Охапка прикосновений

Дима старается уснуть, лёжа сейчас рядом с ней. Улыбается как идиот, когда Тамара тихонько сопит в районе его шеи и прижимается теснее, располагая левую руку на его груди. Время для него останавливается, он не может наглядеться, насмотреться, насладиться ею и этим моментом. Улыбается и когда вспоминает, как они ложились. — Я освободил ванную, положил полотенце, всё с пакета достал, — Дима тихонько стучится в спальню, находя Тамару, сидящей на кровати. — Ты жалеешь? — Он присаживается перед ней на колени и кладет руки на её, стараясь заглянуть в глаза. — Нет, Димочка, ты что?! — Тамара мгновенно приходит в себя, касаясь правой ладонью его щеки. — Просто задумалась! — Грузинка коротко целует его в губы и борется со стеснением. — Мне нужна сменная одежда… — Гвердцители снова опускает глаза вниз, смущаясь такой просьбы. Она знает, что он всё сделает, знает, что решит проблему, и ей так по-женски хочется за этим понаблюдать. — Сейчас всё решу в секунду. — Дима целует тыльную сторону её ладошек и поднимается на ноги, оставляя груз ложного и беспочвенного сожаления на полу. Они оба не жалеют, и это главное. — Женской ночнушки у меня естественно нет, — Дима надеется, что она оценит его намек на актерскую игру женщины в спектакле и роется на полке. — Могу предложить футболку подлиннее, потому что в моих шортах ты утонешь! — Он посмеивается и достает черную футболку. — Если не подойдёт, то вся моя одежда в твоём распоряжении! — Актер протягивает ей её и расплывается в довольной улыбке. Она останется на ночь с ним. Останется с ним на всю жизнь. И Диме остаётся только не задушить её сегодня ночью в объятиях. И во все последующие. — Тебе набрать ванну? — Дима снова улыбается, когда Тамара накидывает его футболку на плечо и собирается выйти из гардеробной. — Чтобы завтра не болели мышцы, — он не может сдержаться. Подходит к Тамаре вплотную и обнимает, в который раз не спрашивая разрешение. Ему нужно знать, что с ней всё в порядке. Ему нужно знать, что у них всё будет в порядке. — Нет-нет, Дим, спасибо, — напряжение у Тамары спадает мгновенно, как только она ощущает поцелуй в районе виска. Прижимается к Диме сильнее и дарит ему уверенность, что у них всё хорошо, своими прикосновениями. — Я очень тебя люблю, хочу, чтобы ты об этом знала, ладно? И я сделаю всё, чтобы у нас всё было хорошо! — Дима стискивает певицу в объятиях ещё сильнее, вдыхая полюбившийся её аромат. — Я тебе верю, родной, и люблю тебя в ответ! — Тамара старается сдержать накатывающие слезы от его нежности, трепетности и не прекратившейся заботы. И то, как он раз за разом доказывает, что будет только с ней, будет только для неё и ради неё, подталкивает Тамару быстрее идти под венец. — Всё, я ушла! — Она поднимается на носочки, опирается на его крепкие ладони и быстро целует в губы, скрывается за дверью спальни, оставляя Диму одного. Он не может нарадоваться и едва сдерживает себя в порыве прыгать на кровати подобно ребенку. Его будущая супруга — Тамара Гвердцители. Здесь нужно сойти с ума. Тамара тоже не может скрыть улыбку, пока принимает ванну, пока чистит зубы и пока примеряет его футболку. Она пахнет им. Родным Димой, окутывает её его заботой, его решимостью и защитой. И грузинке не хватает только объятий актера для полноты картины. — Почему ты не спишь? — Тамара на цыпочках пробирается к кровати, стараясь не шуметь, но замечая включенную лампу на прикроватной тумбочке, останавливается. — Хотелось дождаться тебя, пожелать умиротворенного сна, — Дима пожимает плечами и взбивает ей подушку. — Я не знал, как тебе больше нравится. Решил, что на прохладном спать приятнее. — Он откидывает край одеяла, приглашая к себе в кровать, и снова посмеивается, когда Тамара совсем по-детски забирается в неё. — А ты любишь спать с правой стороны? — Она натягивает одеяло до груди и кладет руки сверху. Хочет расспросить обо всём, но заботливо взбитая подушка окутывает дымкой сна. Ещё одно проявление Диминой заботы в копилку. — А мне без разницы, ты же всё равно обещала столкнуть! — Дюжев смеётся и перекатывается на левый бок, подпирая рукой голову и внимательно разглядывая грузинку без макияжа. Она прекрасна. Как впрочем и всегда. Тамара смеётся в ответ и смущённо отводит взгляд. Не может подавить в себе порыв обнять его и не хочет. — Я надеюсь, что тебе завтра никуда не надо, — Тамара поднимает глаза на актера, делая самое невинное лицо. И даже если бы у Димы на завтра была назначена встреча с создателем Оскара, он бы не пришел, и даже не предупредил бы об этом. — Завтра только отвезти тебя домой, всё обсудить с твоей мамой и, наконец, нормально познакомиться! — Дима замечает, что Тамара облегчённо выдыхает. Он знает, что она думала об этом. Знает, что хотела этого. И понимает, что угадал, когда чувствует поцелуй в уголок губ и тихое «спасибо», затем просьбу лечь и выключить свет, а потом прижимающееся ближе и теснее тело Тамары. И он не может сдержать порыва нежности, когда она так беззащитно прижимается к нему, стараясь найти поддержку и опору, уверенность в их совместном будущем. А искать и не надо. Они всегда рядом. Всегда с Димой и Тамарой. — Доброй ночи, родной, — Тамара моментально сдается плену сна, окутанная ароматом Димы, его присутствием и гармонией, которую он приносит. Успевает только посмеяться, когда он потирает шею в ответ на её щекочущее дыхание, но Дима не жалуется. Только склоняет голову ближе к её и обнимает левой рукой, крепче прижимая к себе. Желает хороших снов и потихоньку проваливается в дремоту, окутанный ароматом Тамары, её присутствием и гармонией, которую она приносит ему в ответ.

