Солнце, Ёж и Сиалия (Раб 038)

Мальчик стоял на месте и рассматривал что-то под ногами. Он знал, что до садика осталось рукой подать, и ему следует поторопиться, однако не мог сдвинуться с места. Не хотел. И, желая узнать причину, женщина с волнистыми волосами наклонилась к нему. - Что такое, Эдви? - Мам... - мальчик указал пальцем на носок своего ботинка. В каком-то дюйме, а то и меньше, полз крупный чёрный жук, - если бы я сейчас наступил на мистера жука, он бы не смог вернуться к семье. Его дети плакали бы. Я стал бы плохим. Порой дети умели приходить к совершенно необычным выводам на ровном месте, и задавать вопросы, которые вызывали у взрослых замешательство. И маленький Эдви владел этим навыком в совершенстве, от природы. Треллони всегда удивлялась тому, каким вдумчивым был её сын. В то время, как другие дети стремились отрывать лапки цикадам, Эдвард мог поймать одну, подержать в руках и отпустить, и в его глазах загоралось некое понимание. Он впитывал знания как губка, стремился познать всё вокруг в своём особом, неторопливом темпе. И порой это вызывало страх: такие дети часто становятся изгоями, когда идут в школу. К счастью, в детском саду Эдви не выделялся, и находил общий язык как со сверстниками, так и со взрослыми. Эдвард тщательно подходил к выбору мультфильмов, быстро отказался от сказок на ночь. Недавно в их доме появился компьютер, и мальчик часы проводил где-то в текстовых редакторах, изучая, где, как и что работает. Только с речью были проблемы: он тяжело формулировал сложные предложения. В попытках найти, куда какое слово поставить, он делал большие паузы. - Мама... Если ты или папа вдруг исчезнете, я тоже буду плакать, - сказал вдруг Эдви, продолжая глядеть на жука, и тут же стал ронять слёзы. Нарисованная им в воображении картинка оказалась слишком яркой. Треллони поспешно обняла его. Жук спокойно прополз мимо туфли и закатился куда-то в траву. - Что ты! Ей резко стало стыдно за всех тех пауков, что она убила газетой... Её ухоженные пальцы убирали слёзы с мягких щёчек. Лицом Эдви очень походил на мать, больше, чем на отца. У них одинаковые глаза редкого оттенка: карие-зелёные, как незрелые шишки. И всё же, без всяких сомнений, он сын Треллони и Джона Бриков. Его волосы только росли, однако совсем не топорщились и не завивались. Прямо как у отца, который не мог сделать себе ни единой модной причёски без тонны лака. - Эдвард, не бойся того, чего никогда не случится. Мы всегда будем рядом. Папа и я. Вместе, - запах её вишнёвых духов вместе с убаюкивающим голосом создавали мелодию, которой нельзя было не верить. Само её присутствие будто сказочная колыбельная. В тот момент Эдвард поверил ей и твёрдо решил, что, когда папа вернётся с работы, он оставит ему кусочек клубничного рулета. Всё равно папа больше любит сладкое, чем он. Приходя с работы, он всегда первым делом садился за стол, и прямо во время еды рассказывал увлекательные истории с журналистского поприща. Складки его рыжего пиджака складывались в причудливые узоры, в которых можно было увидеть целые картинки. Он поверил... ...Но жучок-папа наверняка вернулся домой. А его мама с папой, спустя два года после этого разговора, умерли в один день. Что-то холодное резко приземлилось на лоб, и задрот подскочил, глотая ртом воздух. Вопреки обыкновению, он уснул на коротком диване, лишив своего соседа единственного спального места. На возникший вопрос быстро ответили лежащие на полу плед с подушкой. На лбу лежала холодная тряпка, немного влажная. Тот, кто её положил, стоял поодаль. - Вам снился кошмар, - пояснил жуткий человек, и мысленно англичанин назвал его спасителем: резкое пробуждение не дало ему снова пережить ту аварию. Но он разучился