Солнце, Ёж и Сиалия (Раб 038)

Но были у совместного проживания и минусы. Теперь Эдвард не мог позволить себе прежнюю свободу. Ни помахать мечом, ни устроить себе караоке. И даже в туалет ходил неохотно, пока ванной пользовались. Хоть Роберт ел мало, счета на воду выросли заметно, а осмотры у врача стоили денег. Они не могли есть одну и ту же еду, так как рацион больного был направлен на поддержание больной печени. В магазин его не отправишь - немец за всю жизнь почти ничего не покупал, и это вызывало естественные трудности. Эд попытался научить его программированию, но каждую букву на клавиатуре тот искал по три минуты, если не дольше. Это правда очень сложно... Эдвард ужасался, представляя теперь в полной мере, как приёмным было с ним трудно. От нервотрёпки он стал часто рычать себе под нос и грызть ноготь на большом пальце. И эти действия усугубили ситуацию раньше, чем он понял. Роберт перестал идти с ним на контакт больше положенного, и откровенные разговоры по душам сошли на нет. Иногда, когда задрот предлагал, они садились на два разных стула и смотрели на компьютере фильмы. И боевики, и комедии, и классические мелодрамы... Эдвард напрягал уши в ожидании любого комментария. Сказав два-три слова за весь фильм, Роб вежливо кланялся и уходил вновь читать учебник по программированию вместе со словарём. После двадцатого дня он обращался к хозяину квартиры только затем, чтобы спросить про еду или где лежит та или иная вещь, или забрать одежду в стирку. Дни шли, и злость нарастала пропорционально. «Бесит, бесит, бесит!» Сидя за компьютером и печатая код, программист крыл матом то соседа, то себя. То и дело в стройном потоке команд возникало и исчезало слово "fuck". Почему этот чудик держит с ним дистанцию?! Его болтовня всегда так хорошо отвлекала от любого беспокойства! А теперь он молчит как рыба! Раньше бы Эдви не постеснялся, оторвал задницу от стула и пошёл бы поговорить. Но теперь, когда между ними возникла связь, он боялся: может, Роб на него обижен? Устал от капризного грубияна? Тарелка с ужином уже остыла, а злость не давала и кусок в горло пропихнуть! Он тонул в негативных мыслях, перебирая все свои возможные ошибки, когда громкий глухой стон чуть не лишил его жизни. Программист вскочил, уронив кресло, и попытался представить, что случилось: что могло заставить его соседа издать подобный звук? Может, он споткнулся, ударился и не может встать? Снедаемый беспокойством, Эдви распахнул дверь, чтобы увидеть... как тощее тело корёжится на диване с заломленными за спину руками. -...Ничего не случилось, простите за беспокойство, - пробормотал немец своим обычным спокойным голосом, как будто это не его лицо бледное как полотно, и не по его спине стекают красные дорожки. В уме всплывали только матерные слова. - Ты совсем дурак?! И это, по-твоему, ничего не случилось?! - заорал парень неистово, хватая уже открытую упаковку с медицинскими пластырями, - чёрт возьми, как тебе вообще, блять, в голову пришло обрабатывать спину самостоятельно?! У тебя глаза на жопе выросли или что?! Запомни наконец, что у тебя там живого места нет, нельзя самому лезть! -...Прошу прощения. Что-то в его пустом взгляде заставило Эдварда замолчать. Он понял: его крики причиняют больше боли, чем кровоточащие раны. - Роб... Ляг и дай мне обработать рану. Больной повиновался с необычайным нежеланием. Розоватые пальцы, отдыхающие от бинтов, вцепились в подушку. Ещё недавно на месте ногтей было чёрно-багровое мясо, однако теперь о пройденных пытках напоминала лишь истерзанная кожа. Телефон показался из кармана и через пару секунд исчез. Гаптофоб нашёл длинный пинцет и стал ватой убирать кровь: от неосторожных движений больного разошёлся один из многочисленных швов. Да, ему жутко и некомфортно это делать, но останавливаться - значит бросить нуждающегося в помощи. - Сейчас не больно? Молчание. -...