***

Тамара просыпается первой, замечая на часах половину двенадцатого утра. Для неё почти привычно. Дима всё также спит, почесывая во сне щеку, на которой оказываются ее разметавшиеся волосы. Грузинка тихонько посмеивается, украдкой наблюдая за актером. Он также как и вчера приобнимает ее за левое плечо и умиротворенно отдается плену сна дальше. Тамара не знает, сколько наблюдает за ним, сколько светится счастьем, вспоминая все их моменты, сколько улыбается, вспоминая свой вопрос о готовке. Она будет готовить. И начнет прямо сейчас, надеясь не нарушить Димин сон. Тихонько выбирается из постели и, прикрывая дверь, идёт в ванную. Не хватает зеркала, чтобы рассмотреть все отметины на теле, от которых она краснеет, вспоминая вчерашнюю ночь. О ней напоминают только пунцовые щеки, приятно побаливающие мышцы и засосы на теле. Ну и конечно Дима, который расплывется в довольной улыбке, смотря на Тамару и не забывая ни единого момента вчерашней близости. Дима просыпается почти следом. Чувствует, что больше нет дарящей тепло Тамары, нет окутывающего спокойствия. Он старается отбросить взявшиеся из ниоткуда плохие мысли, что она может уйти, может передумать, может пожалеть и от всего отказаться. Отказаться от них. Поднимается с кровати, даже не удосуживаясь её заправить. Ему нужно знать. Знать, что она осталась. И Тамара осталась. Дима наблюдает за ней украдкой, притаившись в коридоре из спальни в гостиную. Да, далеко, да, он не может сейчас подойти и стиснуть её в объятиях, прижаться сзади и вдохнуть такой родной аромат. Он знает, что она продумывает в голове разговор с мамой, знает, что старается уложить по полочкам все мысли. И теперь точно уверен, что его сомнения оказались беспочвенными, поэтому тихонько уходит в спальню, не мешая будущей супруге готовить оладьи и лёжа на кровати, улыбается как сумасшедший, вспоминая их близость. Вспоминая такую раскрепощенную, страстную, желанную Тамару. Её хочется снова. Хотя хочется ему всегда, но сейчас с новой силой. Хочется рассмотреть каждый участок ее тела, каждый поцеловать, каждый вдохнуть и задохнуться от нежности, страсти, любви и всех его чувств к этой женщине. Дима отвлекается лишь тогда, когда Тамара заходит в спальню, открывая дверь левой рукой и осторожно перехватывая поднос. Завтрак в постель. Завтрак в постель от Тамары Гвердцители. Завтрак в постель от будущей его супруги. Дима скоро уедет в психушку. Тамара ставит поднос на кресло и подходит к краю кровати, где уже сидит Дима. Она не успела, но это не волнует. У неё ещё будет тысяча таких попыток. — А кто-то говорил, что не будет готовить завтраки, — Дима смеётся и обнимает её за талию, с удовольствием наблюдая, как поднимается вверх его футболка на ней. — А я и не буду, это разовая акция, — Тамара щелкает его по носу. Заливисто смеётся и понимает, что акция эта будет при любой возможности. — Ну, тогда я просто обязан начать с десерта, — он толкает Тамару на кровать и смеётся от её такого раскрепощённого вида. Теперь может рассмотреть каждый сантиметр ее кожи в дневном свете. — Ну, Дима, — Тамара не перестает смеяться и непроизвольно скрещивает ноги на его пояснице. Задравшаяся футболка оголяет бедра и участок живота. — Всё остынет! — Тамара протестует не всерьёз. Просто ради приличия. Просто для вида. Просто, чтобы подразнить. Дима отвлекается от поцелуев её шеи и, упираясь руками по бокам от Тамариной головы, задаёт вопрос: — Ты действительно посчитаешь мой поступок за неуважение или делаешь замечание ради приличия? — Дюжев мгновенно становится серьезным, вглядываясь в зелёные глаза напротив. Тамара только прикусывает губу и притягивает его к себе ближе за шею. Она ради приличия. — Я знаю, что сейчас смущу тебя. — Дима забирается руками под футболку, охватывая её талию руками и жадно стискивая нежную кожу. — Но я очень хочу посмотреть на тебя. — Он внимательно смотрит на Тамару, он знает, что она постесняется его взгляда, знает, что смутится и порозовеет от застенчивости. Но он сделать ничего не может. Хочет до остановки сердца. Хочет до головокружения. — Хорошо, — Тамара совсем неуверенно ставит стопы по бокам от Димы и поднимает руки вверх. Она знает, что он будет смотреть долго, внимательно, восхищённо и говорить ей охапку комплиментов. — Только знай, что если я замолчу надолго, то потерял дар речи от твоей красоты! И если вдруг почувствуешь себя некомфортно, говори сразу! — Дима помогает Тамаре снять футболку и старается сразу не впиваться в её обнаженное тело взглядом. Но ничего не получается, когда она поправляет запутавшиеся волосы на шее и сжимает коленками его тело в районе ребер. Она сводит с ума. — Черт… — Дима протяжно рычит. В темноте вчерашней ночи ему приходилось только касаться, только ощущать Тамарино