Охапка прикосновений

Дима в глубине души готовил себя к такой реакции Тамары, но полный раздрай всё равно завладел его головой и сердцем. Дима не знает, через какое время после ее побега он приходит в себя, выкарабкивается из черных мыслей, а в голове только одна фраза из их разговора: «Если ты уйдёшь … После того, как стала Солнцем… Я не знаю выдержу ли такое ещё раз…» И Тамара ушла. И Дима не выдержит. В гардеробе он не замечает её шубу и только у выхода из театра видит мелькающую черную макушку. «Дурочка. Заболеет же!» Дима срывается вниз по ступенькам и молча хватает её за руку, почти бегом доводя до автомобиля. Открывает дверь и психует, когда Тамара собирается обстучать обувь от снега. Готов её просто прибить. — Даже не вздумай, — Дима наклоняется и почти заталкивает её в машину, с силой захлопывая дверь. — Сколько ты стояла на морозе? — Он заводит машину и включает печку на полную мощность. Старается не смотреть на Тамару. И его так злит собственное сердце, которое не смотря на ее поступок, продолжает о ней заботиться. — Тамара! — Он повышает голос и шумно выдыхает. «Нельзя кричать на неё, она не виновата в твоём эгоизме и желании заполучить ее в качестве жены!» — Голос набатом звучит в голове, и Дима отвлекается на ее тихий шепот. — Я не знаю, — ледяными ладошками Тамара старается стереть с лица слёзы. Её бьёт дрожь то ли от холода, то ли от осознания, что Дима продолжает заботиться. Продолжает волноваться, хоть и у самого теперь вместо сердца выжженное пепелище. Дима смягчается моментально, видя ее слезы. Сердце удар пропустить уже не может. Нечем. — Ну, чего ты плачешь… — Диму самого сейчас бьёт дрожь от ее слез. Он не может их выдержать, если они от грусти. — Милая, — Дюжев вытаскивает из упаковки очередную сухую салфетку и позволяет себе стереть слезы с лица Тамары. А она только прикрывает глаза, ощущая его прикосновения. Дима наклоняется через подлокотник и приобнимает Тамару за плечо. Чувствует, как тот врезается в ребра, но ощущение моментально проходит, когда грузинка касается его груди правой ладошкой. Дима не может выдержать её нежности и прикасается поцелуем к её лбу, показывая высшее проявление любви. Гвердцители перестает всхлипывать, снова ощущая это обволакивающее спокойствие. И только сейчас понимает, что они успокаивают друг друга взаимно. Она его прикосновениями, он ее — поцелуями. — Разувайся, — Дима говорит спокойно, с присущей ему заботой, в которой так нуждается Тамара. Она лишь поднимает удивлённый взгляд и не понимает, чего он хочет. — Тамарочка, на улице зима, ты в одних туфлях и тоненьких колготках! Разувайся! — Дима терпеливо ждёт и отклоняет спинку своего сидения. Тамара снимает туфли и актер тут же требует: — Двигайся к краю сидения, — она беспрекословно двигается ближе к левому краю. — Клади ноги на меня! — Дима не просит, не предлагает, Дима требует, а Тамара только ошарашенно моргает и вертит головой в знак протеста. — Хорошо, — Дима наклоняется через центральный тоннель и хватает её правой рукой под коленки, — я помогу, — Тамара вскрикивает и сползает вбок, цепляется ноготками за кожаное сидение и двигается ближе к краю, стараясь одернуть задравшееся до колен платье. — Нам нужно собраться с мыслями. — Дима ощущает, как в машине становится теплее, но стопы у Тамары почти заледенели. И не будь она сейчас в такой растерянности, он бы непременно отчитал ее как маленькую девочку. — Я поторопился, но буду ждать ответа хоть всю жизнь. — Дима замолкает и опускает взгляд на её щиколотки. Осторожно массирует каждый пальчик тёплыми руками, замечая бордовый педикюр. Тамара молчит. Не может произнести ни слова. И ей, как минимум, нужна эта ночь, чтобы разобраться со своими чувствами. Ведь не может ей быть так больно за Диму, если она к нему ничего не чувствует. Ведь к нему невозможно ничего не чувствовать. Он ведь такой ласковый, такой заботливый и даже сейчас после её поступка не кричит за отказ, не уезжает, оставляя её одну, а сидит в машине и греет её, замерзшую на морозе. Он ведь такой… Тамара не может подобрать слово, оно всё крутится в голове, исходя из сердца, и когда Дима в очередной раз обвивает правой рукой её голени, грузинку вдруг озаряет: Родной. С первого дня знакомства. Такой близкий, теплый, успокаивающий, пиететный и трепетный. Приносящий одним своим присутствием уверенность, безопасность, надежность и веру в то, что истинные мужчины ещё остались. И один такой достался Тамаре. А она только сейчас начинает это осознавать. Но всё равно хочет подумать хотя бы ночь, наедине со своими мыслями, с маминым мнением, с Димиными поступками. Но решает для себя точно — отказывать ни за что не будет, просто согласия Диме ждать придётся долго.

