Солнце, Ёж и Сиалия (Раб 038)

За время пребывания в больнице немец не получал вопросов и сам ничего не спрашивал, оказавшись в плену многочасового сна с короткими перерывами. Его не беспокоила холодная жёсткая койка с тонким матрасом. Наоборот, по сравнению с голым сырым полом это истинная благодать. Мазь на зудящую кожу. Из-под одеяла вовсе вылезать не хочется, настолько соблазнителен этот хрупкий белый щит. Когда сон отпускал, свои объятия открывал писк кардиомонитора, и в нём мысли текли почти ритмично. Можно ли считать "новую жизнь" продолжением рабства? Насколько сильно это будет отличаться от тех условий, из которых его спасли? Если можно назвать это спасением... Тогда неизвестный хладнокровно прирезал охрану, зайдя со спины, и никто из рабов не подал голос, чтобы предупредить об опасности. Скорее просто потому, что многие уже потеряли связь с реальностью. Чёрный капюшон закрывал голову, ронял тень на глаза, и не снимался, пока не были перебиты камеры. Лишь когда пропал риск засветить своё лицо перед врагом, неизвестный с некоторым облегчением показал его, подставляя взмокшую кожу затхлому воздуху. Пилик. Интересно, как бы этот светловолосый убийца с тоскливым взором прорвался в более охраняемую часть? Ведь рабы, в зависимости от сорта, охраняются по-разному, и условия другие. Самые послушные уже и в касту рабов не входят; они слуги, зачастую элитные. Улыбчивые, образованные, вежливые, способные составить компанию самому требовательному хозяину. И тогда единственным связующим звеном остаётся то, что всех их покупают. И то, цена совсем иная. Пилик. Хотел бы любой раб сам оказаться в касте слуг? Пожалуй. Хотел бы лично он? Ни за какие подачки. Ничего, кроме отвращения, не вызывала продажная чистота. Сама их честь продана вместе со всеми моральными принципами - их купили за пожизненный позор. Пилик. Была у него возможность исправить точку зрения под более удобную. Изменить свои условия проживания. С ним даже пытались одно время договориться вербальным языком. А юный на тот момент мальчик бросался, кидался, и нескольким вырвал куски плоти своими крепкими зубами. Факт того, что неизвестный богатей хочет себе красивого юношу арийской внешности в коллекцию, словно новую кружку, в голове цивилизованного человека никогда не уляжется. Пилик. Подобное упрямство не раз почти свело его в могилу, но о своём неповиновении раб не жалел. Нет же, гордился. Всегда и упрямо. Пускай его тело разобрано по шарнирам, душа сломана тяжёлыми ударами, сердце опустело и засохло, он твёрдо решил, что будет смаковать гнев своих "господ" и хохотать над их жалкими потугами сломать его ещё больше. Пик-пик-пик-пик. Чтобы растоптать гордость, не нужно быть выше. Достаточно прицелиться и ударить в нужное место. А снизу это сделать даже удобнее. Злость - чувство, которому подвластны даже императоры. Пик-пик, пик... Пилик... Будет ли Эдвард каким-то другим? Нет, конечно. Раб знал это, но пошёл за ним, хватаясь за призрачный шанс продлить существование ещё немного. Сам по себе он, как ни прискорбно, выживать не сможет. Все одинаковые. Кроме, пожалуй, "спасителя". Непонятно, какие цели он преследует, но ни одному рабу не навредил, и лишь рассматривал каждого с горечью в глазах. Пилик... Пилик... Дни медленно текли, и близился тот самый день, когда всё вернётся на круги своя. Нет причин тут загоняться. Две с лишним недели - достаточный срок, чтобы отдохнуть и продолжить функционировать в прежнем темпе. Конечно же, его никто не навестил. Надежды и не было. Разве пришёл бы к нему этот Эдвард? Мысли чуть сменили курс. Интересно, обычные люди испытывают тоску в моменты полного одиночества? Кто их навещает - друзья или родные? И чем они вместе занимаются? Правильно ли сожалеть о... ...