Охапка прикосновений

— Тамарочка, я дома, — Дима ставит портфель на банкетку и снимает пальто. Замирает на пороге, как тогда, в тот вечер, когда она впервые оказалась у него в квартире. Не может нарадоваться, не может поверить тому, что мечта сбылась. И сейчас Тамара появляется в бежевом шелковом костюме с заколотыми волосами. Такая домашняя, такая расслабленная, что хочется её залюбить. — А я приготовила ужин! — Тамара приподнимается на носочки, упираясь ему в грудь руками, и целует коротко в щеку. — А я принес тебе пончики! — Дима разувается и целует грузинку в щеку в ответ, протягивая бумажный пакет. — И достал билет на твой завтрашний спектакль! — Дима достает из внутреннего кармана висящего пальто билет, показывая певице. Тамара лишь ошарашенно моргает и приоткрывает рот. — Дим, там же давно аншлаг! Как ты заполучил его? — Гвердцители прищуривается, не веря глазам, которые видят девятнадцатое место в первом ряду. Самая середина. — Не знаю… — Дима шутливо пожимает плечами и складывает билет в портфель. — Когда я в кассе покупал, было свободно! — Он смеётся и уходит в ванную, чтобы будущая супруга не устроила допрос. Он не проколется. Не скажет ей ни слова о том, что пришлось пересадить ползала. Не скажет ни слова и о том, что пришлось воспользоваться связями. — Теперь руки мытые, я теплый и готов тебя целовать, обнимать, любить целый вечер! — Дима подходит к ней через несколько минут, пока она стоит у плиты и накладывает ужин. Он обожает так подкрадываться к ней, когда она хозяйничает на его кухне, когда стоит спиной и поет что-то негромко для себя, когда моет посуду и ждёт его объятий, когда расчесывает волосы перед зеркалом в ванной и видит его теплый взгляд добрых глаз. Он обожает её. Любой. — Сначала ужин, Дим, — Тамара смеётся и чуть приседает от хватки теплых рук будущего мужа вокруг ее талии и быстрых поцелуев в шею, от которых волной идут мурашки. Он дарит столько нежности и заботы, что ей не верится самой. — Даже не обсуждается, потом твой десерт, а потом… — Дима прикусывает ей мочку уха, замечая, как она двигает бедрами назад. Ей нравится. Ей хочется. — А потом мой десерт! — Он целует её в скрытое шелковой тканью плечо и перехватывает две тарелки, ставит на стол и подаёт столовые приборы. Тамара млеет от него. — А ещё у меня к тебе разговор. — Грузинка прикрывает рот рукой, смотря на то, как Дима давится куском курицы, и смеётся. — Мне звонили продюсеры, они отправят операторов на завтрашний спектакль. Хотят видеть наше взаимодействие за пределами проекта, — она отпивает чай и внимательно смотрит за Диминой реакцией. Дима лишь вопросительно приподнимает бровь, становясь серьезным в одно мгновение. Откладывает вилку и кладет руки, сцепленные в замок, на бедра. — Почему они не сообщили мне тоже? Ты действительно не против присутствия там операторов или мне им намекнуть, что их не ждут? — Дима сжимает челюсти, понимая, что продюсеры лезут не в своё дело. И узнать о его посещении ее спектакля они могли только от одного человека. И он сидит сейчас напротив него. — Малыш, не злись! — Тамара видит поднимающееся негодование Димы мгновенно. Знает, что он переживает о ней. Переживает о том, как она будет себя чувствовать в присутствии столького количества людей, тычущих ей камерой в лицо и снимающих её рядом с ним. — Я сама им предложила. А тебе они не позвонили, потому что ты бы им намекнул, куда они должны пойти! — Тамара искренне хохочет, прикрывая рот рукой, вспоминая мужчин, которые по очереди не могли придумать цензурных слов для описания того, что им скажет Дмитрий в ответ. — Поэтому попросили меня поговорить с тобой. — Тамара поднимается из-за стола и подходит к Диме вплотную, касаясь правой рукой его волос, чуть треплет и ждёт, пока он выйдет из оцепенения и скажет хоть что-то. — Тоже мне мужчины… — Хмыкает в ответ Дюжев и обхватывает Тамару за талию, находя успокоение. Кладет голову ей чуть ниже груди и вдыхает родной аромат, без которого не может прожить уже и дня. Без которого воздух кажется ему тяжёлым и неприятным, цепляющимся и неспособным дать ему желанного кислорода. — Всю ответственность переложили на тебя! Но я им скажу, чтобы камеры свои в зал даже краем объектива не запихивали. Заснимут нашу встречу, и я провожу их до выхода! Договорились? — Актер поднимает глаза вверх, смотря на Тамару. Она лишь улыбается и кивает ему в ответ, снова поглаживая по волосам. Он понимает её желания без слов. И это не может не радовать, не может не восхищать. Не может не подталкивать ее к словам любви, к её проявлению и к благодарности. — Пинками? — Тамара старается держаться от приступа смеха, но Дима смеётся в ответ, заражая и её. И эта уютная домашняя атмосфера, наполненная лёгкостью и пониманием, становится так дорога им обоим, что создавать они ее будут как можно чаще.