тело под своими руками, видеть только очертания, но сейчас свои глаза он готов был благодарить вечно за то, что дают ему возможность смотреть. — Ты неповторима, — Дима опускается ближе к Тамариной шее, стараясь так сильно не смущать ее с первой секунды, потому что она уже краснеет и прикрывает ладошками лицо. Вдыхает её аромат. Не яркий запах духов, которыми она дурманит его голову, а её запах, такой родной, такой сладкий с нотками утренней выпечки. Хочется её покусать. Хочется её зацеловать. — Я не могу оторваться, — Димины глаза не слушаются, опускаясь вниз и смотря на её грудь. Он теперь даже не представляет, как мог держаться так долго. — Прости, если я буду вести себя как дикарь, — Дима опускается вниз быстрыми поцелуями до родинки над правой грудью, вдыхает полные лёгкие её аромата снова и позволяет себе сжать тёплыми ладонями её бюст. Видит, как Тамара выгибается навстречу его движениям, ощущает, как в ладонь целиком помещается её молочная железа, и кожу будто обжигает от жара. — Дима, — он мгновенно отвлекается, поднимая взгляд вверх. Руки Тамары уже не у лица, а мнут простыни нетерпеливыми движениями. Она вся раскрасневшаяся, приподнимает бедра к его паху и ёрзает ягодицами по простыням. Дюжев улыбается, понимая, что смущение отступило, и теперь Тамара не станет стесняться его фраз. — Я не могу сдержаться, — Дима признается и осознает, что Тамара сейчас не станет противиться ни одному его действию. Будет только просить их, если он вновь засмотрится. — Теперь я не смогу как прежде смотреть на твои платья с декольте, — он опаляет горячим дыханием её возбужденные соски, прикусывает и, получая в ответ лёгкий вскрик от неожиданности, припадает языком в знак извинения. — Это мой личный наркотик без привыкания, всегда одна доза, — Дима ведёт носом по ложбинке между грудей и сжимает её бедра руками. — Всегда одна реакция, — Тамара всё же краснеет от его слов, понимая, как действует на актера своим телом. И от этого хочется почувствовать его внутри только сильнее. Хочется слышать его признания ей на ушко только громче. Хочется быть с ним в близости только чаще. — Я почти всё, — Дима возвращается к ее губам, с трудом отпуская руки с ягодиц. Она вся наркотик. Её хочется всю и сразу. Всю целовать. Всю трогать. Всю ласкать. Всю любить. — Сейчас буду молчать. — Он предупреждает ее, чтобы она не смущалась и не надумала ничего плохого. Цепляет её руки с простыней, заводя над головой, и опирается одной рукой сбоку. Опускает взгляд и осматривает ее тело целиком. Нет, он не всё. И даже близко не почти. — Ты как будто, — Тамара сглатывает и быстро дышит, даже не представляя, как вздымающаяся грудь действует сейчас на него. — Первый раз видишь женское тело, — Тамара не может сдержаться от ощущения напряжённых мышц живота и от пульсирующего клитора. Дима реагирует на ее слова не сразу. Слышит её будто из купола и медленно перемещается взглядом по телу, все время возвращаясь к её груди. — Не хочу портить момент, но… — Дима с трудом отрывается и смотрит, как Тамара напрягает мышцы живота от нетерпения. — Ты ни с кем не сравнима, — он вдыхает запах её волос, плечи уже горят от напряжения и позы, — они все растворились перед тобой. — Целует в шею и сходит с ума от ощущения Тамариного бюста выше его груди. — Только ты в мыслях, в сердце, в фантазии, в жизни. Везде. Одна, — он отпускает ее руки и пробирается своими ей под спину. — На веки вечные, — Дима чувствует её пальцы в своих волосах, она уже не может сдержаться, терзая их грубыми движениями. Но он не может насладиться. Ему всегда будет мало. — Дима, — она снова поддается бедрами ему навстречу не в силах больше держаться. Выдержки перед ним нет. — Это уже похоже на пытку, — Тамара шумно дышит, во рту пересохло, а грудь горит огнем от его поцелуев, укусов, касаний. — Я буду спать нагишом, чтобы ты насытился, только, пожалуйста, — Тамара моментально краснеет от сказанного, но слова уже не вернуть. — Дай мне почувствовать тебя, — Тамара вспоминает, как эти слова действуют на Диму. — Если ты будешь спать нагишом, то я оставлю тебя без сна. Вообще. — У Димы моментально разгорается фантазия от сказанных слов. И это будет уже его персональная пытка. Каждую ночь. Персональная проверка выдержки. Каждую ночь. И это будет первый раз, когда он не выдержит. Сначала единожды, а потом бесконечное множество. Тамара улыбается его ответу и снова смущается, нетерпеливо ёрзает бедрами по простыне и почти хнычет от недовольства. Она не противится его действиям, когда он стягивает с неё оставшийся элемент нижнего белья, но замирает, не ощущая желанного наполнения. — Дима? — Она приподнимает голову, шумно дыша и все также впиваясь пальчиками в уже выправившуюся простыню. — Что ты… — Тамара не может