Роб, я понимаю, что выгляжу каким-то бесом, но... Чёрт... Не нужно так меня бояться, окей? - Я не боюсь вас. Пальцы на подушке сжались сильнее. Эдви нахмурился. Ему была противна сама концепция вранья, хотя он давно стал от неё зависим. Потому он снова начал требовать ответа, пока его руки наклеивали пластырь. - Я не умею читать мысли, как ты, пойми уже. Хоть ты и думаешь иначе. Мне необходима правда. Иначе я буду и дальше думать, что ты меня презираешь. - Нет, - пальцы расслабились и спокойно легли на подушку, - я боюсь беспокоить вас. Вы всегда в напряжении. Я долго учился бесить людей, и моя программа не находит решения, как кому-то помогать. Мне показалось, вы станете спокойнее, если я перестану много говорить. Но результат оказался прямо противоположный. На осознание потребовалось несколько секунд. Так вот в чём дело? Он боялся не вспышек агрессии, а того, как сосед себя чувствует? Вина подкралась к горлу и сжала его колючей лозой. Один откровенный разговор по душам решил бы все их разногласия, однако Эдвард молчал, и Роберт принимал это за сигнал поддерживать молчание. Скорее всего, немец давно хотел положить конец странному конфликту, но не знал, как это сделать. И зашёл так далеко, что ранил себя физически. Непреднамеренно. - Хотя ты говоришь, что нуждаешься в боли, сейчас ты не шибко довольный... - мрачная усмешка. - Это правда странно, - согласился Роберт, - я не знаю, что именно изменилось. Просто вдруг резко пропало желание испытывать боль. Наверное, я нашёл другой способ чувствовать себя живым. Будь это любовный роман, задрот бы решил, что слышит начало признания в любви. Из-за приёмной матери он прочитал много женской литературы и заслуживал звание эксперта. - Эдвард... Ваши руки... - М? - фраза оказалась слишком внезапной и заставила тут же переключить внимание на указанные части тела. Только сейчас он заметил, что с тех пор, как наклеил пластырь, продолжал держать ладони на тощей спине, как будто так и надо. Вместе с осознанием пришло импульсивное чувство страха... Но ладони оставались на месте. Как давно он не касался человеческой кожи? Уже и забыл это ощущение. Такое шершавое и вместе с тем мягкое... Едва ли у нормальных людей такая кожа. Спина бывшего раба - один большой кусок едва зажившего мяса. Швов так много, что они накладываются друг на друга. Недавно у него шла кровь, но кожа холодная как лёд. Неясно, сказывается так медленно проходящая анемия, или Роберт от природы чересчур холодный. Невозможно сдержать отвращение, но руки всё равно не хочется убирать! Сбитый с толку неразберихой мыслей, он с ужасом ощупывал раны, ни капли не похожие на те, что однажды нанесли ему. У него были синяки, ушибы, пара сломанных рёбер... Кругляши от затушенных окурков... А здесь были и порезы, и удары, и ожоги, и кожу как будто в некоторых местах сдирали. Иногда он давил слишком сильно и тут же убирал пальцы, затем возвращал снова. Роберт понимал, что из-за гаптофобии молодой человек давно никого не касался, и не знал, сколько сил имеет право приложить. И также понимал, что Эдвард не хочет его ранить. Потому ничего не говорил. Он был похож на ленивого старого кота, который позволяет маленькому зверьку играть с его хвостом. - Роб... - задрот наконец подал голос: когда ладони оторвались от израненной спины, его накрыла странная смесь облегчения и тоскливой тяжести, - я знаю, что веду себя как говнюк, да и в принципе я то ещё говно. Совершенно