***

Когда они подъезжают к её дому, Тамара надеется, что Дима поднимется вместе с ней. Надеется, что донесёт её на руках, а она сможет насладиться этими минутами рядом с ним в таком близком контакте. Надеется, что сможет посидеть с ним за чашечкой чая и тортом почти ночью в полумраке. Надеется, что Дима просто останется рядом на эту ночь. И на все последующие. Но этого не происходит. Дима, увидев, что лифт снова в рабочем состоянии, уходит от неё, так и не сказав ни слова. И только когда Тамара заходит в квартиру, разувается и снимает шубу, встречаясь взглядом с мамой, её мобильный телефон оживает. Звонит Дима. И грузинка почему-то так радуется, хочет, чтобы он передумал, чтобы сейчас поднялся. — Дай телефон маме, пожалуйста, — голос звучит так тихо и подавленно, что Тамара пугается. И после ещё одной просьбы покорно передает телефон маме. — Да? — Инна Владимировна застывает в недоумении. — Инна Владимировна, всё, что произошло, — лишь моя вина. И я готов нести ответственность за все последствия, которые… — Дима выдыхает. Он не выдержит никаких последствий, если что-то случится с Тамарой. — Упаси Господи, могут случиться с Тамарочкиным здоровьем. Пожалуйста, — Дима стесняется проявления своей заботы перед Инной Владимировной, но продолжает, — наберите Тамарочке таз с горячей водой, пусть погреет стопы. Она очень замёрзла. — Актер снова винит себя. — И только по моей вине. Простите, что так вышло. — Он опускает голову на руль. — И спасибо вам ещё раз за неё. Простите, что не уберёг! — Дима отключается моментально, не хочет сейчас ничего слышать. На душе так паршиво, что хочется выдрать её изнутри. Не хочется чувствовать груз вины и впервые бремя своей любви к Тамарочке. — Что он сказал? — Тамара нетерпеливо сжимает руки, смотря на маму. Инна Владимировна стоит в ступоре, стараясь уложить в голове всё сказанное Димой. Но бесконечная его забота по отношению к Тамуне помещается только в сердце. — Мамочка, почему ты плачешь? — Тамара пугается, забирая телефон из её рук, и прижимает маму к себе. — Он нашелся, — Инна Владимировна обнимает дочку и целует в щеку. Нашелся сам. Тот, кто ценит, заботится и любит.

***

Тамара говорит с мамой долго. С восхищением пересказывает всё произошедшее до мельчайших подробностей. Не скрывает и своих чувств, признается, что с Димой так спокойно, так хочется быть рядом и физически, и духовно. Признается, что тает от его заботы, ласки и что своей трепетностью он привязал её к себе. — Мам, он сделал мне предложение, — Тамара признается и чувствует чуть остывшую воду в тазу. Улыбается. Опять Дима постарался. Инна Владимировна не произносит ни слова. Она уже давно не может унять бурю восторга от поступков этого мужчины. И с осторожностью замечает, что материнское сердце только радуется такому исходу, а не противится. — Ты не ответила, — женщина утверждает. Не спрашивает. Знает ведь своего ребенка как облупленного. — Я испугалась до смерти, мамочка. — Тамара поднимает глаза на маму и снова начинает плакать. — Мы с ним ни разу не ходили на настоящее свидание, не знакомились с моими родными, с его друзьями и бабушкой. Не жили вместе, не узнали друг друга в быту. Мы до его предложения всегда были на «вы», мама! — Но Тамара понимает в глубине души, что быт устаканится, на свидания они всегда успеют сходить, а с родителями и без того познакомятся. — Мы даже ни разу не целовались, — Тамара смущается и прикрывает ладонями щеки, умоляя их не пылать так ярко. Инне Владимировне даже и думать не нужно, что близости между партнёрами не было и подавно. — Ты хочешь знать моё мнение о его предложении? — Инна Владимировна как всегда деликатна. Не хочет лезть советами, потому что сейчас готова в лучших грузинских традициях отдать Тамару Диме. В самые надёжные руки, которые она встречала. — Да, — Тамара знает, что три минуты, которые мама может быть объективна прошли давным-давно, но от этого её совет не теряет своей ценности. Он бесценен всегда. — Тамуня, — Инна Владимировна подсаживает к дочери ближе и кладет её голову себе на грудь, поглаживая по волосам. — Я видела Дмитрия всего один раз, но… — Женщина старается подобрать слова, чтобы объяснить