***

Дима ничего не имеет против, когда Тамара уезжает утром. Извиняется перед ним тысячу раз, но он понимает, как ей важно увидиться с мамой. Понимает и причину её отказа довезти её до мамы, а затем до театра. Собирается спокойно, покупает цветы, доезжает до театра и готовится прожечь взглядом каждого оператора через камеру. Но как только в поле зрения появляется Тамара, поправляя закреплённый микрофон, он забывает обо всём. Старается держать себя в руках, но те снова заняты. На этот раз букетом, который Дима протягивает Тамаре, находя какой-то абсолютно незначительный повод. И плевать. Он вообще дарит без повода. Тревожат Диму только слова Тамары о ее волнении и драконят операторы, под пристальными взглядами камер которых, он не может успокоить ее, не может обнять, сказать, что он только поддержит, только будет восхищён и бесконечно горд за такую гениальную будущую супругу. Дима садится в свое отвоеванное девятнадцатое место, ближе всех, роднее всех к Тамаре и надеется, что сможет передать ей хотя бы невербально слова спокойствия и поддержки, потому что он знает, что она жутко волнуется и без слов. Актер не может отвлечься, видел уже тысячи спектаклей в своей жизни и хоть внимание он и привлекает, но когда на сцене появляется Тамара, Дима, кажется, даже перестает дышать, напрягаясь всем телом. Он ловит себя на мысли, что реагирует на Тамару также, как и Дон Кихот на Альдонсу, впервые завидя её на постоялом дворе. И Дима не может оторваться, впитывает каждое ее движение, каждое слово и каждый взгляд. Понимает в глубине души, что это театр, это игра и ревновать её к погонщикам, жадно касающимся её талии, ее одежды, ее рук не имеет никакого смысла. Он лишь старается скрыть восхищение, не кричать каждый раз «браво», когда Тамара покидает сцену, и ждёт антракта. И в тот момент, когда опускается занавес, Дима выдыхает, стараясь утихомирить возрадовавшееся сердце. Вспоминает и о просьбе артистки не заходить во время антракта, он и сам как актер прекрасно ее понимает. И даст ей этот промежуток времени и сейчас, и после него. Он знает, как тяжело иногда бывает выйти из роли, и поможет, будет рядом, шепча слова благодарности, признательности и уважения. Дима первым понимает, что сцена идёт не по плану. Видит всё будто в замедленном темпе, испуганно и ошарашенно наблюдая за тем, как неудачно отбегает грузинка, гонимая Педро, и подворачивает ногу у края сценического линолеума. И раскатывающийся по залу шлепок от падения Тамары заставляет его вскочить с кресла, как и ещё пару зрителей в зале. Дима старается не поддаваться ярости, старается не думать о том, что это из-за чертового подонка, толкнувшего героиню Тамары в шею как нашкодившего ребенка или пьянчугу в переулке. Успокоение приходит моментально. Зрители отвлекаются на разгорающуюся сцену битвы между Дон Кихотом и погонщиками, а артистка лишь находит взглядом актера. Сделать это ей оказывается не трудно, потому что теперь только Дима стоит как вкопанный, сжимая руки в кулаки, и готовый от одного её взгляда остановить спектакль, взобраться на сцену и принести ей спокойствие. Но приносит его ему она. Старается показать взглядом, что всё хорошо, и буря в душе утихает, когда Дюжев садится обратно в кресло, стараясь вникнуть в происходящее. Но Дима расслабиться и вникнуть полностью больше не может, постоянно всматривается в мелькающие оголённые коленки будущей супруги, стараясь успокоить себя тем, что всё закончилось хорошо. Отвлечь его от этих мыслей удается только одной сцене. Её осквернения. И Дима вжимается в кресло, стискивает в стальной хватке подлокотник и напоминает себе, что это театр. Но от этого осознания злость, боль, отчаяние и скорбь за судьбу Альдонсы становится только сильнее. Дима понимает, что по щеке катится слеза, когда ловит себя на мысли, что эта женщина послушала Дон Кихота, постаралась примириться, стать достойной и поступить по чести, а получила в ответ только низкий животный порыв. Дима не может без слез смотреть и на то, как Тамара поет о жизни своей героини, сердце сжимается, стараясь скрыться от этой боли за ребрами, а душа и вовсе покидает зал, когда софит гаснет над героиней певицы, оставляя её лежать в темноте и холоде в одной только ночной сорочке, истерзанной пошлостью десятка мужчин и нежностью одного рыцаря.

