Солнце, Ёж и Сиалия (Раб 038)

Сколько себя помнит, Эдвард не питал особой любви к стране, в которой родился и вырос. Серый воздух Англии, влажный и сырой, почти всегда пах для него чем-то сродни плесени, распускавшейся прямо в молекулах H2O. Но сильные положительные эмоции способны заглушить работу мозга, заставить его прекратить регистрировать столь крохотные запахи. Да. У него всегда был нюх на уровне звериного, если не лучше. Мама нередко рассказывала, что будучи совсем крохой, неспособным ещё ни говорить, ни садиться, он начинал плакать при столкновении с запахом, который ему не нравился. Если она пробовала новые духи, или если папа больше двух дней носил нестиранный пиджак. В пять лет Эдви мечтательно глядел на уличных котов - желание завести питомца было написано у него на лице. Папа предупредил его, какая вонь плывёт по дому, как только животное сходит в туалет, и Эдви сразу же перестал глядеть на кошек влюблёнными глазами. Задрот с деланным равнодушием глядел в мутное окно и ждал, когда гадкий автобус достигнет цели. Предмет под курткой не давал ему согнуться, но куда хуже было бы убрать его из рук. К этому времени пришлось усвоить одну истину: не всё, что хорошо пахнет, оказывается хорошим. И не всё, что пахнет плохо, оказывается плохим. Запах седовласого полутрупа, сидевшего среди мешков мусора под стеной дома, был худшим, что он в этой жизни испытал. И именно этот седовласый полутруп - Роберт Беккер - стал одним из чудес света, путеводной звездой и его лекарством. У психолога из его детства был гипнотически приятный аромат, густой и притягательный, как у медоносных цветов. И именно его карты посадили в голове Эдварда образ, который он много раз видел потом в своих кошмарах. Сердце, проткнутое кактусовыми шипами. Длинными как палочки для еды, ядовитыми как зубы коралловой змеи. Первый шип вошёл в него в семь лет, и из тени выползла первая красная рука. Второй шип появился вместе с ранами на запястьях, и вторая рука вырвалась из его спины. Третий шип всадили в него истязатели, и третья рука отгородила его от остального мира. Было бы лучше, если бы он никогда не увидел эту карту? Он не знал. Возможно, именно визуализация травмы уберегла его от дальнейших необдуманных действий. Не от всех ошибок и не от всех глупостей, но ничего непоправимого он не совершил. Почти. «Зря я позволил ему уйти» Сосед по сидению начал вертеться на месте и толкнул Эдварда локтём. В глазах потемнело, и ещё один бумажный пакет наполнился чем-то, что раньше принадлежало желудку. На седьмой раз почти ничего не осталось. Невыносимое жжение пронизывало пищевод и кишечник. Может, стоило составить схему движения на такси? Доехать до одного пункта, вызвать следующее такси, доехать до второго... Нет. Не вариант. Дело не в деньгах и не во взлетевших с приходом зимы тарифах, а в сочетании жёлтого с чёрным. Он достаточно настрадался, пока возил Роберта на такси в больницу и обратно, и это была неизбежная необходимость. Когда-то что-то было неизбежно, Эдвард брал и делал это, несмотря на трудности. А если возникал выбор... К тому же, последние сутки его психика пребывает в особенно шатком состоянии. Призраки прошлого не покидают его голову ни на секунду, а от нападения красных рук его спасает только предмет под курткой. Он здраво оценил, что следует воздержаться от нервирующих стимулов и сосредоточиться на том, что Роберт ему оставил. Последним объятием седовласый кот передал в его владение первый обрывок формулы лекарства, а сердце подсказало, где искать другие куски. «Я успею приехать обратно к его возвращению. А если нет, я предупредил соседку и попросил приютить его, и Робу об этом сказал. Может, он подружится с мопсом и перестанет бояться собак» Задрот бегло изучил экран телефона. До конца маршрута оставалось одиннадцать минут. Одиннадцать проклятых минут. Он начал гадать, успеет ли его стошнить снова, или удастся избежать нелицеприятных происшествий в силу отсутствия бумажных пакетов. Готовил с запасом, и всё равно все потратил. Может, количество в самый раз. Может, одного не хватило. Надо отвлечься. Надо любой ценой отвлечься. В голове построились математические формулы. Затем программные строки. Затем печатный текст. Он думал обо всём, что ему известно, что он изучал, в чём разбирался. И находил совпадения там, где их быть по мнению гуманитариев не должно. «На первый взгляд, язык и математику нельзя сравнивать. Если взять 2+7 и 7+2, ответ всё равно 9, так как от перемены мест слагаемых сумма не меняется. А если взять слово "Капитан" и переставить "ИтанКап", получится бессмыслица, или анаграмма. Но если брать более фундаментально, и то и другое было создано с одной целью - для понимания. Звукам присваиваются буквы, из букв составляются слова, а из слов складывается речь. Эталонам присваиваются числа, из чисел составляются уравнения, а из уравнений складываются основания математики. И всё это работает по схеме, созданной человеком - чтобы один человек понимал другого. И в каждой схеме есть ошибки, которые официально нельзя допускать. Так же, как нельзя делить на ноль, так же нельзя говорить "You am". Это неверно. Это запрещено. Но почему люди всё равно не всегда понимают друг друга? Потому что такие запреты созданы людьми, и они, в отличие от законов самой природы, есть не во всех