не могу говорить "спасибо", "прости" и "всё будет хорошо". Я заслуживаю ненависти. Но хоть ты не будь таким. Уши заалели, словно он говорил нечто постыдное и сокровенное. - Мне нравится твоя честность, твоя дерзость, твоя манера забалтывать меня... И мне чертовски плохо, когда ты долго молчишь. Если у тебя есть что сказать, просто говори об этом. Больной слегка повернул голову, чтобы наблюдать момент редкой искренности. От его косого взгляда кровь бурлила и приливала к лицу с бешеной скоростью. - Ч-что я хочу сказать... Просто будь навязчивым дураком, как обычно! А е-если не будешь... Мне снова покажется, что я живу один... Почему этот балбес такой спокойный? Почему его лицо не может хотя бы покраснеть так же, как у него? Брик уже не мог выносить того, что никак не способен проникнуть в мысли этого камнемордого засранца! Разница темпераментов сильно его расстраивала. Роберт уткнулся вновь в подушку и, прежде чем отчаяние собеседника достигло пика, сказал: - У вас очень горячие руки. ...Что?! И это его комментарий?! Эдвард мигом остыл от неприятного удивления. - Раз вы разрешили, я скажу то, что думаю. Ваши руки очень горячие. Я бы сказал, раскалённые. Вы словно состоите из огня. Я много раз пытался представить, насколько вы сильны, и хватит ли у меня духу дать вам отпор, если вы вдруг меня схватите. Я много раз думал и о том, каким предметом обороняться, если такое случится. Стыд сменился неловкостью. А слова продолжали литься. - Пожалуй, моё отвращение пересилило бы даже желание быть избитым. Настолько угрожающе вы выглядели. - Неприятно так-то... - англичанин уже пожалел, что дал ему право слова. Раздался смешок. Тихий и звонкий. Первый настоящий смех. Словно этот звук издал кто-то невидимый, стоящий в другом углу комнаты. - Но вы ни разу меня не обидели. Напротив, вы очень уязвимый, заботливый и неловкий. Это пугало и вводило в замешательство. А с того дня, как вы первый раз меня коснулись, все плохие мысли развеялись. Ваши руки не хотят меня обжечь: они согревают. И делают меня счастливым. Эдвард вдруг очень сильно обрадовался, что видит только затылок говорящего. Он боялся, что рухнет в обморок от волнения, когда увидит Роберта в такой момент. Его голос наполнился странной нежностью и походил на урчание. Наверное, он улыбался. Что-то красное капнуло на колени, и голову закружила слабость. Да что это такое, ему не должно быть настолько стыдно... Он смутно припомнил свои 16 лет - период, когда его сознание было затуманено лекарственными препаратами. Тогда его впервые поцеловала девушка. Он думал, что нет ничего приятнее и волнительнее того момента. Даже забыв, как ту девушку звали, он всё ещё помнил тот поцелуй. А теперь тот поцелуй померк. Тот физический контакт был лишь песчинкой от бури, которую Роберт вызвал в нём искренним признанием. Каждое слово касалось его души, преодолевая барьер из шипов. - Это не мои руки горячие, это ты ледяной! П-просто заткнись! Видеть тебя не могу! - на дрожащих ногах он доковылял до двери ванной, облокотился на ручку и вытер кровоточащий нос. Он мог или грохнуться в обморок, или умереть на месте, или всё сразу. Кто вообще просил Роберта открывать рот?!... Ах да, он сам. Но не таким же образом! Дверь резко захлопнулась и раздался шум воды. Немец продолжал глядеть ему вслед, положив голову на подушку. Шея и щёки горели, как никогда прежде. Трудно объяснить, что это за чувство. Но он рад, что Эдвард в полной мере его разделял. Если бы только у него была возможность точно так же закричать во весь голос... - Вы и правда очень необычный. Хочу быть похожим на вас, - шёпот, обращённый к тому, кто не мог его услышать. Наконец-то