***

Дима не замечает никого и ничего, когда спектакль заканчивается. Не остаётся у сцены, чтобы отдать ещё один букет. Тот, который по-настоящему достоин будущей его жены. Лишь пробирается к гримеркам, а на возмущения какого-то паренька, не позволяющего ему войти в гримёрку Гвердцители, отшучивается стандартной фразой: «Кому нельзя, тот пусть и не заходит!». — Тамарочка, можно к вам? — Дима стучит по двери, перехватывая в правую руку безразмерную охапку пионов. Открывает дверь, не дожидаясь ответа, и замирает на пороге, смотря на то, как перед Тамарой извиняется молодой человек. Дюжев узнает его моментально. И грузинка понимает это тоже. — Дима, спокойно! — Тамаре нет сейчас никакой разницы, кто о чем подумает и заикнется. Ей только нужно предотвратить бойню, хотя это скорее будет избиение. — Я просто ногу подвернула и упала, Анатолий здесь не причем! — Тамара встаёт между мужчинами, поднимая руки и умоляюще глядя сейчас на Дюжева, но замечает, что он абсолютно спокоен и, более того, даже не собирается проявлять агрессию по отношению к молодому человеку. Замечает, что Дима способен держать себя в руках и здраво оценивать произошедшее. — Я бы никогда не посмел Тамаре Михайловне причинить вред, сам испугался до чёртиков. Пришел предложить помощь! — Парнишка отходит в сторону от певицы, не позволяя себе быть прикрытым женщиной. — А она нужна? — Дима выдыхает, проникаясь верой к каждому из них, но хмурит брови, внимательно разглядывая коленки певицы, но ноги целиком скрыты юбкой. И Диме уже не терпится беспардонно задрать юбку и убедиться, что всё хорошо. — Нет, — грузинка показательно успокаивает и Диму, и Толю, обращаясь к последнему: — спасибо вам, не переживайте только, такое случается! — Тамара добродушно улыбается и провожает актера из гримёрки, закрывая за ним дверь на ключ. — У меня у самого чуть сердце не остановилось, — Дима оставляет букет на столе и подходит к Тамаре, тут же обнимая её. Она прижимается к нему так доверчиво, так беззащитно, обвивая руками поясницу и даже не веря, что он не вспылил и поверил, почувствовал правду. — Что у моей королевы болит? — Дима целует её в лоб и приседает перед ней на корточки, спрашивает разрешения поднять юбку и только после этого цепляется пальцами за край, поднимая ее до колен. — Коленкой ударилась, даже не было времени посмотреть… — Тамара замолкает, смотря на безмолвный ужас в Диминых глазах. — Дим, не пугай меня! — Грузинка топает не пострадавшей ногой по линолеуму и опирается руками на плечи актера, потому что кожу саднит и жжет, хочется побыстрее присесть и избавиться от противного ощущения. — Значит так, я в машину за аптечкой, ты закрываешь за мной гримёрку, переодеваешься и ждёшь на диване. — Командует он и спохватывается, отходя к столу. — Да, цветы, — Дима протягивает ей букет пионов, целует в щеку и обещает рассказать свои впечатления, как только придет. — Я тебя очень люблю и, чтобы не томить ожиданием, скажу, что я просто потрясен! У меня от переполняющих эмоций аж дух захватывает! — Дима прижимается к Тамаре ближе, целует в висок и подходит к двери. — Я мигом! Даже количество пионов посчитать не успеешь! — Дюжев смеётся, стараясь скрыть переживания и нервозность, и не понимает, откуда столько волнения, ведь это простая