтанная поездка в Астрахань и отчуждение от людей на некоторое время. А сейчас… Сейчас он как будто получил от Тамары охапку силы и выносливости, чтобы нести этот груз боли и утраты. — Вот, Тамарочка, я надеюсь, что вам понравится и подойдёт! — Дима протягивает ей огромную коробку в упаковочной бумаге с красным бантом. И Гвердцители совсем по-детски разрывает ее, тоже впервые искренне улыбаясь за эту ночь. — Дима! — Тамара ошарашенно достает из коробки полушубок, моментально признавая мех викуньи. — Это чересчур! — Певица поджимает губы и опускает обновку себе на колени, поверх коробки. Дима выглядит растерянным, но старается взять себя в руки: — Я просто заметил, что вам прохладно на съемках и на репетициях вы всегда мерзнете. Вот и… Надеялся угадать с размером. Поверьте, Тамарочка, это от всей души! — Дима так и стоит в паре шагов от неё в надежде, что она примет его подарок. — Дима… — Тамара откладывает в сторону коробку, вставая с дивана. — Вы меня ставите в неловкое положение. И даже… Мой подарок… — Гвердцители старается подобрать слова, приближаясь с каждым шагом всё ближе к актеру, — мой презент не будет равнозначен вашему подарку. — Она напряжённо поправляет перстень на среднем пальце левой руки и делает губы трубочкой. Нервничает. Забыла взять с собой его подарок. — Боже, Дима! — Тамара почти болезненно вскрикивает, прикладывая ладони к щекам. Дима моментально напрягается, боясь, что сделал что-то не так. — Я забыла его дома… — Грузинка прячет лицо в ладонях, смущаясь и краснея, опускает голову и напоминает Дюжеву провинившегося ребенка. — В этом нет ничего страшного, Тамарочка, — Дима касается правой рукой её волос, поправляя спавшие на лицо пряди, аккуратно заправляя их за ушко. Умом он понимает, что позволяет себе лишнего, но сердцем… Сердцу он давно не хозяин. — Вы — мой самый главный подарок, посланный Богом за мои страдания! — Дима различает в полумраке гостиной, как Тамара поднимает на него глаза и опускает руки. Совсем невесомо и едва заметно поддается навстречу движениям его большого пальца на ее щеке. И этот жест кажется бесконечно нежным, трепетным и волнительным. Но не смотря на всё, Тамару это успокаивает. Дима не может держать себя в руках, в рамках, созданных их отношениями, — тем более. Он впервые не спрашивает разрешения обнять, приближается медленно, показывая свои намерения, но Тамара не противится. И Диме кажется, что даже первая поднимает руки, чтобы обнять его. — Спасибо вам, — Тамара шепчет ему куда-то в грудь, утыкаясь лицом в нее и ощущая запах одеколона. Обвивает руками его где-то под ребрами и впервые позволяет себе неслыханную наглость: не скрепляет руки в замке, а проводит ими вдоль спины актера до куда может дотянуться. Ощущает жар, исходящий от него, и неровный глубокий вдох, и Дима снова кладет подбородок на ее макушку, позволяя себе обхватить и прижать ее посильнее к себе, хотя на самом деле от переполняющих чувств хочется просто раздавить. Диме сейчас больше всего на свете хочется простоять вот так, чувствовать её теплое дыхание на своей груди, ощущать ее малейшие движения под его руками, охватывающими ее лопатки и талию, понимать и осознавать, что она совсем по чуть-чуть, но всё же открывается ему, совершает такие серьезные и глубокие поступки, что Диме буквально щемит сердце. Он не хочет ее отпускать, но пришедшее сообщение разрушает их идиллию, и Тамара виновато отстраняется первой. — Простите, Дима! — Она касается левой ладошкой его груди, разглаживая невидимые складки, как вечером на своем платье, и отвлекается к телефону. — Мама волнуется, можно я поговорю? — Она указывает пальцем на телефон, а Дюжев поражается абсурдности ситуации. Спрашивать у него разрешение… Глупость! — Я уйду в спальню, чтобы не мешать, — Дима быстро покидает гостиную, плотно закрывая за собой дверь и не желая вторгаться в