дочери, насколько она уверена в его кандидатуре. — Ты и сама чувствуешь любовь, уверенность и трепет, которые от него исходят. Я вижу, что рядом с ним в твоей душе наступает полная гармония. Вижу, как он смотрит на тебя. И вижу не по словам, а по поступкам, как любит. Это самое главное. Дима очень хорошо воспитан и меня не может не подкупать, что предложение руки и сердца он делает почти во всех грузинских традициях! — Инна Владимировна смеётся, но умалчивает о трагичных моментах в жизни Димы. — Я всегда хотела для тебя человека, который сможет оценить, насколько ты талантлива, ранима и особенна. — Инна Владимировна замолкает. Эти слова рвутся наружу, ей не приходится их говорить с трудом или с сомнением. Они исходят из сердца. — И он нашелся! Это Дмитрий! — Она смотрит на реакцию Тамары, но её нет, хотя внутри грузинка и соглашается с каждым маминым словом. — К тому же, — она загадочно улыбается и берет лицо дочери в ладони, — я думаю, Бог послал нам знак! — Тамара недоумевающе смотрит на маму. — Дима застрял в лифте! А мы уже с тобой лет десять этим оправдываем ожидание твоего возлюбленного. — Инна Владимировна смеётся и берет полотенце с дивана. — Ничего не отвечай. Иди подумай об этом у себя. Осознание сначала будет в мелочах, а потом накроет тебя целиком, свалится как снег на голову. — Она подаёт полотенце дочери и уходит на кухню. Уже сейчас знает, что Тамара признается себе в чувствах к Диме. Но так давить на дочку не решается. — Тамусь, — Инна Владимировна окликает её почти в дверях. — Любовь — это сумма трёх влечений. Влечение ума порождает уважение, влечение сердец — дружбу, влечение тел — страсть. И только вместе они есть любовь. — Инна Владимировна смотрит, как Тамара застывает на пороге, знает, что помогла дочери, но в голове у неё сейчас полный кавардак.

***

Тамара не может успокоить мысли в голове. Думает вперемешку с грузинского на русский, затем наоборот. И, кажется, даже голова начинает болеть. Она сидит на кровати, поджав теплые стопы под себя, и обнимает руками его подарок. Смотрит на расставленные по всей комнате букеты. Его подарок. И задумывается над мамиными словами. Уважение. Тамара с первого дня знала, что в Диме присутствует уважение к ней как к женщине. И все моменты проявленного к ней пиетета сейчас пролетают перед глазами. И врезается особенно его поведение в машине. Он принимает её поступок, понимает её поведение, соглашается с ее решением. Везёт домой. А что она сама? А Тамара уважает Диму за всё. За то, как он ведёт себя рядом с ней, как принимает её отстранённость и ждёт. Выполняет все свои обещания. Держит данное слово. И Дима сам по себе заслуживает её уважения. Это она точно понимает сейчас. Дружба. Тамара сразу начинает с себя. Роется в памяти, как в шкафу, и находит. Их встреча на перроне. Их лепка снеговика и дурачество. Их разговор у него дома. И неиссякаемое её желание поддержать Диму. Показать ему, что он не один, доказать, что она всегда будет рядом с ним. Будет для него плечом, к которому Дима будет прикасаться, на которое будет склонять голову и получать силы, понимание и уважение к его судьбе. Вот только сейчас она не с ним. Только сейчас оставила его. Но Тамара знает, что Дима поймет. Знает, что как бы тяжело ни было, он будет уважать её решение. Ей просто нужно упустить один момент, чтобы быть уверенной, что такой он будет единственный, и что во все остальные она будет рядом. Всегда. Страсть. Тамара не может отрицать, не может бороться с природой. Она ведь ещё при первой встрече призналась себе, что Дима красивый. Да, так про мужчину не принято говорить, но Дюжев действительно выделялся среди остальных. Высокий, всегда с гордо поднятой головой, возможно, от осознания, что Тамара досталась в партнёрши именно ему. Сильный, мускулистый. Грузинка краснеет, вспоминая Димины мощные руки, подхватывающие ее тогда на перроне и несущие совсем недавно с девятого этажа. Одетый всегда с иголочки, под стать ей, и вызывающий у Тамары желание. Она точно помнит, когда первый раз захотелось быть с ним ближе физически. В тот раз, когда он поднял ее на руки с повязкой на глазах. И почему-то только сейчас Тамара понимает, что