закончить фразу, буквально перехватывает дыхание, когда она видит Диму между своих ног. Он смотрит на неё. Возбуждённый, страстный, уверенный и довольный ее реакцией. — С этого ракурса, — Дима рычит, касаясь правой щекой внутренней стороны её бедра. Кладет руки на переднюю поверхность, обвивая бедра снаружи, и улыбается. — За один раз не умерю аппетит, — Тамара снова краснеет, но отказать уже не может. Может только побороть стеснение и застенчивость и двинуть бедрами ему навстречу. Может только стонать, когда он в очередной раз касается внутренней поверхности бедер, кусает, целует и довольно улыбается, когда она рефлекторно сжимает бедра, стесняясь реакции своего тела. — Ты не представляешь, — он приподнимается и целует её живот, постоянно поднимает взгляд вверх, сталкиваясь с вздымающейся грудью. — Как вчера мне хотелось зайти, когда я слышал тебя, — Дима из последних сил говорит спокойно, Дима из последних сил целует. Дима из последних сил следит за Тамариной рукой. Она снова собирается его пытать. Она снова собирается проверить его выдержку. — Черт… — Дима сжимает челюсти так, что аж на висках проступают вены, хмурит брови и опускает взгляд вниз, приподнимаясь над её телом. Не может сделать хоть одно движение, когда видит, как Тамара касается клитора средним пальцем и стонет, выгибаясь на постели и запрокидывая голову. — Дима, — с губ срывается его имя как вчера. Но сейчас он смотрит. Сейчас он рядом. И это заводит только сильнее. — Так вчера было? — Дима не знает, почему медлит. Но перестать смотреть не может. — Ты хотела, чтобы я видел это вчера? — Он, наконец, убирает ее руку и снова опускается между бедер. Не уверен, что Тамара сможет ответить. — Не смущай, — Тамара на ощупь находит край матраса левой рукой, а правая едва поддается контролю, чтобы не сделать Диме больно и не сжать его волосы в кулак. — И если сейчас ничего не сделаешь, — Тамара дышит громко, снова жарко и волосы липнут к шее, — я снова справлюсь сама! — Звучит как угроза, но такая тихая, такая неправдоподобная, но такая присущая ей. — Прости, — Дима смягчается моментально, слыша во фразе горячую кавказскую кровь, и снова целует внутреннюю поверхность ее бедра. Обхватывает левой рукой её правое бедро снаружи и кладет левую руку на низ живота. — Я переборщил, — он едва касается языком её клитора и смотрит, как Тамара дёргается, снова выгибаясь на постели. Вчера так точно не было. Дима и сам едва сдерживается, когда проникает в неё двумя пальцами. Влажно. Жарко. Возбуждённо. Желанно. Тамара стонет его имя без остановки. Ну, только если на крики, когда он в сумасшедшем темпе движется языком. И только если на звучащие иногда «да», и «пожалуйста», когда Дима замедляется и смотрит на неё снизу вверх. Не как всегда. Он не может оторвать взгляд, постоянно смотря вверх. Она такая раскрепощённая, такая млеющая, такая позволяющая всё, такая сексуальная и возбуждающая. Такая его. Дима злится на себя, когда видит, как Тамара касается правой рукой груди. А он не может. Просто физически. — Дима, — снова стонет его имя. — Будем считать, что… — Тамара с трудом глотает, чувствуя приближающуюся разрядку. — Это ты меня касаешься здесь, — она знает, что Дима смотрит. Она знает, что он тоже хочет этого. Она ощущает его взгляд. Дима довольно улыбается и чувствует, как мышцы живота у Тамары напрягаются сильнее и она подрагивает в его руках, чаще выдыхая воздух. Ускоряет движения языком и прекращает двигать пальцами. — Дима, — Тамара напрягается всем телом, больше не может контролировать себя и сжимает Димины волосы правой рукой. Чуть сводит бедра, непроизвольно задерживает дыхание, приподнимается на кровати сильнее, запрокидывая голову, и чувствует прошибающую всё тело разрядку. Не как вчера. Опускается на постель, стараясь отдышаться от нехватки кислорода, и смотрит вниз. Дима довольно улыбается. — Это было потрясающе, — он старается скрыть восхищение, старается не выглядеть таким довольным, чтобы не смущать её. Похоже, не получается, ведь он не может не радоваться, когда ей так хорошо. — Это мои слова, — Тамара посмеивается и с трудом разжимает руку, державшую Диму за волосы. Становится стыдно. — Иди сюда, — она, наконец, позволяет дрожащим коленкам коснуться постели. Целует его жарко, ненасытно, смущается от влажности его губ, но это так пошло, что снова заводит. Она чувствует, как Дима напряжен, знает, что держится из последних сил сейчас, когда уже ничем не занят. Знает, что все ещё хочет её. — Тебе тоже нужно, — к Тамаре застенчивость возвращается с новой силой. Она знает, что он понимает и без слов. Она видит, что он понимает, когда оказывается между его бедер также, как и он между ее несколько минут назад. Завтрак остывает окончательно. Но они и без того сыты.