говорить "спасибо". - И н-ничего не... Вообще, что за странный метод будить спящего?! - Я не могу вас трогать, - ещё одно естественное объяснение, - это лучшее, что я придумал. Надо же... После вчерашнего он боялся, что про его фобию уже забыли. С усталым вздохом Эдвард лёг обратно. Перекинутые через подлокотник ноги затекли. Может, вчерашний день приоткрыл завесу доверия, или нужда выговориться была сильнее его обычной замкнутости, однако он очень хотел в общих чертах пересказать кошмар. Кому-то, кто действительно его послушает. - Слушай, Роб... Ты помнишь своих родителей? Предчувствуя тяжёлый разговор, Роб сел на расстеленный плед. - Я их не знаю. - Они тебе чем-то насолили? - удивился Эдвард. Обиженные подростки часто выражаются, что не знают своих родителей. Может, они его и отдали в рабство? Догадка была развеяна спокойным ответом: - Нет. Я буквально не знаю их. Никогда их не видел. Сдержать растущее любопытство не удалось. Как же так могло получиться? С его родителями что-то случилось? Не могли же они просто его бросить! Роберт продолжал, как будто слышал эти вопросы: - Я помню себя почти с первых дней, и родителей там не было. Первое воспоминание - фрау Бьина, держащая меня на руках. - Фра... Кто? - слова были произнесены с таким сильным немецким акцентом, что не было даже догадки, как их повторить. - Фрау - то, что вы зовёте "мисс" и "миссис". Фрау Бьина - воспитательница приюта, где я вырос. Её волосы всегда напоминали пчелиное жало. Эдвард попытался представить это и тихо усмехнулся - рассмеяться открыто не позволяла ситуация. - Предполагаю, вам снился кто-то из родных? Резкое напоминание отбило у задрота желание говорить дальше. -...Не твоё собачье дело, - собираясь встать, он вдруг столкнулся с полным злобы взглядом, вынуждающим застыть на месте. Когда искусственная маска приподнималась, обнажая эмоции, это всегда выбивало из колеи. - Никогда больше не сравнивайте меня с собакой. Чётко и понятно. Почти ядовито. Если подумать, его и в прошлый раз покорёжило от упоминания собаки. Даже идиот поймёт: для Роберта это такая же острая тема, как для Эдварда прикосновения. -...Кошачье дело? Агрессия испарилась бесследно. Бывший раб поднялся, опираясь на костыль. Сейчас Эдвард вспомнил, что после улицы у него заложило нос и кружилась голова, поэтому ему приготовили сильно разбавленный молоком какао и развлекали какой-то незамысловатой спокойной песней. Внешность настолько не сочеталась с голосом... Он заслушался и уснул прямо здесь, окутанный чувством безопасности. Роб кажется безучастным, отстранённым, "сам себе на уме". Трудно сказать, хочет он таким казаться или не может по-другому. Однако, на деле он совсем не безучастный. Его незримая забота читалась в крошечных действиях. И эти неосязаемые методы были куда лучше в сравнении с "кричащей" заботой опекунов. Снова вспомнил о них... - Не спешите подниматься, у вас может быть температура, - немец забрал высохшую тряпку. Его голос снова прервал растущее напряжение. - Уж лучше я отлежусь у себя, чем здесь! - со своим ростом великан не мог чувствовать себя удобно на этом диване. Он уже сел и стал разминать затёкшие ноги. - Но... Странная пауза, за которой не последовало продолжения. А чужих недомолвок англичанин не переносил. - Что но?! - Я не могу входить в вашу комнату. Сначала показалось, что здесь нет никакой связи. Потом дошло: если Эдвард будет лежать в своей комнате, Роберт не сможет принести ему ни еды, ни воды, ни градусник! Он мог стучаться в дверь, но никогда, ни разу не переступал порог. В точности как было сказано в первый день совместной жизни. Забота. Он заботится о человеке, которого вчера умолял о побоях. Его мозг настолько сломан, что, наверное, сам