он понял, чётко и однозначно: Эдвард вовсе не злой. Несмотря на обилие бранных выражений, он куда добрее и честнее, чем люди, чьи слова текут как мёд. И как же сильно хочется заполучить частичку его огня... Но всё, что осталось с ним, это тепло касаний на спине. И то быстро развеялось. - Ты правда идёшь один? - задрот с беспокойством наблюдал, как его сосед одевается в уличный комплект. - Герр Карлос велел дышать свежим воздухом. К тому же, у меня есть ключ от квартиры и я умею им пользоваться. После вчерашнего разговора их общение, кажется, наладилось. Они не касались друг друга, однако спокойно разговаривали, и запланировали фильм для вечернего просмотра. Могло показаться, что того интимного момента между ними вовсе не было. Но Эдвард чувствовал холод на своих ладонях - тот самый, потусторонний, свойственный лишь одному человеку из его круга знакомых в течение жизни. - Береги себя. И в первую очередь - ногу! - Хорошо, - кивнул Роберт и шагнул за дверь, переставляя костыль. Он уже несколько дней не выходил на улицу, а в одиночку так вообще вышел впервые. Осознанно или нет, после ухода соседа Эдвард вышел на кухню и, пока рылся в холодильнике, поглядывал в окно. Только отсюда можно было увидеть вход в дом, тогда как окна в гостиной и комнате выходили на другую сторону. Вот Роб вышел... Ага... Соседка с первого этажа выгуливает мопса, и страшила ищет способ проделать широкий крюк, не привлекая внимание животного. Интересно, долго ему ещё ходить на костыле? И уляжется ли когда-то его страх перед невинными четверолапыми? Однако потом дело приняло неожиданный оборот. Некто в шапке, с закрывающим лицо шарфом, вышел из машины (уже несколько дней стоявшей на одном месте), подошёл к калеке и взял под руку. Тот попробовал отстраниться, но незнакомец не отпускал. Между ними шёл какой-то разговор, и нехорошее предчувствие било в ушах тревогу барабанным стуком. Роберт часто оглядывался на подъезд. Принимал решение? Хотел позвать на помощь? В одних тапочках, на ходу набрасывая на плечи куртку, Эдвард вылетел из квартиры, захлопнул дверь и понёсся вниз по лестнице. Кто это такой? Что ему нужно? Неужели кто-то из работорговцев решил убрать беглеца? Ведь вместе с тем, как новости о меточных набирали обороты, существование выжившего могло плохо для них обернуться. - Руки прочь! - он крикнул это немного раньше положенного, только начав открывать дверь подъезда. Незнакомец упорно подталкивал к машине вяло сопротивляющегося, колеблющегося Роба. Увидев торчащий локон пепельных волос с ореховым отливом, задрот вспомнил человека из кафе. «В этом помещении находится человек, способный на убийство» Вместе с тем, как он занёс кулак, страх захлестнул каждую артерию и устремился к органам вместе с кровью. Незнакомец поймал его запястье так же легко, как если бы отмахнулся от мухи. Рука в чёрной перчатке не колебалась, хотя на подсознательном уровне англичанин понимал, что физически незнакомец слабее. Это знание не помогало. Он не мог пошевелиться. Эдвард ужасно хотел убрать руку, но хватка не позволяла. Отвращение и страх чуть не пролились слезами, и только остатки мужской гордости не дали ему разрушить годовой барьер. «Почему я настолько жалкий?...» - Не трогай его. Отпусти, - из трёх рук образовался странный незаконченный треугольник: теперь немец схватил незнакомца за запястье, пока тот удерживал англичанина. Он что-то спросил. Ни слова не поняв, гаптофоб списал это на страх. Роберт ощетинился, толкнул незнакомца всем телом, и треугольник разъединился меньше чем за секунду. Пока боролся с тошнотой, задрот слушал этот непонятный язык, на котором двое переговаривались как на