***

Дима не может выдержать этих эмоций. Хотя, казалось, простое утро, какое бывает у тысячи пар. Но оно не простое. Не тогда, когда на твоей кухне моет посуду Тамара Гвердцители. Будущая жена. И Диме так нравится называть её про себя, он знает, что и без того жутко поторопил события, поэтому вслух так говорить не рискует. Он смутит и нарушит обещание ждать её сколь угодно долго. — Ты не против, что я мою? — Дима знает о чём она. Это не звучит упрёком, что он даже не моет посуду после того, как она приготовила им завтрак. Тамара знает, что он бы сделал это даже без её просьбы, но хочется побыть хозяйкой в его доме. — Если ты про мою примету, то в этой квартире ты уже давно не гость, а полноправная хозяйка. — Дима, наконец, позволяет себе стиснуть её в объятиях, обвивая за талию спереди, наклониться и уткнуться в изгиб шеи, вдохнуть сводящий с ума аромат и в удовольствии прикрыть глаза. Она слишком многим сводит его с ума. Уже свела. — А если про то, что посуду мою не я, то мы можем прямо сейчас поменяться. — Дима целует её в шею, посмеиваясь, когда Тамара приподнимает плечи, чувствуя щекочущее прикосновение губ. Она ни за что не поменяется. И хочет мыть посуду вечно, если рядом будет стоять Дима. — Ни за что, — Тамара посмеивается и старается откинуть мешающую прядь, но руки заняты. Он понимает без слов и, осторожно касаясь ее волос, убирает их с ключиц, заправляет за ушко и целует в щеку. Опирается по бокам от неё о мойку, но Тамаре такое не нравится. — Обними ещё, пожалуйста, — она просит едва слышно от шума воды, но Дима слышит и сердце снова бьётся неритмично, когда она так спокойно просит, и он снова стискивает её в объятиях, целует висок, щеку, шею, жадно вдыхает её аромат, кружащий голову. — Хочу так вечность стоять с тобой, — признается Дима и видит, как у Тамары розовеют щеки. Она тоже хочет. И знает, что это будет их маленьким ритуалом. — Купим маме букет и торт, если ты не против или можем сготовить вместе, пока будем разговаривать. — Дима замирает моментально. Понимает, что только что натворил. — Прости, я не должен был, — актер отшатывается мгновенно, как ошпаренный. Назвал Инну Владимировну мамой. Это получилось непроизвольно. И Тамара знает и не против, но Дима впервые в этом сомневается. — Дим? — Тамара кладет в раковину вилку и поворачивает голову. Со страхом смотрит, как Дима с огромными глазами в ответ ожидает ее реакции. — Ты чего? — Она быстро вытирает руки о кухонное полотенце и подходит ближе, касаясь правой рукой его щеки. Он аж похолодел. — Я не должен был, прости, мне не позволено. — Дима отшатывается на шаг назад, поглаживая ее руку, но опускает. Впервые не разрешая себе касаний Тамары. Он не заслужил. Он собирается уйти с кухни прочь, чтобы разобраться в себе и наказать прикусывать язык каждый раз, но Тамара останавливает. — Родной, давай здесь и сейчас, пожалуйста! — Грузинка не понимает, что случилось. Почему он так резко стал извиняться, отстраняться и бояться ее реакции? — Садись! — Певица указывает ему на стул и, когда Дима садится, встаёт между его ног, касается ладошками его щек и просит поднять глаза. — Что случилось, Дим? — Она волнительно вглядывается в его глаза, пытаясь отыскать причину переживаний. — Ты не заметила? — Дима до сих пор не может ее коснуться. Ему кажется неправильным находить в ней сейчас успокоение, неправильным называть её маму не по имени. — Я назвал Инну Владимировну мамой, — Дюжев почти стыдливо опускает глаза, желая сейчас только закрыть их руками, но не даёт Тамара. — Родной, — Гвердцители облегчённо выдыхает, прижимая Диму ближе к себе. Сердце у нее стучит бешено от переживаний, и Дима это чувствует. Понимает теперь, как она распереживалась и успокаивающе поглаживает по пояснице, задвигая назад стыд и стеснение. — Мне это показалось очень привычным, таким домашним и близким, будто так было всегда. И если ты переживаешь об этом, то я совершенно не против. И мама не будет тоже! И если тебе будет тяжело, то я помогу начать разговор на эту тему с мамой! Но я тебе гарантирую, она будет двумя руками «за»! — Тамара хаотично поглаживает его по голове, принося спокойствие и осознание, что так и будет. Дима понимает, что раздул переживания почти из мелочи. — Прости, — он прижимается сильнее к ней, сцепляя руки на её талии и целует в живот через ткань футболки. Он точно купит ей таких кучу, потому что не может насмотреться, когда она в них, когда они так чертовски ей идут. Как и всё, конечно. — Мы всё обсудим сегодня, я тебя люблю! — Дима знает, что она знает, чувствует и верит. И любит его в ответ. — И я тебя тоже люблю, малыш! — Тамара признается скромно, впервые пробуя к нему такое обращение. И оно почему-то так ей нравится, так хочется его так называть, когда он переживает, когда волнуется и находит в ней успокоение.