ссадина. Он знает, что у Тамары были травмы и похуже, но корит себя в том, что не смог предотвратить её, хотя самого даже и не было на сцене. А грузинка и вправду не успевает дойти до середины букета, когда в дверь раздается стук. Она открывает и впускает актера, который лишь недоумевающе оглядывает её. — Ты ещё не переоделась? — Дима скидывает пальто на стул и кладет аптечку на диван. — Или тебе нужна помощь? — Он оборачивается на Тамару моментально, замечая небрежно лежащий на столе вязаный платок и будущую супругу в корсете на голое тело. — Нет, просто хочу послушать, что ты скажешь о спектакле! — Она очень надеется, что Диме понравилось, надеется, что они сойдутся в чувствах, которые испытывают к её героине, в уважении, которое она испытывает к Владимиру Михайловичу. И как только Тамара скрывается за ширмой, Дима усаживается на диван, стараясь подобрать слова, не говорить скороговоркой и не кричать от восхищения. — Тамарочка, я даже не знаю с чего начать! — Дима пытается усидеть на кожаном диване, найти успокоение в шуршащей упаковке бинта, но не получается. — Я бесконечно благодарен и Гусману, и Владимиру Михайловичу, что они помогли тебе влиться в эту театральную постановку. Да вообще всему составу, потому что я даже не представляю, как тебе было тяжело в начале, да и сейчас тоже, знаю, что нервничаешь. Но ты была великолепна! Я просто не мог сдержать сначала восхищения твоим образом, твоим голосом, твоей игрой, а потом… После антракта в той сцене с погонщиками, в арии Альдонсы, которую она поет Дон Кихоту, я просто… — Дима замолкает, потому что не может подобрать нужные слова, измеряет комнату шагами вдоль да поперек. — У меня сердце сжалось от этого: от всех мук, браней, похотливых действий, которые ей пришлось терпеть и нести всю жизнь. А потом появился Дон Кихот, нашел в ней луч света, даму, которой хочется посвящать свои победы и ради которой нужно совершать подвиги, но ей было чуждо такое проявление чувств к ней, она привыкла только к мужским низостям и сальности, а тут он: заботливый, думающий о ней, как о самом высоком и достойном, что есть у него в жизни, и совершающий ради неё поистине рыцарские поступки. И у меня от эмоций внутри всё просто перевернулось. А когда после его поражения Дульсинея пришла к Дон Кихоту, дала ему понять, что это всё было по-настоящему, что он помог ей выбраться из этой тьмы жизни, что помог признать своё женское высокое начало, я был так рад, был полон надежды на счастливый финал, как в детской сказке, был полон надежды на ещё сотни подвигов Дона, которые он совершит и посвятит своей прекрасной даме… Но окончание оказалось куда более приземленным, но от этого не менее великим! И мне хватило с головой того, что Дульсинея больше не вернётся к своему прошлому… — Актер замолкает не в силах больше произнести ни слова, понимает, что через пару дней всё в голове устаканится и он сможет дать понять Тамаре, как его поразил спектакль. — Тамарочка, у тебя всё хорошо? — Дима напрягается мгновенно, не слыша шороха ткани, просьбы подать сапожки, улавливает только всхлип. — Милая, я захожу, можно? — Дюжев не дожидается ответа, ему мгновенно нужно видеть Тамару, нужно знать, что он повел себя достойно, не взболтнул лишнего и не скомпрометировал ее на людях. — Ну, ты чего, девочка моя? — Дима приседает перед сидящей на стуле Тамарой на корточки. Она всхлипывает, утирает текущие слезы сухим носовым платочком и собирается встать, чтобы он не видел ее реакции. — Почему ты плачешь, милая? — У Димы сердце бьётся из последних сил, они на пару не могут выносить женских слёз. Слез Тамары тем более. — Тамарочка, я тебя умоляю, скажи хоть слово! Хотя бы кивни, если всё хорошо! — Дюжева бросает в жар моментально и на висках проступает испарина. Он понятия не имеет, что