ей хотелось бы, чтобы так он нес её не на персональный концерт, а на свадебное ложе. Тамара снова краснеет, когда фантазия оживает. Представляет себя на его белом постельном белье. Представляет Диму сверху с глазами, темными от страсти, от желания её. С восхищённым взглядом, стремящимся объять ее всю и сразу, рассмотреть каждый участок тела. Представляет себя, млеющую от его мужских движений, от рук, что сжимали бы её тело в порыве бесконечного желания. В голове вдруг будто включается тумблер. «Все три есть». «Люблю!» Тамара срывается с постели, понимая, что любовь впервые поддалась анализу. И вдруг становится ясно, почему все говорили про спокойствие, надежность и отсутствие бабочек в животе, когда рядом тот самый человек. Когда комфортно делать с ним всё, что угодно. Тамара понимает. И ее, наконец, настигает эта зрелая, спелая, вечная любовь. Наверное, она вместе с Димой застряла в лифте. В голове все также мелькают их совместные моменты, и Тамара вызывает такси. Видит улыбку мамы, которая со спокойной душой идёт спать, зная, что Тамара рядом с Димой в безопасности. Просит только отправить смс, как она доберется до него, провожает принявшую чувства дочь за дверь и знает, что Тамара навряд ли вернется к утру.

***

Дима приезжает домой, паркуясь как придется. Его уже в дороге накрывает волна ярости. Нет, не из-за действий Тамары. Из-за своего дурацкого характера, идиотского поступка и эгоистичного поведения. Он не может не злиться на себя. Захлопывает входную дверь, как тогда в Останкино, из последних сил спокойно вешает пальто и выкладывает на тумбу бархатную коробочку. Тамара не выходит из головы, хоть ее образ и тушит его пожар агрессии внутри, но она далеко. Она не может остановить Диму. Он скидывает пиджак на пол, срывает бабочку, потому что уже тяжело дышать, расстёгивает камербанд, но вешает аккуратно. Он не поступит так низко с её подарком. Диме жарко и со лба течет пот. Ему жутко хочется пить. На кухне снова её образ в тот вечер, когда они говорят по душам. Будто снова он помогает ей достать чашки, впервые входя так близко в ее пространство. Будто она сейчас выйдет из спальни и спросит, почему он так разъярен. Будто успокоит одним только прикосновением к плечу. Но Тамары здесь нет, и Димину ярость остановить некому. Под руку попадается стеклянный графин, мгновенно оказывающийся на полу. Дальше, кажется, Дима переворачивает стол, с которого летят на пол фрукты. — Идиот! — Дима не сдерживается. Даёт волю эмоциям и бесконечно корит себя. Совершил такой поступок и даже не подумал о её чувствах. С чего вообще решил, что она хоть что-то к нему чувствует? А пара признаний в спокойствии рядом с ним… Это не любовь. И встреча тогда на перроне. И лепка снеговика, и вальс, и завтрак, и благодарность. И бесконечные откровения между ними тоже. Чувство вины хлещет словно пощёчина, он почти отчаянно осознает, что не сдержал обещание, данное тогда самому себе. «Не пугать настойчивостью». Дима взрывается снова. В этот раз на журнальный столик у дивана, разбивая его вдребезги. Тот самый, где Тамара рассматривала его детские фотографии. Где плакала и поддерживала. Но Тамары сейчас здесь нет. И поддержать она его не может. Последней каплей становится ванная. На полу лежит лепесток гвоздики. От букета, подаренного ей тогда впопыхах. И он помнит, как стеснительно Тамара тогда предложила положить его в раковину. Как испугалась, что сказала глупость. И как засмущалась, когда он предложил ей похозяйничать на кухне. Но Тамары сейчас здесь нет. Дима смотрит на себя в зеркало, громко дышит, опираясь руками на края раковины. Рубашка расстёгнута наполовину и почему-то на вороте кровь. Актер не знает, откуда она, но его это сейчас не заботит совершенно. Ярость снова накрывает с головой, когда в очередной раз ему в отражении видится Тамара. — Хватит мерещиться мне! — Дима с размаху ударяет кулаком в зеркало и оно разбивается моментально. Осколки падают в раковину, на пол и, отскакивая, вонзаются Диме в тело. — Ты не здесь! — Он снова кричит низким то ли от боли, то ли от злости голосом. — Ты не можешь сейчас меня успокоить! — Дима закрывает глаза, стараясь хоть так избавиться