***

Дима выходит из кондитерской с широченной улыбкой, которая едва не сдвигает уши. Они только что вместе выбирали торт. И он совсем как тогда, в своих нескромных мечтах, надиктовывал пареньку всё, что Тамаре хотелось. Разозлил Диму только тот факт, что молодой человек озвучил цену грузинке, заставляя её открыть сумку и достать кошелёк. Дюжев застопорился прямо там, пораженный её действиями. И, гордо заявив «А я здесь для чего?», протянул пару купюр, стараясь деликатнее указать на ошибку. Конечно, после того, как получил толчок от Тамары, что нужно говорить вежливее и указывать на ошибки тоже. — Дим, ты до сих пор об этом думаешь, я почти слышу! — Тамара смеётся и уплетает за обе щеки пончик, приятно шурша бумажным пакетом. — А что я могу сделать? Наглец! У меня просто возмущения не хватает. Озвучить цену тебе! — Актёр отпускает левую руку с руля и активно жестикулирует. Тамара только громче смеётся. — Мне теперь ничего нельзя оплачивать? — Тамара вопросительно приподнимает брови и наклоняется к нему ближе, ожидая ответа. — Нет, конечно, можно! Но надо как будто бы иногда пареньку пользоваться головой! — Дима возмущается и краснеет, останавливая машину перед стоп-линией. — И не говори! — Тамара передразнивает его и протягивает пончик, подставляя левую руку, чтобы не накрошить в салоне. Дима довольно подмечает это, понимая, что эту женщину готов спрашивать о своем решении выйти за него каждые две секунды. Одну на вопрос, другую — на ожидание ответа. — Умерь возмущение! — Он жадно съедает пончик за раз, доставая с бардачка влажные салфетки. — Мама нас убьет за испорченный аппетит! — Тамара смеётся и достает ещё один пончик, но сдержаться не может. И тот факт, что Дима позволяет ей есть в своей машине, только подогревает ей аппетит. — Лично у меня всегда аппетит зверский! — Дюжев коварно улыбается, мельком смотря на Тамару. — И всегда места хватает для десерта, — он заворачивает во двор и лукаво добавляет, уже в открытую смотря за ее реакцией, — даже двух я бы сказал! — Довольно улыбается, наблюдая за тем, как Тамара краснеет, смущённо опускает взгляд и вытирает руки заботливо предоставленной салфеткой. — Ты поднимайся, я отлучусь ненадолго, обещаю! — Дима подаёт Тамаре руку, помогая выйти из машины, уточняет нужна ли помощь донести пакеты, но грузинка отказывается и задаёт вопрос в лоб: — Почему ты не заходишь со мной? — Тамара догадывается, что он поедет купить цветы как джентльмен, и она сможет поговорить с мамой о Димином желании так называть её. — Потому что у меня есть дела вдали от твоих чарующих глаз! И я думаю, тебе с мамой хочется посплетничать, наверное. Ну, как всем девочкам! — Дима смеётся, быстро целуя её в губы, чтобы не остаться под падающим снегом навечно, завлекая Тамару в очередной поцелуй и не находя в себе силы оторваться от неё. — Я надеюсь, что не заявлюсь в самый неподходящий момент! Очень люблю тебя! Не скучайте! — Дима заводит автомобиль и, пристегиваясь, наблюдает за Тамарой. Она заходит в подъезд, оборачиваясь на него, и едва сдерживается, чтобы не помчаться быстрее рассказывать обо всём маме. Но, только ступив на порог, уже начинает говорить обо всём скороговоркой, едва удерживая себя от перехода на грузинский. — Мамочка, привет, — Тамара целует маму в щеку и обнимает. — Дима скоро тоже приедет, он по делам отъехал, дал нам время посплетничать, как он выразился. — Тамара смеётся и относит торт на кухню, замечая в духовке свои любимые пирожки с вишней. — Сегодня, сказал, нас всех ждёт серьезный разговор, мам, он такой… — Грузинка не может выудить из вихря мыслей нужный эпитет, который бы охарактеризовал Диму, и даже жестикуляция руками не помогает. — Такой заботливый, такой любящий, уважающий… Он такой… Родной! — Гвердцители от волнения складывает кухонное полотенце пополам, затем ещё раз и ещё. — Принял без слов моё решение подождать, не позволил чувствовать себя гостьей в его квартире и так умело сгладил конфликт, сведя всё к шутке и при этом всё объясняя. Мам, я не могу… Он столько эмоций во мне поднимает, даёт такое ощущение безопасности, что хочется в нём просто раствориться, хочется его любить, хочется ему просто принадлежать и жить в уверенности, что у нас всё будет хорошо. — Тамара только сейчас понимает, что мама не произнесла ни слова с того момента, как она появилась на пороге. — Мамуль? — Певица подходит к сидящей на кухонном кресле маме и касается плеча. — Что-то случилось? — Тамара волнуется не на шутку. — Тамуня, нет конечно, — Инна Владимировна пользуется моментом и, наконец, успевает хотя бы открыть рот. — Просто в твой монолог я даже слово не успевала вставить! — Женщина смеётся и накрывает руки дочери своими, с успокоением наблюдая за тем, как горят глаза Тамуни от гармонии и любви, которые приносит Дима. — Я рада, что у вас всё так складывается! Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить! — Она стучит по деревянному столу и встаёт, чтобы налить чаю. Надеется расспросить дочку обо всём до прихода будущего зятя, а потом поменять их местами. — Кстати, ты не отправила мне сообщение, что доехала к нему. — Инна Владимировна выдерживает паузу, попивая чай, и наблюдает, как Тамара собирается оправдаться. — К счастью, это сделал Дмитрий. — Она не продолжает. Даёт Тамаре осознать всё уважение, которое имеется у её избранника к Инне Владимировне. — Дима? — Тамара удивлённо приподнимает брови, забывая о чае. — Да, Дима, — Кофман протягивает телефон дочери и она впечатывается взглядом в экран.

«Доброй ночи, Инна Владимировна.

Вас Дима Дюжев беспокоит.

Простите, что так поздно,

но я подумал, вы будете волноваться

о Тамарочке. Она у меня, всё хорошо.

Будем у вас после 14:00.

Ещё раз извините, надеюсь,

что не разбудил сообщением.

Доброй ночи.»