больной не видит логики в своих действиях. Всё ещё раб до мозга костей. - Роберт, послушай... - парень уже мысленно готовил речь, как его оборвали, отвечая на все возникшие вопросы до их озвучивания: - Я не считаю вас свиньёй. Вы не хозяин и не господин. Будь оно так, я бы давно выгрыз вам сухожилия. Мои логические цепочки и правда нарушены, я не понимаю причины своих действий, но все они выполняются на добровольной основе. В данный момент я просто не знаю, кем вас считать. К-как?... В мысли залез?! Он не первый раз предсказывает вопросы Эдварда, но сейчас это нельзя списать на простую догадку. - Прошу прощения за недоумение. Ваши мысли легко прочитать по лицу. Уж лучше бы он оказался телепатом! Знать о том, как тебя легко "читать", ни капли не приятно! И в то же время... Эдвард не мог сдержать радостной мысли: «Роб понимает то, что я хочу, но не могу сказать» По рассказам немца, приют фрау Бьины был настоящим сказочным домом для детей, брошенных до года. В обычном понимании детских приютов в Австрии (откуда Роберт родом) почти не было, однако пожилая леди на свои средства открыла заведение, в котором дети могли вырасти в семье. И это была не просто имитация: местные дети относились друг к другу как к кровным родственникам. - Я не могу представить себе лучшего места на Земле, - говоря это, гость взглядом изучал комнату, в которой оказался впервые. Здесь было мало мебели, однако комната ни капли не ощущалась пустой. Стол с компьютером снизу и сверху заставлен флажками, статуэтками, деревянными образцами оружия, компьютерная мышь сделана в виде лягушки, на углу монитора компьютера висят две плюшевые куклы в виде мультяшного синего ежа и жёлтого двухвостого лисёнка. Шкаф делился на два отсека: в верхнем, большом, сложена одежда и висят куртки. В нижнем расставлены комиксы и журналы неизвестного содержания. И, наконец, кровать, самая нормальная часть интерьера в плане деталей. Стены целиком завешены плакатами, гирляндами, напротив компьютера висит игрушечный автомат. Недавно постиранный ковёр вновь лежал на полу. Где-то в этом беспорядке уместилось приоткрытое окно. Роберт прервал рассказ и невольно потёр заболевшие глаза. В гостиной тоже царил небольшой беспорядок, но, по сравнению с этой комнатой, пара деревянных мечей и копий да беспорядочная книжная полка - всего лишь пылинка. -...Простите меня, но эта комната ужасна. - Я тебя не спрашивал! - огрызнулся Эдвард, лежащий на кровати, - и вообще, ты часто говоришь "простите", "извините", но ни капли этого не подразумеваешь! Роберт сложил руки на спинке стула и положил на них голову. Стул был принесён с кухни, поскольку компьютерное кресло Эдвард отдавать не захотел. -...Кое-кто из прошлого научил меня этой фигуре речи. Он говорил: "Если ты сначала извинишься, никто не сможет обижаться на тебя за последующий проступок". - Кое-кто? - Эдвард напрягся. Роберт успел рассказать не так уж много, но у каждого упомянутого лица было имя или хотя бы примерное описание. - Не поймите неправильно... - немец тщательно подбирал слова, судя по небольшой паузе, - после приюта этот кто-то - единственный, с кем я общался как и раньше. Я был у него в гостях ровно в вечер до... Окончания моей нормальной жизни. Он предлагал остаться на ночь, его переполняла тревога. Его чутьё подсказало то, чего я не предсказал. И я часто думаю, как бы сложилась моя жизнь, прими я его предложение. Так хотелось забраться ему в голову, чтобы прочитать значение слов. - Тебе неприятно о нём вспоминать? - задрот искренне хотел знать. А ещё ужаснулся. Вспомнился недавний сон, в точности повторивший картинку из прошлого. Тот самый, где он будто сам накаркал беду. Роберт покачал головой. - Скорее наоборот. Я