от образа Тамары. Кажется, он видел её в сегодняшнем красном платье. Садится на край ванны и пинает ногой сушилку. Та с грохотом падает на осколки стекла, и Дима только сейчас замечает, что руки у него в крови, рубашка изрезана осколками, и на некогда белой ткани проступают кровавые следы. — Я здесь, — голос Тамары звучит совсем близко, но едва слышно. — И я успокою! — Дима поднимает затуманенный взгляд. Перед ним сейчас действительно стоит Тамара в своем красном платье, встревоженно вдыхает воздух и поправляет на пальце кольцо. На безымянном пальце. Его кольцо. — Я сошел с ума, — Дима пытается прийти в себя, взъерошивает волосы, подскакивает с борта ванны и открывает холодную воду. — Вот до чего меня довела любовь к тебе, — Дима нервно смеётся. Не верит, что она действительно сейчас стоит позади. Не верит, что приехала. Не верит, что смогла быть с ним после того, как он сотворил такую глупость. Не верит, что согласилась на эту глупость, потому что… Потому что на её безымянном пальце Дима точно видел кольцо. Своё, предназначенное для неё. Дима выключает воду и будто в замедленной съёмке поворачивается к Тамаре. Она стоит на месте, прикусывая нижнюю губу и смотря на Диму снизу вверх. Как всегда. — Ты здесь, — Дима бы рад отшатнуться назад, но не позволяет ванна. — Я здесь, — Тамара берет полотенце с крючка, стараясь не поддаваться ужасу при виде Димы в крови, хотя руки потряхивает и хочется плакать от осознания, что Дима испытал. — И я никуда не уйду. — Тамара привстает на носочки и аккуратно вытирает актеру лицо. — Давай всё по порядку обсудим, хорошо? — Она прижимает полотенце к себе, стараясь собрать мысли воедино, но ничего не получается. Хочется на него накричать за то, что покалечил себя, хочется заплакать по той же причине, хочется поцеловать и хочется объясниться в своих чувствах. Вернее, принять их перед ним и признаться ему. — Мне нужна хотя бы минута, чтобы успокоиться. — Дима знает, что сделать это сможет только в её объятиях, только если она коснется его, положит голову ему на грудь и прижмется посильнее, но просить её об этом он не смеет. Он ведь напугал её до смерти своей настойчивостью, затем агрессией, потом своим видом и, в конце концов, испортит ей платье. — Иди сюда, — Тамара притягивает его за шею, надеясь не причинить боли. Улыбается, когда он мгновенно расслабляется и улыбается ей в ответ. — Я испорчу тебе платье, — Дима всё же склоняет голову, но прижать Тамару к себе не решает. — Ты сейчас испортишь момент, — Тамара сама осторожно прижимается к нему, стараясь не расплакаться от того, насколько Диме больно. И умиротворенно прикрывает глаза, когда актер, наконец, обнимает её, крепче прижимая к себе за талию. — Я люблю тебя, — Дима вдыхает запах её волос, чувствует гармонию, завладевающую его телом, ощущает дыхание Тамары и тепло от прислоненной её головы. Эту гармонию ему приносит Тамара. — И я тоже тебя люблю, родной! — Тамара буквально ощущает, как неритмично бьётся сердце у Димы, снова приобретая способность пропускать удары. Она знает, что он ошарашен и сражён её обращением, её признанием, но нарушить череду этих откровений не посмеет. Тамара лишь крепче прижимает ладони к его пояснице и вдыхает оставшийся запах его одеколона. Дима приносит ей гармонию в ответ. — Нам нужно в травмпункт, — Тамара отходит от него на шаг, осматривая рубашку в крови, и чувствует, как страх снова пробирается под одежду в отсутствии Диминых объятий. — У тебя что-то болит? — Дима напрягается моментально, осматривая её с ног до головы. Тамара пораженно поднимает брови и хочет его стукнуть. Даже сейчас заботится о ней. — А у тебя? — Тамара вопросительно впивается взглядом в Диму, а тот, наконец, понимает, что она имела в виду. — Понял, — Дима сдается, поднимая руки. — Но рядом с тобой меня ничего не беспокоит! — Он снова улыбается как дурак и смотрит на разруху, творящуюся у неё за спиной. Не квартира. Свалка. — Дим, давай хотя бы обработаем тебе царапины! — Тамара просит таким умоляющим голосом и так смотрит, что Дима не в силах отказать. — Всё, что ты только захочешь! — Диме уже не терпится узнать, как долго она видела проявление его агрессии, как решилась