Лучше вычеркнуть это из мыслительного процесса. Благодетель успел купить чуть-чуть одежды для новенького: один уличный набор (длиннорукавная шерстяная кофта и брюки) и один домашний (серый свитер с закрытым горлом и свободные спортивки). Ничего более. Посчитал, что еда станет обходиться вдвое дороже, и постарался уменьшить один из множителей. Прибрал диван, чтобы новенькому было где спать. Благо арендную плату Брик не платит, но пояс придётся затянуть знатно, аж до самых рёбер. Скорее бы сосед встал на ноги и начал помогать материально... На успокоение нервов ушло две ароматические свечи, их лавандовый запах лишь слегка помог воспалённому мозгу. Теперь и их придётся экономить. Сплошные убытки! И до сих пор это только денежные вопросы. Сколько же мороки будет с неизвестным характером, повадками, придирками! Теперь люди, съезжающиеся добровольно, вызывают у него в десятки раз больше вопросов. Что вообще должно быть на уме у этих тупых оптимистов?! Вспомнились опекуны, и привычный гнев вновь окутал сжатыми пальцами красных рук. Они ведь тоже через это прошли, и не отказались от подростка, пускай буйного и проблемного. Чёрт бы их побрал. «Я сейчас повторяю за ними?» - думал сирота, душимый злостью. Какие мысли были в ИХ головах? Какие мысли посещают их сейчас... И всё же решение принято. Стрелка часов положит конец одним его страданиям и укажет дорогу новым. Тучный врач был откровенно поражён, и высказал это открыто, не сдерживая широкие взмахи руками, а усы восторженно ходили ходуном. При таких болезнях пациент вообще не должен держаться вертикально, а Роберт Беккер совсем не показывал слабости, будто его тело сделано из железа и управляется не менее железной силой упрямства! «И правда робот», - отметил Эдвард невесело. Немного помявшись, врач признался ещё в одном моменте - на больного не действует большинство лекарств. Заставлять его пить таблетки - пустая трата времени. Медицина подняла его на ноги насколько возможно, и сейчас лишь надо избегать переутомления. Эдвард услышанному мало поверил. На такси он приехал домой с новым жильцом, и в машине разговора не состоялось. Даже никаких вопросов о самочувствии. Большая часть синяков сошла, появились многочисленные бинты и пластыри, ногу заковали в гипс, побитый глаз - в большой отдельный пластырь. Тем не менее, на прежнего бомжа Роберт больше не походил, скорее на героя фильма после смертельно опасной миссии. Даже запах изменился, став более чистым и пустым. В квартиру немец зашёл первым из-за костыля. Дверь закрылась, и ему после небольшого покашливания сразу озвучили сокращённый список условий: - Не ходи по квартире голым, не заходи в мою комнату без разрешения, мойся минимум раз в два дня, закрывай окна только на ночь, еду готовь тоже только с разрешения, компьютер трогать категорически нельзя, мои вещи никакие не бери. Занимайся чем хочешь, если это не нарушает мои условия. Работу я буду давать сам, и денег за неё не жди. Говоря о деньгах: как только освоишься и получишь свои документы, выйдешь на нормальную работу. Всё, что ты купишь, ты купишь на заработанное своими силами. Уяснил? Несмотря на объём и количество требований, жилец ни разу не моргнул. Лицо было как пластмассовое. И ведь это ещё список максимально сокращался, из него вырезались нюансы и мелкие придирки. Своей дотошностью к деталям программист был ничуть не лучше юриста! Роберт поднял руку. - Можно вопрос? - Да, конечно. - Как к вам обращаться? Герр, господин, хозяин? Работодатель опешил и поспешил себе напомнить, что чудаку мозг промыли изрядно. - Просто Эдвард. Не в смысле "Просто Эдвард", а "Эдвард". Фамилия Брик необязательна. - Если вы не отзовётесь, я могу потрогать вас за плечо? Внезапный неуместный вопрос, от самой формулировки которого стало не по себе. Липкий страх закрался в сознание. -...Я отзовусь. - Если я трону вас за руку, вы меня оттолкнёте? Холодный пот покрыл лоб и спину. ОН ЗНАЕТ. А как тут не догадаться по вечной дистанции? Страх грозился перерасти в истерику, когда Роберт показательно сделал шаг назад, передвинув следом костыль (тот уже стал для него как продолжение тела). Струна напряжения легко порвалась. - Я рад. Если мне нельзя вас касаться, значит, и вы меня не коснётесь. Это не издёвка. Раз здоровяк не может даже легонько к нему прикоснуться, значит, "сбросить напряжение" не захочет. Как минимум, он не из тех моральных уродов, что и в мясорубку присунут. Эдвард нервно дёрнулся и отвернулся. Чтение людей в