родном, и только тут понял: немецкий! Сосед говорил громче обычного и загораживал его своим телом. Собеседник казался растерянным и словно о чём-то умолял. - Роб... Я н-ничего не понимаю... - Эдвард взялся за горло. Странный парень шагнул к нему, и Роберт вновь передвинулся, угрожающе расправив плечи. - Sigorg, beruhige dich, - сказал он так, будто старался превратить свой голос в лезвие гильотины. Одно из слов прозвучало знакомо... - Warum?! - отчаянно воскликнул собеседник, всплеснув руками. Его серые глаза так ярко блестели, что их нельзя было не увидеть. Мопс яростно затяфкал. Соседка в отдалении достала телефон, явно собираясь вызвать полицию. Оправившись от шока, Эдвард подбежал к ней и начать упрашивать не делать этого: если полиция приедет и узнает, что тут находится человек без документов, их совместному проживанию настанет конец. Конечно, сказать такое нельзя, поэтому англичанин кидался дежурными фразами: "Сами разберёмся", "Ничего серьёзного". К тому моменту, как он вернулся, немцы успокоились, и только Сигорг (видимо) прожигал его ненавидящим взглядом. Несмотря на то, что, как и большинство людей, он был ниже Эдварда ростом, и не выглядел мускулистым, у него была странная аура... Она походила на купол, образованный железными крыльями. - Я постараюсь всё объяснить, - склонил голову Роберт, - если мы найдём место, куда можно сесть. Подальше от шавки, - добавил он тише, щурясь от тяфканья мопса. Откуда-то у двух свидетелей возникла алогичная мысль, что он не боится мопса, а просто хочет свернуть ему шею. Найти свободную скамейку не составило труда, хоть район и не славился благополучием. Скрип досок его не потревожил, когда он сел и вытянул ногу в гипсе. Двое молодых мужчин смотрели друг на друга с одинаковой агрессией, и Роберт ощущал, что это его вина. - Эдвард... Это Сигорг, я о нём рассказывал. Он несколько дней ждал меня у подъезда, чтобы предложить уехать вместе. Мой отказ вызвал у него недоумение. Однако, могу сказать, вреда он мне причинить не хочет. Затем он перевёл взгляд на Си. Тот ни слова не сказал по-английски, что могло вызвать затруднение. - Sigorg, das ist mein Freund Edward... - начал было Роберт, однако друг детства прервал его взмахом ладони. - Я понимать английский, - неохотно проговорил он с ужасным акцентом и несколькими ошибками. Ожидаемо, задрот сморщил нос: по нему не скажешь, но он крайне трепетно относится к грамматике и чистоте родного языка. Собственная привычка коверкать слова и разбавлять их бранью легко могла быть откинута в сторону, стоит лишь захотеть. Беккер вздохнул и закончил предложение на понятном всем языке: - Он увидел в твоих действиях угрозу и попытался меня защитить. Эдвард заботился обо мне с тех пор, как ты открыл клетку. Эдвард застыл в потрясении, переводя взгляд с одного иностранца на другого. Сначала он не понял, о какой клетке речь. А затем вспомнил самые первые рассказы непрошеного соседа. Второй выглядел не менее удивлённым, хотя трудно судить - из всего лица видны были лишь глаза и брови. - Ты знаешь? - Только что догадался. Взгляд Роберта ненадолго скользнул в сторону. За время сожительства задрот научился распознавать этот жест: он всегда так делал, когда разговор доставлял ему дискомфорт. Сигорг вздрогнул и опустил голову. Плечи упали, чтобы через пару секунд подняться снова. - Мне жаль. Очень, очень жаль. Он сел рядом. Его руки бесконтрольно тряслись от желания обнять брата. Но почему-то он сдерживался. Эдвард не знал причину. А Роберт знал, и это доставляло ему глубокое страдание, от которого его глаза леденели. Вот он снял перчатку и коснулся перебинтованной руки. Ладонь покрывали большие, уже