приехать и как приняла его любовь и осознала свою. Но он терпеливо молчит, пока Тамара достает перекись, терпеливо молчит, когда ведёт его в спальню и терпеливо молчит, когда просит сесть на край кровати поближе к прикроватному светильнику. — Давай, я помогу, — Тамара оставляет на тумбочке бутылек с ватой и тянется к пуговицам на его рубашке. Дима реагирует моментально, сжимая челюсти, когда Тамарины руки оказываются у его брюк, чтобы выправить рубашку. Расстёгивают оставшиеся пуговицы, тянутся к запанкам. — Можно мне? — Тамара не продолжает фразу, в неярком свете указывая взглядом на Димины колени. Дима старается держаться, хотя уже и с трудом. Без слов позволяет ей встать между своими ногами и почти соприкоснуться грудью с его лицом. Такое Дима точно не выдержит. Тамара касается его едва ощутимо, стараясь не причинить боли. Помогает снять рубашку сначала с левой руки, затем с правой. Осторожно откладывает ее, чтобы не стряхнуть осколки на ковер и постель. — Прости, — Дима без разрешения притягивает Тамару к себе, когда она снова оказывается между его колен. Сжимает бедра, блуждает руками по ее ягодицам, спине, лопаткам и, оставляя руки на талии, поднимает взгляд, чувствуя у подбородка движения ее груди. — Я тебя напугал, поторопился и даже не убедился в твоих чувствах. Повел себя как дикарь. — Дима прикрывает глаза, когда чувствует, как Тамара расслабляется от его движений и обхватывает руками его шею, прижимая к себе поближе. И Дима задыхается от того, как часто дышит Тамара, от того, как сильно ему хочется ощутить эти движения без мешающего платья. — Я обещал оказывать только знаки внимания, не быть настойчивым, но не сдержался. — Дима прислоняется теменем к ее груди и опускает взгляд вниз. Опять на бордовый педикюр. — Я не могу осознать до конца всё, что ты почувствовала, но обещаю ждать столько, сколько потребуется. — Дима чувствует, как Тамара гладит его по спине прохладными руками, и замолкает. Ждёт ответа. — Да, я испугалась твоего поступка. — Тамара признает робко и тихо. — Мне понадобилось время, чтобы всё осознать и… — Певица снова начинает переживать, переходя в голове с русского на грузинский. — Маме ты понравился очень, — она выдыхает не в силах выразить всё, что рвется наружу, не давая сформулировать мысли. — Все случилось так быстро, что… — Тамара кладет подбородок ему на затылок, и в голове всё будто раскладывается по полочкам. — Она помогла мне разобраться в своих чувствах. Мне было страшно признаться самой себе, что я влюбилась в тебя так быстро. Что так быстро сложились все три влечения. И сердца, и ума, и тела… — Тамара напрягается, осознавая, как легко слетает с губ признание. — Но я понимала, что с тобой всегда так безмятежно, так спокойно, что твои проявления заботы, любви и трепетности откликаются в моем сердце. Что мне хочется в ответ постоянно поддерживать тебя, заботиться о тебе, успокаивать и слушать, если что-то пойдет не так. Хочется любить тебя, Дим! — Тамара едва сдерживает слезы, когда Дима отстраняется и смотрит на неё. Теплым взглядом добрых глаз. — Но я хочу сразу кое-что оговорить, — Гвердцители отходит на шаг назад и касается пальцем кольца. — Я никогда не откажу тебе в твоём предложении, но согласия, пожалуйста, подожди! Я не могу так сразу, — Тамара знает, что он поймет. И это осознание с самого первого дня стойко живёт в их головах. Они всегда знают, что поймут друг друга. Знают, что какой бы формулировка ни была странной и многозначной, до партнёра дойдет именно та мысль, которая была отдана. Знает, что безмолвное согласие уже дано и кольцо тому доказательство. — Мы с тобой ещё не видели друг друга в быту, ещё не знакомились с окружением, ещё не были близки. — Тамара вновь смущается, чувствует, как краснеют щеки в тон платья, но признается Диме открыто. — Я тебя понял, Тамара, — Дима вдруг становится серьезным, выпрямляя спину, и, похоже, собираясь ей что-то объяснить. — И я прошу меня простить, что сделал всё не в твоих традициях. Я знаю, что у вас принято отдавать предпочтение женихам с большой семьёй, но… — Дима замолкает. Язык не поворачивается сказать, что его семьи нет. — Выбор был бы не в мою пользу. — Он