его способности не входило совершенно. О людях говорят поступки, и только по поступкам можно делать выводы, так что слова ничего не значат. - Вы боитесь меня, хотя можете убить, и это даже не будет караться законом. - Заткнись! - уже начинает раздражать. У него всегда такой длинный язык? - Ты в больнице как следует выспался, так? Я подготовил для тебя книгу, прочитаешь от корки до корки. Иначе не сможешь работать и вылетишь отсюда. Учебник по программированию оказался в уже чистых пальцах. Юноша осмотрел его, ощупал синюю с жёлтым обложку, перелистнул страницы... Ему не удалось скрыть замешательство, видимое даже такому чурбану как Эдвард. - Ты что, в школе плохо учился, информатику не проходил? Учебник для чайников, любой разберётся! -...Он на английском. - И что с того? Все программисты пишут на английском! - Про-го-ра?... Совершенно искреннее недоумение. Ему и слово такое незнакомо, хоть он вечно оперирует "роботизированными" терминами. Из какого века такой вывалился? - Сколько тебе лет вообще? -...Двадцать один год, полагаю. Если судить по календарю. Странное уточнение было пропущено мимо ушей. - Ты младше меня, у тебя обязан был быть компьютер! - Не было. - Никакого? Даже старенького, большого такого, с системным блоком? - Нет же... Стало очень неловко. Можно услышать, что у взрослого не было компьютера, но Роберт, если родился позже него, должен быть в других условиях. И Германия страна не бедствующая... А ведь на немецком не только в Германии говорят. И ещё семьи разные бывают. Чтобы не продолжать эту тему, Эдвард вернулся к первой. - Ладно, найду тебе словарик. Это последнее, что я куплю для тебя. Дальше сам. Он был уверен, что сосед нарочно будет нарушать запреты, и сильно удивился, когда этого не случилось. Немец оказался столь тихим, что порой его присутствие вообще не ощущалось. В такие моменты диван он практически не покидал, сидя с накинутым на плечи пледом. Толстая шерсть немного прятала болезненную худобу и часть бинтов с пластырями. Но вот в другие моменты... От него было не отвязаться. Как сраный призрак, он ходил по пятам, переставляя за собой быстро ставший родным костыль, и навязчиво предлагал свои услуги. - Эдвард, ваши вещи грязные. Я должен их постирать. - Не гони! Я надел эту футболку только вчера! - Также, после бритья ваша кожа раздражается, а щетина всё равно видна. - Вот это точно враньё! - отвечал англичанин нервно, на всякий случай проводя рукой по шершавой от нехватки ухода щеке. Он пробовал игнорировать навязчивого соседа и столкнулся с неприятным сюрпризом в виде протяжного омерзительного: - Хозяиииииин. Эдварда тогда так перекорёжило, что он подскользнулся на ровном месте и развалился на кухонном полу, чудом не задев затылком тумбочку. Единственное, за что он тогда был благодарен - Роберт не стал протягивать руку помощи, а лишь молча достал из морозилки и оставил на столе замороженную рыбу. На пустом лице ничего не отражалось, поэтому нельзя было даже предположить, что на уме у мутного типа. Предположительно, на языке нормальных человеческих эмоций, это была ненависть. Но были и случаи, говорившие об обратном, и тогда программист терял всякую причинно-следственную связь. Вот он купил печёнку, не понаслышке зная, что та решает проблемы с анемией. Попытался её приготовить, следуя открытому в телефоне рецепту. И когда только масло зашипело, на кухню вдруг влетел минуту назад дремавший страшила, выхватил ручку сковородки (от близости его руки страх встал в нервах твёрдыми камнями) и резко увернул огонь. - Я сам, - сказал седовласый настойчиво и почти угрожающе. - Э-эй... - У вас есть резинка для волос? Имею наглость просить одолжить одну. Растерянный, хозяин квартиры сходил в другую комнату, нашёл старые толстые резинки, вернулся и положил пару штук на салфетку. За это время успели оккупировать его фартук с Хитманом. Роберт завязал волосы. Было видно, что он не привык к такой длине, а его руки, перевязанные до кончиков пальцев, не могут свободно двигаться, однако слабости он решительно не показывал. В нём... Эдвард внезапно увидел себя из прошлого. И очень устыдился