Тамара не может справиться с эмоциями и стирает ладошкой катящуюся слезу. И от осознания, что Дима понимает, насколько ей дорога мама, успокоиться быстро не получается. — Дмитрий просто золото, — подытоживает Инна Владимировна и убирает телефон. Не может нарадоваться тому, что в жизни Тамарочки появился такой мужчина. Во всех самых высоких проявлениях и значениях этого слова. — Он сегодня назвал тебя мамой. — Тамара думает, что лучшего момента не представится. Стоит обсудить всё сейчас и уже порадовать Диму. — Потом смутился, извинился и сказал, что не имеет на это никакого права. — Грузинка не может оставить в покое ручку у чашки, всё время проводя по ней указательным пальцем. Она волнуется. Знает, что мама не будет против, но пока она молчит, волнение никуда не исчезает. — Тамуня, ты же знаешь, что я не против. — Инна Владимировна перехватывает руку дочери, успокаивающе поглаживает и всматривается в ее глаза. — Я не буду смущать Дмитрия и называть его «сыном», потому что на это имеет право только мать. Думаю, Диме будет больно слышать такое. И учитывая, что он так рано лишился семьи, я буду только рада вместе с тобой стать ему частью её, помочь хоть как-то восполнить утрату. Поначалу конечно будет непривычно, но я думаю, что со временем нам всем будет комфортно. — Инна Владимировна смеётся, представляя, как теперь её дети переживали по этому поводу. И если душа Тамары уже успокоилась, то Димина ещё мечется в неведении. — Кстати, когда придет Дима, скажу, что мы забыли докупить что-то к столу и поэтому ты идёшь в магазин, я хочу с ним тоже поговорить отдельно, если ты не против. — Инна Владимировна ждёт ответа, знает, что в разговоре с Димой она получит окончательное подтверждение его чувств, его взятой ответственности и уверенных взглядов на их общее с Тамарой будущее, а потом будет получать подтверждение в виде его поступков. — Хорошо, конечно, но осаживать Диму в попытках отвезти меня или пойти в магазин самому, будешь ты! — Тамара заливисто смеётся, не представляя, как Диме придется перечить Инне Владимировне. — Вот, кстати, и он. — Тамара поднимается на звук домофона и терпеливо ждёт будущего супруга у двери. Дима появляется на пороге с двумя букетами цветов и старается отдышаться. — Я не рискнул один снова ехать на вашем лифте. Решил, что того времени, за которое я карабкаюсь на девятый этаж, вам с мамой должно хватить, чтобы домыть мне последнюю косточку, — Дюжев снимает обувь и протягивает Тамаре букет бордовых пионов, которыми у Тамары заставлена почти вся спальня. — Спасибо, — Тамара покрывается румянцем и целует Диму в щеку, вставая на носочки. — А я поговорила с мамой и она не против, чтобы ты так называл её. — Грузинка в акте поддержки сжимает плечо будущего супруга и улыбается его пораженному виду. — Тамара, это был мой вопрос и я бы решил его с Инной Владимировной. — Дима снимает пальто, вешая его на вешалку, и берет в руки второй букет, предназначенный для будущей тещи. — Ты не должна решать мои вопросы, договорились? — Дима вопросительно приподнимает брови, надеясь не обидеть грузинку такой формулировкой. — Договорились, — Тамара сникает, опуская глаза на букет, прижимает его к себе ближе и готовится обидеться на Дюжева. — Но я тебе очень благодарен, спасибо большое! И очень ценю твою помощь! И очень люблю тебя! — Дима довольно улыбается, замечая, как на неё действуют его слова. — И я тоже тебя люблю, — Тамара краснеет, осознавая, как легко дается ей эта фраза. С каждым разом, принося всё больше нежности и уюта, что хочется говорить ему только её. Дима целует её в макушку, приобнимая свободной рукой за талию и прижимая ближе к себе. Прикрывает глаза, ощущая, как замедляется биение сердца и как в нём поселяется покой. — Дети мои, у нас закончился сахар. — Инна Владимировна появляется в проходе, заставая пару в объятиях. — И сметана! — Она мысленно даёт себе по лбу за то, что не подготовила заранее список продуктов, которыми бы можно было сейчас закидать Тамару, но ничего уже не поделать. Надо выкручиваться. — Тамуня, сходи! А мы с Димой пока поболтаем. — Кофман уже улыбается, наблюдая за тем, как на лице актера растет возмущение и несогласие. — Инна Владимировна, давайте я схожу? — Дюжев делает шаг к коридору, собираясь уйти, но не позволяет Тамара. — Нет, Дим, здесь недалеко, я схожу сама. — Тамара касается правой ладонью его поясницы, безмолвно прося остановиться. — Не забудь про букет, — она приподнимается на носочки, напоминая про цветы в его руках, и оставляет свой в очередной вазе. Понимает, что если появится ещё один, то должен идти в комплекте с ней. — Ты уверена? — Дима в подозрении хмурит брови. Даже не думает бояться разговора с будущей тёщей, но зачем выходить при этом Тамаре, он искренне не понимает. Можно ведь поиграть на рояле или просто уйти в спальню. Хотя в первом случае Дима точно не ответит ни на один вопрос, всё время отвлекаясь на пение и игру будущей жены. — Бери мою машину, дороги сейчас почти пустые! — Дима откладывает букет Инны Владимировны и подходит к пальто, собираясь достать оттуда ключи. Знает, что Тамара давно не водила, знает, что переживает за рулём и поэтому ездит с водителем, но ему кажется, что сейчас волноваться не о чем. — И ты доверишь мне свою машину? — Тамара удивлённо приподнимает брови, поднимается на носочки, пытливо заглядывая ему в глаза. — Неверная формулировка, Тамарочка, — Дима смеётся и целует её в губы, надеясь, что Инна Владимировна не станет невольным свидетелем их любви. — Доверю ли я тебя своей машине! — Он улыбается сквозь поцелуй, чувствуя, как она сильнее прижимается к нему, притягивая к себе за шею. Любимый Тамарин жест. Любимый и Димин. — Тут несколько минут пешком, Дим! — Тамара, наконец, отрывается от его губ и старается успокоить трепещущее от его слов сердце. Он точно идеален. Он точно будет ей мужем, просто она хочет ещё чуть-чуть подтверждений. — Теперь настал черед твоего допроса! — Грузинка зловеще смеётся и, надевая шубу, покидает квартиру. Дима закрывает дверь и вспоминает про букет для будущей тещи. — Простите нас, Инна Владимировна, что мы так увлеклись. Это вам! — Он протягивает ей букет цветов и следует за женщиной на кухню, замечая полную Тамарину чашку на столе. Она не успела даже попить чая, увлеченная разговором. — Дим, у меня к вам серьезный разговор. — Инна Владимировна ставит букет в вазу и присаживается на прежнее место, пытаясь ухватить из уймы вопросов хотя бы один. — Я понял, слушаю! — Дима напрягается и сцепляет руки в замок. Понимает, что слова не так показательны