думать и в чем причина ее слез. — Т-ты всё понял, — Тамара прикрывает рот ладошкой, подавляя всхлип и утыкается Диме в плечо, желая найти поддержку и заботу, которую он всегда ей даёт, даже если она не просит. Он знает, что она в ней нуждается. — Спас-сибо… — Гвердцители рвано выдыхает и пытается восстановить дыхание, но ничего не выходит. И эта разница в реакции будущего супруга и бывшего в бесконечный очередной раз доказывает, что она сделала правильный выбор. Сделает. — Как я мог не понять, Тамарочка, я же тоже актер, я же тоже человек! — Дима чувствует, как она дрожит, как хватается за его плечи, как за спасительную соломинку, как прижимается к нему сильнее и успокаивается, чувствуя родные руки на талии, тихий шепот на ушко и поцелуй в макушку. — Мы сейчас с тобой слезами гримёрку снизу затопим, — Дима старается разрядить обстановку, зная, что Тамаре это нужно. Нужна его забота, его любовь, его понимание. Нужен он. И Дима есть здесь и сейчас. Просит ее подняться со стула и обхватывает руками за подрагивающие оголённые плечики, прижимает ее голову к своей груди и покачивается из стороны в сторону, слышит, как успокаивается ее дыхание, как перестает дрожать и Тамара, окутанная его теплом, его поцелуями и им самим. — Заедем купим пончиков? А потом к маме на ужин? — Он отстраняется и целует её в лоб, поглаживает большими пальцами влажную от подсохших слез кожу на щеках и видит в Тамариных глазах спокойствие. Она вышла, она справилась и он только чуть-чуть помог. — Я тебя очень люблю, родной! — Тамара снова старается сдержать слезы и привстает на носочки, чувствуя, как опять саднит коленку, но её не волнует. Хочется лишь ещё охапку Диминых объятий и поцелуев. — Спасибо, что ты появился в моей жизни, — грузинка не сдерживается и целует его в щеку, а потом лишь просит наклониться пониже и касается трепетным поцелуем его губ. Сейчас хочется его нежности, хочется его мужского желания. Совсем другого, отличного от тех, что постоянно видела её героиня. Такого, которое присуще только Диме. Бесконечное, страстное, уважительное и истинно проявляющееся от любви. — Нам надо обработать твою коленку, — Дима отрывается от поцелуя, старается отдышаться, но аромат ее духов, аромат Тамары только дурманит, заставляет склонить голову ниже и провести носом по изгибу шеи, заставляет прижать вплотную к себе и бродить руками по телу. — Надо, — Тамара смеётся, они оба вспоминают момент в его спальне. И Дима понимает, что прекратить должен первым. — Я тебя обожаю, моя королева! — Он шепчет ей в губы, улыбается как сумасшедший и смотрит, что Тамара улыбается тоже. — А я знаю и чувствую! — Она смеётся снова так звонко и заливисто, что Димино сердце этого счастья выдержать не может, может только забиться быстрее от восторга, от любви к женщине напротив. — Всё, я не отвлекаю, переодевайся и будем обрабатывать твою ссадину. Брюки не надевай, свою эту тонюсенькую кофту тоже. Бери мою! — Дюжев стягивает с себя колючую шерстяную кофту, остаётся в футболке и знает, что Тамаре первая будет велика по любому параметру, зато тепло. И певица соглашается без протестов, принимая вещь и вешая ее на спинку стула. Тамаре крючки на корсете кажутся бесконечными. Она развязывает поясок и надеется не остаться без пальцев, когда корсет освободит стягивающую грудь и ребра. Замочки поддаются легко ловким движениям пальцев и Тамара не может сдержать стона наслаждения, когда корсет оказывается на сиденье стула, давая, наконец, полноценно вздохнуть и почувствовать подушечками пальцев горячую стесненную кожу. — Да-а-а, — Тамара запрокидывает голову, блаженно прикрывая глаза и набирая воздуха побольше. Красота конечно требует жертв, но ей бы не хотелось, чтоб первой из них стали ее легкие. Певица следом расстёгивает замочек на юбке и