ужасно за него волнуюсь. Не могу представить, кто тогда любил бы меня сильнее. - Вы были любовниками? - сорвалось неаккуратно, быстрее, чем Брик успел напрячь мозги. За что вполне заслужил долгий пронзительный взгляд, ничего не выражавший, но наверняка подразумевающий: "Вы редкостный идиот". - Эдвард... Речь идёт о человеке одного со мной пола. И мне было 14. - П-погодь, погодь, Роб, дай объяснить! - больной резко сел, чихнул и начал объяснять, складывая фигуры из пальцев, - в английском "любовники" это не только половые партнёры, но и люди, разделяющие романтические чувства! В любом возрасте! -...Спасибо за разъяснение, - часть напряжения спала, - но я отказываюсь считать однополую любовь чем-то, кроме грязного больного извращения. Сигорг мне как старший брат, и если бы я когда-то узнал, что у него другие чувства, он бы рухнул в моих глазах. - Вау... Жёстко... Но ничего удивительного. Вчерашний разговор в кафе раскрыл многие из травм Роберта. И поскольку все до единого - надзиратели, учителя и охранники - были мужчинами, и большинство "свиней" тоже, Роб повидал слишком много насилия со стороны своего же пола. Насчёт венерических заболеваний Эдвард не спросил - прекрасно понял сам, откуда они. Впрочем, Эдвард вообще не может представить этого страшилу в романтических отношениях с кем-либо. Ни одна девушка не выдержит его безучастного лица и пустого голоса. - Значит, его зовут Сигорг? Кивок. - Сомневаюсь, помнит ли Си меня до сих пор. Могу поклясться, при встрече никто из нас друг друга не узнает. И снова так трудно определить его чувства - это тоска, радость, ностальгия, злость? Его лицо и движения ничего не выдавали. Но англичанин вновь заметил между ними поразительное сходство, несмотря на разницу темпераментов. Когда-то Эдвард и Роберт были полными противоположностями себя нынешних. А потом случилась трагедия, сломавшая их личность в корне. При этом, светлые воспоминания никуда не делись, разве что обрели след тайных знаков и вопросов: «А если бы?» Теперь англичанин ни о ком не умел заботиться, и считал, что не хотел этого делать. Он не мог сказать добрых утешающих слов, не мог... Похлопать по спине и улыбнуться. Ничего не мог. Фобия сделала его жалким подобием человека, что способен лишь на угрызения совести и вечную самоненависть. Поэтому он не утешил Роберта и не сказал добрых слов. Но придумал другой способ заставить забыть о переживаниях. - Ааа, моя голова! Как больно! - завопил задрот и заметался по подушке, стуча ногами по матрасу, - щас помру! Чёрт возьми, как плохо! Эффект превзошёл все ожидания: за секунду в него прилетели тряпка и маленький плюшевый медведь, а сам Роберт бросился к двери с такой скоростью, что уронил костыль. - Подождите, я найду обезболивающее... - пробормотал он, ровный голос никак не совпадал со спешкой. - Стоять, балда! - "больной" сунул ему костыль, прежде чем калека ускакал на одной ноге, - вот, теперь иди! Белая банка в ящике около окна! Две пилюли! И чёрный чай без сахара! Может, в нём умер актёр? Ведь живой "детектор лжи" от страха чуть коньки не отбросил. Англичанин выдохнул и упал обратно на кровать. Пока этот странный чудик занят делом, у него не останется мыслительных сил думать о чём-то ещё, и Эдвард этим нагло воспользовался. По крайне мере, с папой всегда так было: Джон Брик отказывался от работы и сидел с больным сыном до самого его выздоровления. Он говорил что-то вроде: "Я не могу придумать ни одного заголовка, пока моя звёздочка не сияет". Ах да, это была такая тупая фраза, если подумать... Как-то связанная с названием сериала, где Джон и Треллони познакомились на съёмках. ...