личное пространство грузинки. Ему, на самом деле, хочется быть этим пространством. Дима успевает задремать за тот десяток минут, который Тамара разговаривает с мамой, и вздрагивает, когда слышит стук в дверь, а затем она открывается и певица неуверенно останавливается на пороге, будто не сидела до этого на том же месте, где сейчас Дима. — Дим, уже поздно… Я поеду, — Тамара вновь опускает глаза вниз и говорит это таким извиняющимся тоном, что актер не может выдержать. — Я понял, но я вас увезу. — Диме кажется досадным такое скорое прощание после стольких откровений, но он отдает себе отчёт, что она и так не спала из-за него почти всю ночь. И будь сейчас лето, то на улице уже давно бы занимался рассвет, а пока зима, — на улице только непроглядная тьма. — Не нужно, спасибо, вы и так уже задремали, я помешала! — Тамара отступает на шаг назад, замечая, что Дима абсолютно бодр и, похоже, готов с ней не согласиться. — Тамарочка, — он трепетно целует тыльную сторону ее правой кисти, — вы никогда не мешаете, слышите? — Тамара кивает и снова смущается, опуская глаза. — Но вы снова останетесь без сна, — Диму совсем как в прошлый раз мгновенно прошибает волна жара. Эта формулировка куда более интимна, чем тогда. Сейчас она в его квартире, на расстоянии даже не вытянутой руки, в полумраке ночи, сводит с ума одним видом и фразой. И Дима ощущает, как хотелось бы сейчас подхватить ее под бедра, яростно сверкать глазами, когда она скрестит ноги на его пояснице, поцеловать жарко, страстно, дать почувствовать, как же ему этого хочется. Но другая сторона медали сияет в ночи, и Дима понимает, что хочет с этой женщиной только нежности. С первой женщиной, с которой хочется заниматься любовью, создавать её в ночи из удовольствия и комфорта, а не брать грубо и непристойно. — Дима, — Тамара взволнованно вглядывается в его глаза, и Дюжев начинает думать, что она о чем-то догадывается. — Всё решу, как всегда! — Дима улыбается и прикрывает дверь в спальню. Улыбается так, что сводит мышцы, когда Тамара забирает с собой полушубок, аккуратно складывая его в коробку. Но перестает, когда Тамара идёт на кухню. — Дим, я могу помыть посуду, пока вы прогреваете машину? — Тамара почти кричит ему с кухни, пока Дима в ступоре стоит в коридоре. Он уже не выдерживает переизбытка этих домашних фраз, которые сегодня Тамара говорит без какого-либо подтекста. Дима заходит на кухню, наблюдая за тем, как грузинка убирает в холодильник остатки торта и пирожных. Хозяйничает. Но в груди неприятно покалывает, когда она берет в руки кружки и тарелки. — Тамарочка, — он перехватывает посуду из ее рук, самостоятельно убирая в раковину, и останавливается напротив. — Это плохая примета. — Он усмехается и тает под ее взглядом. Тает, когда она робко поднимает на него удивлённые глаза, хлопая ресничками и прикусывая нижнюю губу. Диме хочется уткнуться носом в её волосы, шептать ей ласковые слова, говорить и показывать, как он ее любит, как ценит и как восхищается. Хочется коснуться горячей кожи на шее, хочется услышать ее реакцию, когда он прижмёт ее к себе поближе за талию, хочется почувствовать её лёгкий показной протест, проявляющийся в положенных на плечи руках, который тут же падёт, стоит ему прошептать слова нежности и признаний. — Чтобы женщина мыла посуду? — Тамара смеётся. Диме шутка кажется очень остроумной и вслед за ней разрождается хохотом. Смотрит, как она смущённо прикрывает рот ладошкой, а смех звучит как перелив колокольчика, такой заразительный и глубокий, что актер готов скупить все сборники анекдотов, вспомнить все курьёзные ситуации лишь бы слышать его чаще. Лишь бы слышать голос Тамары чаще. — У вас прекрасное чувство юмора, Тамарочка! — Дима целует её руку и утирает с уголков глаз проступившие слезы. — Мыть посуду в гостях к ссоре. — Поясняет он и подталкивает ее к выходу из кухни.