позволяет ей просто упасть к ногам. Снова не может сдержаться и протяжно постанывает, замечая на теле полосы от тугой хватки корсета. — Черт, Тамара… — Дима отвлекается на первый ее стон, напрягаясь всем телом и поднимаясь с дивана мгновенно. Фантазия отказывает ему в желании подкинуть пару картинок от такого перенапряжения и у актера спирает дыхание при виде такой Тамары. Обнаженной, стоящей к нему спиной, с запрокинутой головой, прикрытыми глазами и руками, сжимающими грудь в попытках снять напряжение. — Какой живодёр затягивал тебе корсет? — Мужчина в глубине души радуется, что Тамара не вздрагивает, не оборачивается, испуганно глядя на него, и не старается прикрыть руками обнаженное тело. Дима позволяет себе коснуться теплой рукой местами красноватой от трения кожи, позволяет себе приобнять ее сзади за талию и уткнуться в макушку, позволяет себе и ей понять, что он не станет говорить пошлости, не будет говорить о близости. Не в такой момент. Не после такого. — Да это я впопыхах застёгивала, — Тамара расслабляется мгновенно, чувствуя теплые руки, скрещенные на ее животе, кладет поверх свои, прижимается затылком к Диминой груди и прикрывает глаза. Он понимает все её желания, все её просьбы без слов. — Видимо, твои пончики пошли не в душу, а в бока! — Она смеётся и прикрывает глаза одной рукой от смущения. Снова хочет, чтобы Дима наговорил ей кучу комплиментов, поцеловал и не забылся от накатывающего желания, чтобы позаботился и дал понять в миллионный раз, что он тот, кто ей нужен. — Если это шутка, то мне тоже смешно, но ты, я надеюсь, не забываешь о том, что я тебя люблю больше жизни, что ты самая-самая-самая притягательная, волшебная, желанная, сексуальная, обворожительная, замечательная, чудесная, очаровательная и нежная! Бесподобная! И тебя я обожаю, моя королева! Никому не отдам! И буду любить, ценить, заботиться, восхищаться целую вечность! — Дима наклоняется посильнее и поворачивается к Тамаре, улыбается, вопросительно поднимая брови и ожидая её ответа, а Тамара только млеет, только тает, только наслаждается этим признанием и знает, что это не только слова. — Ты не даёшь забыть, Дим, — она улыбается ему в ответ и целует в губы, касается ладошками его лица, затем шеи и притягивает ближе к себе, оборачивается в его руках и двигается бедрами ближе, когда актер посильнее прижимает её к себе руками, целует пылко, страстно, не давая ей даже вздохнуть, старается запомнить это мгновение, старается не отвлекаться на ощущение Тамариной груди и старается не забыть, что ей нужно обработать ссадину. — Тамара… — Дима почти рычит, понимая, что скоро не сможет сдержаться, а в этой ситуации он себе такого позволить не может. — Нам нужно обработать твою ссадину. Всё! Одеваемся. — Дима выдыхает, касаясь своим лбом её, и пытается не смотреть вниз, не смотреть на то, как часто Тамара дышит и как коварно улыбается, смотря за его реакцией. — Тебе не хочется? — Грузинка отворачивается моментально, разрывая тактильный контакт, потому что больше не в силах скрывать женской интриги в своих глазах. Она выдаст себя одним взглядом, а так хочется услышать от Димы ответ, так хочется почувствовать и знать, что он сможет себя сдержать. — Тамара, — Дюжев прижимается к ней вплотную и Тамара ощущает, как ему хочется. — Я — взрослый здоровый мужчина, без памяти тебя любящий. Мне хочется тебя каждую секунду, и ты это знаешь. — Он снова наклоняется и заглядывает на неё сбоку, видит ее лукавую улыбку и смеётся. Она хочет его комплиментов, хочет его признаний. — И как только ты мне скажешь, что отдохнула после спектакля, что отошла от роли, я ни единого мгновения не потеряю, ты меня поняла? — Дима быстрыми поцелуями покрывает ее шею и шутливо прикусывает плечо, слышит показной вскрик возмущения и чувствует касание