Как же хотелось сказать простое спасибо за то, что сосед взял на себя всю домашнюю работу. Готовил, стирал, убирал. Просто ангел. «За это ему можно простить некоторые странности» Дверь снова открылась (зачем Роберт вообще её за собой закрыл?). Калека на одной руке внёс поднос с кружкой чая и лёгким бутербродом. Точнее, это просто нагретый хлеб с плавленным сыром. - Как ваша голова? - спросил он, и в его голосе Эдварду померещилось подозрение. Кашлянув, он снова вцепился в подушку и уже чуть тише продолжил ломать комедию: - Смерть! Я смотрю в глаза смерти! -...Если попусту пить таблетки, вам может стать плохо по-настоящему, - Роберт чуть покачал головой и сел на край кровати, - разве вы не знаете, как обращаться с лекарствами? Простой вопрос заставил Эдварда застыть на месте. Костяшки пальцев побелели, настолько сильно он напрягся. Лекарства. Таблетки. Как долго ему ещё будут о них напоминать? - Вы правы. Я лезу не в своё дело, - покорно сказал немец, в очередной раз применив "телепатические навыки". - Так! А ну хватит! - вот тут задрот взорвался. Это было слышно, хотя его голос звучал вполовину тише обычного, - вот представь, что к тебе в голову кто-то залезет! Вот я, например! Увижу всё, о чём ты думаешь! Тебе будет приятно? Похоже, он всерьёз задумался: пустые глаза долго сканировали комнату, останавливаясь на бесчисленных ярких деталях интерьера. - Мне кажется, вы уже это делаете. -...Поясни? Роберт перевёл взгляд на лицо англичанина. - Вы всегда говорите то, что мне нужно услышать. Не то, что хочу, а именно то, в чём нуждаюсь. Ваш голос обладает силой, которой я никогда прежде не встречал. Услышанное не имело никакого смысла. Это как сказать глухому, что он прекрасно играет на музыкальных инструментах (хотя, тот же Людвиг ван Бетховен...) Эдвард не думал о том, какое воздействие его слова оказывают на других, и вряд ли бы вообще догадался, если бы в этот момент ему не сказали об этом прямо. Он сел и обнял колени. Так странно. Роберт сидел совсем рядом. Протянет руку - и прикосновения не избежать. И Эдвард знал, что если это случится, ему будет страшно и плохо. Но он так же хорошо знал, что Роберт не позволит такому случиться. И странное, сверхъестественное доверие позволяло ему оставаться на той же кровати, что и посторонний человек, разговаривать с ним, отпустив от себя привычную грубость хотя бы частично. - А что насчёт того, когда я сравнил тебя с собакой или обвинил в гействе?... - Это малые исключения, - Роберт чуть поморщился, - и вы исправили эти ошибки, как только поняли, что они причиняют мне дискомфорт. Вы куда заботливее, чем хотите казаться. Он протянул Эдварду кружку чая ручкой вперёд. И он взял, не касаясь забинтованных пальцев. Что-то подсказывало им обоим: их жизнь не станет прежней. «Я уверен, что они зашли сюда», - молодой человек поправил толстый воротник водолазки, разглядывая дом. После того, как он упустил подарок судьбы, та настойчиво вернула подарок обратно и пометила красной наклейкой. Поворот, возможный только в фильме. Или сказке. Как он не узнал эти синие глаза? Неповторимые, даже после того, как утратили свой солнечный свет. В клетке, полной истощённых тел, высилась фигура с безразличным непоколебимым взглядом. Когда их глаза встретились, убийца заколебался, допустил мысль, что его поискам пришёл конец... И совершил ошибку, отвернувшись! Пальцы нервно стучали по рулю. Он привык к долгому ожиданию, но именно сейчас, когда цель настолько близко, терпение истончилось до жалкой ниточки. «Этот человек называл его Робертом. Они прилюдно обсуждали организацию. Не поверю, что у меня начались слуховые галлюцинации...» Без сомнения, это его брат. Его любимый, дорогой, замечательный брат. И как только Робби выйдет из подъезда... Он положит конец всему своими собственными руками.