***

— Дима, вы не подождёте меня пару минут? — Тамаре непривычно такое просить, но подарок хочется отдать сейчас, хочется увидеть его реакцию. — Вас хоть всю жизнь, Тамарочка! — Дима понимает, что в очередной раз смущает её, говорит слишком много и открыто, но ничего поделать не может. Открывает ей дверь и подаёт руку, а Тамара, шепнув ему на ухо «спасибо», скрывается за подъездной дверью, чтобы принести ему подарок. Дима волнуется как мальчишка. Без конца и края сжимает руль. Улыбается как сумасшедший, когда к нему приходит осознание, что Тамара подготовила для него подарок. Потратила на это время, силы, мысли. Она думала о нем. Думала о том, что ему подойдет. И это будоражит Диму. — Вот, это вам, — Тамара останавливает его попытки открыть ей дверь и, сев на сидение, протягивает коробку в упаковочной бумаге. Кажется, это у них общее: любовь к безжалостному разрыванию упаковок для подарков. Дима робко берет в руки коробку, но как бы не любил быстрее узнавать, что подарено, так с ее подарком не поступает. Ему кажется, Тамаре будет обидно. Женщина может так проявлять эмоции, потому что находится в предвкушении. Дима — нет. Он четко и ясно понимает, что она тратила время, силы, возможно, и упаковать так красиво получилось не с первого раза, поэтому он аккуратно отрывает верхнюю часть, стаскивая подарочную бумагу вниз. Откладывает ее на приборную панель и смотрит на коробку. Тамара даже перестает дышать. Держит руки в замке у шеи и внимательно смотрит за Диминой реакцией. Он медленно поднимает крышку, заглядывая внутрь, но не сразу понимает, что там. Бабочки он признает сразу, аскот тоже, но камербанды заставляют его растеряться, особенно в сложенном виде. — Вам не нравится, — Тамара чувствует почти физическую боль, даже не понимая почему. В голове полный кавардак из мыслей. Она опускает голову, снова поправляя перстень. В глазах моментально появляются слезы, и она ненавидит себя за свою ранимость в этот момент. — Тамарочка! — Дима касается её щеки большим пальцем, прося посмотреть. Певица поднимает слезящиеся глаза, и Дюжев ужасается. Когда и что она успела себе придумать? Он ведь даже ещё не до конца посмотрел подарок. — Тамарочка… Только не плачьте, умоляю, — он протягивает ей свой носовой платок, а грузинка опускает глаза. — Я ещё даже не рассмотрел, вы очень рано сделали выводы. — Ему зверски хочется добавить что-то вроде «Ты жутко нетерпеливая!». Но не сейчас. Не в тот момент, когда она почти плачет, обиженная его реакцией. — Это ведь камербанды, Тамарочка? — он достает шёлковую ткань из коробки и обращается к ней. Гвердцители понемногу оживает. — Да, — голос чуть хрипит и она поджимает губы. — Вы выбрали под все мои костюмы? — Дима смеётся, пытаясь разбавить обстановку. — Это потрясающий подарок, Тамарочка! Я на каждом выступлении буду в них! Спасибо вам огромное! Мне очень-очень приятно! — Дима видит, как на нее действуют его слова. Она уже улыбается, а в глазах загорается огонек радости. И он продолжает: — Мне идёт? — прикладывает к себе шёлковую в замысловатый рисунок бабочку и ждёт ее реакции. Он надеется, что так певица точно оставит переживания и поддержит разговор. Осознает, что угадала с подарком. Но любому презенту от неё он был бы безмерно рад. — Да! — Тамара снова смеётся, и обстановка разряжается. Почти физически становится теплее и уютнее. И Дима, совсем осмелев, выдает: — Не хотите прогуляться? — Он только сейчас видит, что на часах пять с копейками утра, у них сегодня репетиция, а они даже не спали и нормально не ели. И он поймет абсурдность ситуации, услышав ее отказ, но его не звучит. — Хочу! — Тамара не знает, чем руководствуется сейчас. Но почему-то так хочется побыть в его компании, чувствовать бесконечное тепло и заботу, исходящие от него.