ладошек в районе лба, которые его отталкивают. — Поняла, искуситель! — Тамара шутливо толкает его в плечо и тянется за бюстгальтером. Дима заботливо спрашивает, нужна ли помощь и, принимая отказ, снова идёт к дивану. — Всё, я готова! — Она выходит из-за ширмы в одной его кофте и длина рукавов напоминает ей её костюм Пьеро. Такой же огромный и длинный. — Садись, — Дима стоит у дивана и протягивает ей руки, помогая присесть. Сам присаживается перед ней на колени, касаясь ими края дивана. — Давай ножки сюда, — Дюжев снова улыбается, смотря, как стеснительно Тамара ставит стопы на его колени и располагает руки на своих, стесняясь длины его кофты, открывающей её восхитительные бедра. Поразительная женщина. — Ты останешься у мамы сегодня вечером? — Актер старается отвлечь ее разговорами, чтобы она не смотрела так пристально на ободранную кожу, на застывшую кровь и не пугалась. — А когда привезут фортепиано? — Тамара понимает, почему Дима начинает разговор, и отворачивается к окну. Смеётся, вспоминая, как ей пришлось отговаривать его от покупки рояля в его квартиру, потому что она уже заняла это место для своего подарка ему. — Я звоню им раз в два дня, любимая. Похоже, они дерево выращивают для твоего инструмента! — Дима снова злится. Знает, как для Тамары важна музыка, и отсутствие инструмента становится единственной преградой для её окончательного поселения в его квартире до переезда в дом. — Должны привезти на следующей неделе в четверг, но если задержат, я тоже стану музыкантом и буду играть на их нервах. — Тамара смеётся, отвлекаясь совсем от действий будущего супруга, знает, что фортепиано привезут на день раньше, если Дима взбесится окончательно. — Тогда, если ты не против, я бы у мамы осталась. Тем более, что завтра уже выпуск. А ты не хочешь тоже остаться? — Ей жутко хочется, чтобы он остался, но она знает, что он не сможет, знает, что ему будет некомфортно, но от этого надежда меньше не становится. — Милая, ты же знаешь, что я никогда не против. Я тебя увезу к маме, мы поужинаем, порепетируем и я поеду сценарий подучу. — Дима почти заканчивает с обработкой, внимательно взглядом окидывая ссадину. Она выглядит теперь не так страшно, как было до. — И мою позицию ты знаешь. Там ваше с мамой пространство. И если ты сейчас задумалась о том, как мы будем жить в доме все вместе, то там мы с тобой предусмотрели, как минимум, два этажа и звукоизоляцию в нашей спальне. — Тамара краснеет моментально, понимая, что он имеет в виду. Смущается такой его формулировки и радуется, что он останется на ужин, радуется, что не противится её желанию побыть с мамой. — Я закончил, — Дима улыбается, снова поглядывая на неё и целуя её левую коленку. — Сейчас помогу надеть брюки и можем ехать. — Дима поднимается с колен, уходя за ширму и продолжая: — Сразу говорю, что несу тебя на руках, возражения потерплю только если там действительно будет много народу. Договорились? — Дима присаживается перед ней на корточки и прихватывает правую штанину, замечает, что глаза у Тамары слезятся. — Что случилось? — Дюжев уже на порядок встревожен такой частой сменой настроения будущей супруги. — Я не могу привыкнуть к твоей заботе и нежности, — Тамара прикрывает ладошками лицо и опускает голову вниз, старается успокоиться. — Никто и никогда столько не делал, так не понимал, так не ценил и не любил. — Дыхание у певицы снова сбивается и она понимает, что успокоение найдет только в нем, прижимает к себе ошарашенного Диму за плечи и прислоняется левой щекой к его темени. — И всё так быстро у нас возникло, что я боюсь, что посыпется также. Боюсь, что ты не сможешь постоянно слушать мою музыку, боюсь, что быт станет причиной наших ссор, а я не хочу ссориться с тобой, понимаешь? Хочу только давать тебе нежность, любовь, поддержку! Хочу, чтобы