горько усмехается и опускает взгляд. — И здесь признаю, струсил. Что бы я сказал твоим родителям? Что они не могут обо мне и моей семье ничего узнать, потому что они все умерли? Я бы только отпугнул. — Дима нервничает, снова заводясь от осознания, как сложно признаваться в таком. — Родной, — грузинка уже не сдерживает слез. Ей нестерпимо больно слышать, как жестоко обошлась с Димой судьба, лишив всех сразу. — Ты бы никого не отпугнул, никогда! Спасибо, что уважаешь мои традиции! — Тамара касается его лица холодными ладонями, прося посмотреть на неё. — Но если позволишь, то я стану твоей семьёй. — Она знает, что он позволит, знает, что он хочет этого больше всего. Знает, что это обращение к нему для него превыше всего. — Тамарочка, — Дима едва может поверить своим ушам. Но глазам в этот раз верит без укоризны. Они выдают все её чувства, всю её боль за него и всё желание быть с ним всегда. Дима не выдерживает больше этого напряжения между ними, и касается правой рукой её щеки, аккуратно стирая слезу. — Люблю тебя, — шепчет едва различимо между шумом их дыхания и, наконец, касается своими губами её. Чуть соленых от слёз, мягких, приоткрытых и таких родных. Тамара не противится, только вдыхает носом побольше воздуха и касается ладонями Диминых щек, садясь на колени. Они понимают друг друга без слов. Сминают поначалу в нежном поцелуе губы друг друга, и Дима не может насладиться этим ощущением. Этими движениями языков, этим жаром, исходящим от них, этой податливостью её тела к нему. И этих тихих стонов от нехватки воздуха. Дима отстраняется первым, давая Тамаре возможность отдышаться. И она смущается его немного наглой улыбки и задорного взгляда, опускает глаза вниз, ощущая, как щеки покрываются румянцем, и смотря на кубики пресса у Димы. Влечение тела в ней просыпается моментально. Но покоя не дают не обработанные раны. — Хорошо, я не буду тебя смущать, — Дима понимает всё без слов, но скрыть улыбку не в силах. Только ловит ее вдох и снова целует: жарко, пылко, эмоционально, наконец, давая чувствам выйти наружу. Млеет от того, как Тамара целуется. Как прижимается к нему осторожно, боясь навредить. Как льнет всем телом и сжимает короткие волосы на его темени и затылке. Как непроизвольно двигается бёдрами, когда он опускает руки ниже её талии, и едва слышно стонет. — Надо, — Тамара отстраняется, накрывая его губы ладонью, пытается отдышаться, жадно и громко ловит воздух ртом, — надо обработать царапины, — она вся покрасневшая, возбуждённая сидит сейчас на его коленях не в силах оторваться от прикосновения его губ, его рук, его тела. — Надо, — Дима смеётся, целуя внутреннюю сторону ее руки, и деликатно отстраняет. Снова целует в губы, не находя протеста, и улыбается сквозь поцелуй. Она не может сдержаться. Также, как он. — Дима, — Тамара смеётся, снова смущаясь и опуская голову, позволяя волосам прикрыть покрасневшее лицо. — Я уже серьезно! — Она хмурит брови и упирается в его плечи, вставая на ноги. — Хорошо, я услышал! — Дима старается отвлечься от этих ощущений, от горячих губ, от её бедер на его, от ее груди на его, от её рук на нем. От всего. Не получается абсолютно ничего. У Тамары дрожат руки. Дима замечает это моментально, но тень сомнения проскальзывает в голове. — У тебя дрожат руки, — Дима подмечает тихо, надеясь, что это не будет звучать упрёком или замечанием. — Это от страха или от волнения? — Дима хмурит брови и смотрит на лицо Тамары. Она сосредоточенно касается влажной ваткой его царапин, переходя от одной к другой. Но понимание причины окатывает его будто ледяной водой, когда она отворачивается от него, густо краснея и откладывая окрасившийся в бледно-красный кусок ваты, меняя на новый. Это от возбуждения. И теперь Дюжев не может не заметить очевидного. Постоянно смотрящие вниз глаза Тамары, расширенные зрачки, учащенное дыхание и иногда поддающиеся вперёд бедра. Актер с трудом подавляет стон блаженства. Она его хочет. Её тело выдает с головой. Тамара присаживается на корточки между его ног, чтобы было удобнее обработать раны у края прямой мышцы живота. Замечает, как напрягаются мышцы одна за другой, замечает, как напрягается и сам Дима не