этой мысли. Та печёнка была самой вкусной в его жизни. Или тот случай, когда затёкшие плечи не давали великану разогнуться. Он уже привык горбиться, однако его спина и шея были решительно против этой привычки и заявляли об этом постоянной болью. Роберт тогда сидел на диване, читая одновременно словарь и учебник по программированию. Его сосредоточенность, казалось, ничто не могло нарушить. И всё же, видя, с каким трудом сосед выползает из комнаты, он засуетился, стал что-то вытворять с лежавшим в углу ковриком для фитнеса, притащил из ванной плотную кофту... И настоятельно потребовал, чтобы Эдвард лёг так, как ему скажут. В такие моменты он не знал, что ответить, и просто слушался. Длины дивана не хватало, чтобы уместиться на нём целиком, и ноги свисали с подлокотника. Для верхней части тела места всё же хватило. Оказалось, ему сделали лежанку из двух твёрдых свёртков под шею и под поясницу. - Я не нуждаюсь в этом, знаешь? - несмотря на ворчание Эдварда, затёкшей спине быстро становилось легче. Это служило неплохой альтернативой массажу, который гаптофоб не мог себе позволить. - Я рад, что вам легче, - ответил бывший раб непринуждённо, будто прочитал настоящие мысли за колкими словами. Да, он дерзкий и странный, и часто кажется, будто его поступки источают ненависть. Но в то же время задрот обнаруживал себя жертвой настойчивой заботы, не имевшей за собой логических причин. Наверняка и сам Роберт, или как его зовут по-настоящему, не в курсе, почему так себя ведёт. На восьмой день Эдвард сам к нему обратился, в тот момент, когда страшила пребывал в своей "тихой" фазе. - Слушай, я не эксперт... Но не тяжело читать одним глазом? Юноша (вероятно, озадаченно) поднял голову. Пластырь с разбитого глаза врач уже разрешил снимать, во время визита в больницу два дня назад, но такой возможностью до сих пор не воспользовались. - Знаешь, я... Ну... Однажды жёстко упал с велосипеда... И у меня один глаз вообще не видел! Так я даже в компьютер играть не мог. Несмотря на то, что реакции не ожидалось, Роберт неожиданно кивнул с некоторым пониманием. Эдварду даже показалось, он растерян. - Тогда... Эм... Снимешь повязку? Бывший раб немного опустил голову. - Я могу, но моё зрение сильно размыто. Это ещё больше мешает чтению. - А можно... Взглянуть?... Он сам не узнавал себя. Его ли это голос? Такой неуверенный и дрожащий. Грубиян как мог удерживался от очередной колкости, чтобы не спугнуть хрупкое доверие. Кроме того, в его сознании сидел некоторый страх перед этим неясным, непредсказуемым подобием человека. Тот слегка помедлил и всё же снял пластырь. Синяк почти сошёл, но белок глаза по-прежнему был налит кровью от лопнувших сосудов, и эта кровь затеняла собой глубокий синий цвет. Почему-то подумалось, что в далёком прошлом эти глаза должны были быть гораздо ярче, светлее. А сейчас в них можно смотреть как в мутное зеркало, за которым ничего не спрятано. Как в глаза дохлой рыбы. Эдвард не привык к долгим зрительным контактам, а отвернуться решительно не мог. Он подумал: «Были ли у меня такие же глаза тогда?» Глядя в ответ, Роберт отметил, что впервые видит такое сочетание карего цвета с зелёным. За этими дерзко прищуренными глазами прячется целый мир, похороненный тяжёлым ударом. В них прячется мальчик, потерявший волю драться. В них прячется зверёк, продолжающий искать выход из тумана. В этой игре в гляделки победил англичанин, и очень быстро. Больной попросту не мог долго смотреть в одну точку, и прикрыл глаза, давая им отдохнуть. Лишь тогда пришло осознание, что момент был очень странным: один следовал за своим любопытством, а второй позволял ему это делать. - Если вы позволите... - Да, конечно, читай. Только, это... - привычка грубить во время нервозности дала о себе знать, - поменяй бинты, чёрт тебя дери! И не читай так много, пока глаза не выздоровели! Убью, если снова увижу, как ты читаешь ночью! Он пожалел о своей грубости, но ничего сделать уже не мог: глаза покрылись льдом покорности. Если Эдвард и заслужил к себе доверие, то только что его растерял. «Какой странный», - подумали оба с долей морозного ужаса.