всё было хорошо и насовсем! — Желанное успокоение, наконец, стучится в дверь гримёрки, когда Тамара чувствует его руки на своих бедрах, чувствует поцелуи где-то в районе ключицы, потому что дотянуться он больше ни до чего не может от цепкой хватки Тамары. — Тамарочка, — Дима отстраняется, убирает брюки на край дивана и садится рядом, собирается снова утихомирить все её сомнения, все переживания и доказать, что они беспочвенны. — Иди сюда, — он приподнимает её, подхватывая левой рукой за талию, а правой под бедра, и пересаживает на свои боком, чтобы ей было удобно выпрямить ноги. — Я понимаю твои переживания, но я несу ответственность и хочу сказать, что от музыки твоей у меня душа возрождается, исцеляется. Я когда слышу твой голос, твою игру на каком угодно инструменте, у меня слезы текут, понимаешь? И тебя я готов слушать где угодно, когда угодно, как угодно. Она не может надоесть, не может не нравиться, потому что это искусство, потому что в этой музыке сама ты! Потому что душа у тебя из неё! — Дима чувствует, как она снова льнет к нему, обвивая руками за шею, а он прижимает ее к себе за талию и целует часто-часто там, до куда только может дотянуться. — Да, я понимаю твой страх, что всё так быстро закружилось, но это не умаляет серьезности моих намерений. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, хочу, чтобы мы построили дом, хочу, чтобы воспитывали детей, если их пошлет Бог или так распорядится судьба. Хочу жизни просто с тобой, Тамара! И никто другой мне не нужен! — Дима знает, что не испугает Тамару ни одной из этих фраз, помнит, как они тратили часы на разговоры, помнит и согласие Тамары на каждое из перечисленного. — И по поводу ссор, они бывают в любых отношениях, в любой семье. Просто нужно идти против проблемы, а не против друг друга, проговорить все разногласия, а не рубить сгоряча. Я понимаю, что у тебя горячий темперамент и вспыхиваешь ты моментально, но я готов быть огнетушителем, чтобы ты нас обоих не подожгла! Только в самом невинном смысле! — Он чувствует, что она верит, знает, потому что уже тихонько дышит ему в шею и выводит только ей понятные узоры на его затылке. — И мы с тобой вообще-то уже в квартире убирались, продукты покупали, вместе готовили, план дома наметили, нам теперь ничто не страшно! — Дима прижимается к ней посильнее, успокаивается и сам, полный осознания, что сомнения этой женщины готов уничтожать ежесекундно, но знает, что скоро их совсем не останется. — Я очень тебя люблю, родной! И я благодарна судьбе и Богу, что они послали мне тебя. И знаю, что ты уже делаешь всё, что обещал. — Тамара встаёт с его колен, подавляя все Димины протесты. Становится напротив него и понимает, что больше с уверенностью в ответе, с согласием совладать не в силах. — И я сделаю то, что обещала. — Дима непонимающе смотрит на Тамару, переживая, что она застудит ноги на холодном полу, но прервать не решается. — Дима? — Тамара улыбается так искренне, так чисто, так лучезарно, что у актера на душе расцветает сад. Так уютно она кутается в его кофту, не видно рук и она почти скрывает ее коленки в вертикальном положении, что сердце у него цветет следом. — Да? — Дима впервые ловит себя на мысли, что не знает о чем она. Догадывается, конечно, но так храбро и смело мечтать не решается. Чувствует, как испарина покрывает спину и потеют ладони. И если сейчас эта женщина согласится стать его женой, он сойдёт с ума от счастья в очередной раз, затискает ее в объятиях и будет любить сильнее, чем прежде, хотя уже некуда. — Да! — Тамара почти кричит, слегка приседая от радости. Согласие вырывается из сердца, из души, растаптывая все сомнения, все переживания, все волнения. Их больше нет. Впереди только счастье, только любовь, забота, поддержка и охапка прикосновений.