старые шрамы. Брат не отстранился, но и не ответил. Сигорг ещё больше заколебался. Затем сорвался и обнял юношу так крепко, будто хотел слиться с ним воедино. «Ich bin zu spät» Шëпот столь тихий, что Эдвард едва его расслышал. Он не знал, что эти слова значат, однако было в них что-то, на что его душа откликалась. Его охватила тоска. Было и куда более яркое чувство: мерзкое, ужасное, совершенно неуместное... Зависть. У этого человека было то, чего нет у него. Точнее, наоборот: у него есть то, чего нет у нормальных здоровых людей. Ни единый мускул не дрогнул на лице Роберта. Он оставался спокоен, пожалуй даже слишком. И только его глаза... С мольбой смотрели на англичанина. От него ждали конкретных действий. Только непонятно, каких. - Кхм... - он громко прокашлялся в кулак, за что заслужил неприязненный взгляд Сигорга, - мне что-то холодно... Я бы хотел вернуться домой. Учитывая, что он до сих пор стоял в футболке, шортах и тапочках, и из тёплого на нём лишь куртка, оправдание как никогда действенное. - Верно, - согласился немец, чересчур быстро, - Си, мне надо идти. - Стой! - он схватил убегающего брата за руку и что-то быстро зашептал. На этот раз Эдвард не разобрал ни слова, а если бы и разобрал, скорее всего, ничего бы не понял. Ему всё ещё предстояло посмотреть в словаре фразу, услышанную ранее. Роберт, помедлив, кивнул и ответил на том же языке. Серые глаза немного просияли. «В этом помещении находится человек, способный на убийство» Почему-то Эдвард снова вспомнил эту фразу и решил принюхаться. Почти всегда нюх давал ему больше информации, чем глаза. Сначала он ощутил старые запахи, витавшие по улице круглый год. Затем - морозную свежесть воздуха, наполненного снегом. Запах соседа, с каждым днём становящийся всё менее стерильным. И наконец добрался до чего-то нового: странная неприятная смесь, за которой угадывался обычный крыжовник. Это не было похоже на неудачно подобранные духи. Для проверки Эдвард понюхал своё запястье, которое недавно сжимала чёрная перчатка, и убедился, что запах принадлежит именно Сигоргу. Нечто... Металлическое? Кровь? Лёгкий душок пороха... И необъяснимые ароматы, будто принадлежащие множеству разных людей. Даже собака-ищейка не разобралась бы в этом богатстве. - Почему ты нос свой рука? - презрительный голос мужчины оторвал его от анализа, и англичанин неловко тряхнул ладонью, оскалив зубы. - Тебе какое дело, неандерталец? - Хватит, - Роберт снова занял позицию между ними. И это смотрелось чересчур странно: самый слабый человек из троицы решил изобразить из себя барьер. Им попросту было стыдно ссориться дальше при таком раскладе. Эдвард некоторое время сверлил Сигорга взглядом, затем шагнул назад и напряжённо позвал: - Идём, Роб. Когда они уходили, Си не двигался с места. Просто смотрел. На одного - с жгучей ненавистью. На другого - со смесью заботы и глубокой вины. Наконец они отошли достаточно далеко, потеряв мужчину из виду. И только задрот повернулся к Роберту, чтобы колко прокомментировать знакомство, как тут же замер. -...У меня что-то на лице? - сказал тот как можно более ровно, что лишь делало его тон более жутким. И да, у него было что-то на лице. Практически никаких отличий от его обычного лица, за исключением крохотной детали - крупных слёз. Беспросветный синий мрак наполнился туманом, мелкие искры вспыхивали и тут же угасали. Густая ночь его глаз превратилась в космос. Нижние веки дёргались, стремясь удержать всё до последней капли. Эдвард инстинктивно протянул к нему руку, хотя знал, что не дотронется. - Я не заплачу, - предупредил Роберт сдавленным шёпотом и стиснул костыль так, что дерево заскрипело о