в силах скрыть реакцию тела на её такую откровенную позу. Тамара чувствует внутренней стороной предплечья правой руки его желание, но тактично молчит. Старается обработать оставшиеся царапины быстрее, чтобы не искушать судьбу. Касается холодными кончиками пальцев одного из его кубиков пресса, и Дима вздрагивает. — Я не нарочно, — Тамара моментально одергивает руки, прижимая их к шее. Боится, что сделала больно. — Прости, — она не решается снова прикоснуться к нему, но ноги уже начинают затекать от неудобного положения. — Тамарочка, — Дима моментально приходит в себя, увлеченный ее действиями, — у тебя просто прохладные ладони, ничего страшного, слышишь? — Он наклоняется к ней поближе, придерживая левой рукой за лопатки. — Мне не было больно! — Дима понимает мгновенно из-за чего она переживает. Видит на дне зелёных глаз разливающееся спокойствие и тянется к её правой руке, держащей вату. — Закончи, пожалуйста, — Тамара встаёт и осторожно садится на правое Димино колено, украдкой смотря на его реакцию. — А потом мы будем отогревать твои ладошки, потому что душу от льда ко мне я уже отогрел! — Дима шепчет ей на ухо, щекоча кожу своим дыханием. Улыбается, когда Тамара поднимает плечи, стараясь избавиться от мурашек. Снова смущается и краснеет. Он разгадал. — Кажется, всё, — Тамара внимательным взглядом оглядывает его торс, плечи и шею, не замечая оставшихся без обработки царапин. И с облегчением подмечает, что впившегося стекла не было. — Спасибо огромное, — Дима выхватывает из её рук бутылек и вату, откидывая куда-то на кровать. Тамара даже не успевает заикнуться о лейкопластырях, как снова оказывается на его коленях, прижатая руками к его телу. — Как будем греть ладони? — Диму теперь ничего не сдерживает. Хочется говорить ей, как он ее любит, как желает, как мечтает целовать бесконечно долго, как хочет разглядывать каждый участок тела. — Предлагаю поцелуи, — Дима придерживает левой рукой её за талию, а правой в охапку сгребает две ладони, целуя поочередно внутреннюю сторону каждой. — Мы не обсудили быт! — Тамара подмечает из последних сил, стараясь остановить Диму от таких проявлений любви. От предстоящей близости, которой она вдруг боится. — Вдруг я не буду тебе готовить? — Тамара вопросительно выгибает бровь, и Дима, наконец, отвлекается от согревания её ладоней. — Какой ужас, тогда я умру с голоду! — Они знают, что Дима шутит. Знают, что он и сам в состоянии готовить, знают, что, на самом деле, баловать их едой будет Инна Владимировна. Знают, что будут поочередно баловать друг друга. — Какие дальше вопросы беспокоят мою царицу? — Дима улыбается, видя ее смущение, и целует в шею. Прижимает Тамару уже двумя руками ближе к себе. Ощущает, как она с трудом глотает слюну, блуждает руками по его спине и продолжает: — А если я буду забирать у тебя одеяло и сталкивать с кровати? — Тамаре в новинку такое лёгкое общение. Такие ребяческие вопросы, но ей так нравится, как на них реагирует Дима, что она не может остановиться. — Тогда у нас будет два одеяла и кровать в ширину комнаты, чтобы тебе некуда было меня столкнуть! — Дима смеётся её вопросу и радуется как мальчишка от того, что Тамара уже представляет их совместную жизнь. — А если я часами сижу в ванной? — Тамара признает, что ей нравится, что Дима примет всё, что угодно. И знает, что говорит так осознанно, а не из-за накатывающей страсти. — Ну, тогда я буду вынужден сделать прозрачную перегородку между ванной и спальней, чтобы наблюдать за тобой! — Звучит пошло, но Тамара только осознает, что её это заводит. — Будут ещё вопросы или я сбил тебя с толку этим ответом? — Дима ухмыляется, замечая на шее грузинки уже пару засосов. Кажется, он жутко отвлёк ее своими разговорами. — Я сбил, — он довольно поднимает глаза, замечая, как Тамара смущается и прикусывает нижнюю губу. — Ну, у тебя есть время их придумать, — Дима поддевает руками край ее платья и тянет вверх, оголяя сначала колени, затем бёдра, и Тамара моментально напрягается: — Дима… — Тамаре не нужно продолжать фразу. Дюжеву хватает одной интонации сомнения и неуверенности, чтобы прекратить блуждать руками по ее телу, опустить платье и выслушать. — Я не хочу…