как действия, но если этот разговор нужен женщине напротив, он только «за». — Я не хочу лезть в вашу жизнь с Тамарой, но мне как маме нужно знать, что дочка в надёжных руках. И я безусловно это знаю и вижу, но… Вас не волнует разница в возрасте с Тамуней? — Инна Владимировна вопросительно поднимает бровь и отпивает остывший чай. — Нет, — Дима пожимает плечами и отвечает коротко. Впервые. Быстро спохватывается, понимая, что от него хотели хотя бы пояснения. — Я сейчас не смогу собрать все мысли в кучу, может, где-то наговорю чепухи, но Тамарочка для меня идеальна, она мне послана Богом! — Инна Владимировна моментально понимает, что актер уже не с ней, понимает, что он уже открывает дверь в свое сердце и старается показать ей, дать понять, насколько для него малозначен этот вопрос. — Я не чувствую между нами этих лет. Не мне вам рассказывать, что она в душе маленькая озорная девчушка, радующаяся мелочам, скромная и застенчивая. Такая невинная, беззаботная и добрая! Искренняя! Такая чистая и окутанная желанием нести людям мир, добро, все самые значимые ценности, что мне порой становится страшно. Так хочется закрыть её от зла этого мира, чтобы никто не посмел причинить вреда, пресекать каждого, кто осмелится сказать о ней что-либо низкое и недостойное. И я понимаю, что она, как и любая женщина, беспокоится о своей внешности, но она бесподобна. Совершенна! И если будет нужно, то я готов жить год за два, стареть в четыре раза быстрее и иметь в шесть раз больше морщин, но только рядом с ней. — Дима выдыхает, чувствуя, как становится жарко. Выпаливает на одном дыхании и понимает, что если слова идут от сердца, то подбирать их нужно только в начале. — Хорошо, Дим, спасибо вам! — Инна Владимировна приподнимается налить ему чая и достает из духовки противень с пирогами. — А что вы думаете на счёт детей? Вы — молодой мужчина, сейчас в вашем окружении уже, наверное, появляются молодые семьи. Вам и самому захочется, вы не думали? — Она понимает, что не испугает Диму ни одним вопросом. Понимает, что он ответит на любой, стойко выдерживая заданный в лоб предмет обсуждения. — Инна Владимировна, я не буду врать, я бы очень хотел детей от Тамарочки, но я понимаю, что это не может быть поспешным и спонтанным решением. Она столько отдала сцене, стольким пожертвовала ради нее. И просить её жертвовать ей ради ребенка я не смею и не стану. Мы обговорим с ней этот вопрос, и, если будем согласны, то пройдем обследование, постараемся всё взвесить. Но если Тамара не захочет, то я не имею никакого права настаивать. Тем более и мне после смерти сестры будет страшно воспитывать и растить ребёнка, боясь каждую секунду за его жизнь. К тому же, если подходить здраво, то мы оба публичные люди, вечно на гастролях, репетициях и не сможем уделить ребенку должного внимания. Но это всё можно было бы решить с лёгкостью, поэтому я обещаю вам, что обсужу всё с Тамарой. — Дима снова выдыхает, понимая, что донёс до будущей тещи правильную мысль. Отпивает чай и ждёт следующего вопроса. — Я поняла, Дима, спасибо! — Инна Владимировна забывает про чай, убеждаясь окончательно в том, что Дмитрий воспитан достойно. И ведёт себя подобающе истинному мужчине. — Я понимаю, что вы уже от части ответили, но как вы относитесь к творчеству Тамуни? К её работе в спектакле? — Она знает, что это больная тема для Тамары. Помнит, как тяжело дочке пришлось отвоевывать уже у бывшего мужа право на театральную сцену. — Преклоняюсь перед Тамарочкой! Талантливый человек талантлив во всём! Хотя… — Дима задумывается на секунду, понимая, что говорит что-то не так. — Она не талантлива, она гениальна! Да вы и сами знаете! — Актер улыбается, осознавая, что теперь говорит именно то, что подсказывает сердце. — Я всегда восхищён тем, как упорно Тамарочка работает, как репетирует на износ, хотя и хочется попросить ее сбавить обороты, поберечь себя. Но я понимаю, что она живёт в музыке, она дышит легче от ее звучания, она наслаждается каждой секундой и этому мешать я не в праве. Могу только открывать крышку рояля, приносить ноты и слушать её голос, забывая обо всём на свете. Не знаю, чем заслужил такое счастье, — Дима тайком утирает катящуюся слезу и продолжает. — Я, к сожалению, ещё не видел постановку, но обязательно схожу, даю слово. Знаю, кого там играет Тамарочка, и примерно представляю сцены, но ревновать её никогда не буду. Я же и сам служу театру, так что здесь вопроса не стоит. Никогда и ничему в ее творчестве я перечить не буду! — Дима делает глоток чая, замечая, что на улице уже темнеет. — Хорошо, — Инна Владимировна выходит из оцепенения, в которое её вводит Дима своими ответами. Мудрыми, ответственными и серьезными. — А какие у вас планы на будущее? — Она не решается поставить вопрос конкретнее, давая ему свободу размышлений, хотя у Димы размышлений нет. У него уже есть план. — Любить, ценить, уважать, заботиться, поддерживать и беречь! — Дима пожимает плечами и спешит добавить: — А если вы о более приземлённых вещах, то обязательно получить ваше благословение и Михаила Павловича на нашу свадьбу, венчание, пожениться. Сначала, конечно, надо дождаться Тамарочкиного согласия! — Дима улыбается, вспоминая эту самую важную деталь. — А где вы собираетесь жить? — Инна Владимировна прямо в эту секунду убеждается, что готова отпустить Тамуню в надёжные руки, но если сейчас Дмитрий скажет, что нужно жить всем вместе, она примет его сторону и окончательно осознает, что он был послан Тамаре Богом. — Я прекрасно понимаю, что Тамара не охотно согласится жить в моей квартире, хотя бы потому что там пока нет рояля, но я займусь этим делом через два дня. — Дима припоминает заметку в ежедневнике и держит теперь в голове. — Но я также знаю, что ей будет донельзя тяжело жить без вашего постоянного присутствия, вашей поддержки. Она ведь не сравнится с моей. К вам я переехать, естественно, не могу, потому что у вас с Тамарочкой должен остаться уголок памяти, родное место, где несметное количество воспоминаний, не смешивающихся с моим присутствием. Поэтому я куплю дом подальше ото всех и увезу туда Тамару, в… — Дима не успевает продолжить мысль, не успевает сказать, что туда потом переедет и Инна Владимировна, и его бабушка, потому что за его спиной раздается голос Тамары. — То есть ты меня запереть хочешь вдали от всех? Чтоб я принадлежала только тебе и никто больше меня не слышал? — Грузинка кидает пакет на пол, заводясь с обрывка предложения. И почему-то так неожиданно в ней пробуждается груз прошлых отношений, что нести его она больше не в силах.