бинты, - я сильнее этого. Я не заслужил право лить слёзы. Эдвард не мог ничего сказать или поспорить. На самом деле, он как никто другой понимал этот запрет: с самой смерти родителей Эдви ни разу не заплакал. Ни когда над ним издевались в приюте, ни когда он запирался от опекунов в комнате, ни когда оставил на руках глубокие царапины, ни когда проводил счастливые дни с девушкой (чьё имя даже не помнит). Когда его избивали толпой, он кричал то ругательства, то мольбы о пощаде, каждый след на теле он встречал громким голосом. Но без слёз. -...Ты чертовски прав, - улыбнулся он до ушей, хотя сам не понял, зачем это делает, - этот мир не заслуживает наших слёз. Если мы заплачем - для нас всё кончено. Он редко использовал местоимение "мы", поскольку ни с кем не испытывал достаточного родства уже несколько лет. Однако, сейчас это было... правильным. Единственно правильным словом, которым можно описать двух людей, сидящих в одной лодке. Роберт удивлённо моргнул и вытер слёзы. Новых не возникло. - Вы так думаете? - А то! Плачут лишь те, кто устал бороться. Ну да, есть там всякие философы, которые такие: "Плачут только сильные люди, а слабые не плачут", - бла-бла-бла, всё в таком духе. Бред! Как только заплачешь один раз, заплачешь и второй. Станешь размазнёй и неудачником. А те, кто увидят твои слёзы, поймут, как лучше тебя ранить. -...Если родные люди или те, кто просто на тебя полагаются, увидят тебя плачущим, их решимость тоже рухнет. Я не мог этого допустить. Для них я должен навсегда остаться сильным. У них были разные причины держать эмоции в себе, однако итог один: в них горит огонь борьбы. - Спасибо, Эдвард, - вздохнул Роберт с облегчением. Тот было подумал, что немец наконец-то покажет ему улыбку, однако не дождался, и вновь расстроился, - вы и правда умеете поддержать, хотя это отрицаете. - Пф! Это никакая не поддержка, я просто сказал правду! - он сунул руки в карманы и склонил голову набок, злобно хмурясь. Предстоит как следует поговорить о Сигорге. Если, конечно, Роб согласится: выглядит так, словно он не хочет развивать данную тему. Австриец лёг на спинку ужасно скрипучей скамейки и опустил шарф вниз. Холодный ветер коснулся его щёк, розовых от температуры и пережитых эмоций. Шрам на губах давно зажил, и всё равно запульсировал старой, фантомной болью. На его теле много шрамов, и только этот - символ, что он всё ещё не коршун. «Я опоздал» Сердце, забывшее, как нормально биться, снова вернулось к жизни. В нём плескались скорбь и жалость, сострадание и сожаление, и сотни слов "Прости". А из глубин поднималась радость - чистая, искренняя радость. Если есть ложка дёгтя в бочке мёда, то его сердце наоборот - огромная бочка дёгтя, в которую капля за каплей наливается мёд. «Не самая удачная метафора», - подумал он и засмеялся. Робби теперь совсем другой. Не то солнце, за которым он охотился. Но всё ещё солнце, которое можно зажечь и вернуть на небо. Его ранила эта холодность и сдержанность. Ужасно бесил трусливый ёж, взявший на себя роль горе-защитника. Но всё это меркло по сравнению с обычным, неоспоримым фактом: Роберт жив. Его можно потрогать, можно обнять, и он услышит каждое сказанное ему слово. Всё остальное... Имеет значение, но совсем крохотное. Сигорг сел ровно и достал из кармана пальто записную книжку. Какая уже по счёту? Неважно. Всё, что он напишет здесь, перекочует следом в ноутбук и сохранится на двух отдельных флешках и в облачном хранилище. Любой ценой его история закончится счастливо и увидит свет. - Глава 427... Сиалия больше не жалела, что покинула гнездо. В самой глубине Земли, где мрак царит круглый год, она нашла потерянное сокровище.