головах. Школьник с низкими оценками всё равно разделит 5 на 0 и запишет ответ, который считает верным. Он будет говорить "You am", "I are", "They is", потому что не знает, что запрещено и почему. Ему придётся усвоить запрет через учебник или разговор с кем-либо, но и это не гарантирует, что он захочет отказаться от "неправильной" привычки. Иногда запреты настолько укореняются, что становятся новыми правилами. Знания не едины для всех. Иначе бы все люди мира говорили на одном языке, не тратя время на его изучение. И даже от языка к языку, меняются и буквы, и слова, и правила их расстановки. И математика тоже меняется. Арабские числа отличаются от римских, и вычитать из большего меньшее римляне не умели. Программный код систематизировал известные знания, правила и законы, созданные в процессе проработки языка и математики. А чтобы компьютеры всегда могли связаться между собой, им ввели полный список запретов, и сделали так, что запрет нельзя обойти: программа обязана прекратить работу. Язык и математика - это способ объяснить реальность для всех, и он сталкивается с множеством преград и ошибок в силу дезорганизации общества. Компьютер - это попытка создать модель человека, который изначально всё знает и не может допустить ошибку. Компьютер и человек едины даже тем, что и то и то не способно работать без электричества. И компьютер работает нормально... Пока не происходит одно из тысячи: устаревание технологий, смена программного обеспечения, постороннее вмешательство, вирусы, сбой... И вместо того, чтобы на время прекратить работу, компьютер может навсегда отключиться, может воспламениться из-за короткого замыкания, может начать рассылать вредоносные сигналы по всем связанным компьютерам. Если подобная модель "идеального человека" постоянно ошибается, если даже абсолютные законы и запреты не могут предотвратить катастрофу - то каким образом можно подгонять под один шаблон поведение человека? Как можно составить программный код для человека и безошибочно предсказать все его поступки и тенденции развития психики? В мире нет такого числа, которое смогло бы вместить в себя все варианты совокупностей переменных в человеческой жизни. Есть лишь имитация, построенная на неидеальной статистике по ряду критериев. Всё, что за этими критериями, роли не играет для её составителей. Известно много судеб, много клише - но всегда есть различия, которые нельзя систематизировать и предсказать. Поэтому я терпеть не могу психологов, психотерапевтов и психиатров. Они изображают, что знают что-то о человеке, но их знания - не наука, а результат сухой статистики. И неугодные им результаты просто не будут учитываться. Раз и математика, и язык, и программный код, созданные человеком, не идеальны - то человек ещё более неидеален. Мы "сломаны" изначально, потому что у каждого своё понимание "правильного", и у нас нет возможности запрограммировать страну своего рождения, своих родителей и свою генетику. Я и Роб могли бы вырасти в одинаковых условиях и пройти через одни и те же события - но мы приняли бы разные решения, и по-разному думали бы. Даже просто из-за того, что он маленького роста, а я ненормально большой. Просто из-за того, что у него светлые волосы, а у меня из рыжины в непонятно что. Потому что он смог бы завести кошку, а мне не позволяет нюх. Мы говорим на одном языке, но по-разному. Мы пользуемся одними и теми же числами, но видим в них разное значение. Три кубика сахара для него - мало, а для меня - много. Что доказывает несовершенство человеческих способов передачи информации. Те же деньги, что я отдал за его лечение. Это одни и те же цифры. Но они означают одновременно и финансовый убыток, и приобретение здоровья. Мы общаемся. Мы обмениваемся данными. Мы учимся. И этим человек настоящий отличается от "человека идеального" - мы всегда способны учиться, приходя к выводам, которых не ожидали. Прелесть жизни заключается в её неорганизованности, и раз так, я только счастлив, что мы не можем делить один разум на всех. Поэтому... Повторение одних и тех же действий с надеждой на другой результат - это не безумие, а эмпирический метод познания действительности. Одна пылинка может в корне изменить итог, к которому ты ранее приходил. Я ушёл в изоляцию, потому что боялся чужих взглядов. Боялся изменений в своей кодировке. И как только я это сделал, стало неважно, на каком языке я говорю. Язык и математика созданы для понимания, а мне нечего было понимать. Но, наверное, я всё равно мечтал быть человеком, а не бракованным компьютером. Роберт стал моей фатальной переменной, и создал миллион непредвиденных погрешностей в моей устаревшей программе. Поэтому я сдвинулся с мёртвой точки. Поэтому ни один компьютер теперь не сможет рассчитать возможный результат. Но среди всех этих возможностей точно есть процент того, что я стану здоровым. И я хочу стать для Роберта тем же самым в этой странной, нелогичной, дезорганизованной жизни - переменной, что приведёт к исцелению. Я концентрируюсь на построении предложений как могу, но воображение на исходе...» Автобус, на удивление, прибыл на нужную улицу минута в минуту. Редкое явление в зимний период года, почти что чудо. Эдвард схватил чемодан, грубо протолкнулся мимо загородившего проход пассажира, и выскочил из автобуса как раз вовремя. Пара желчных капель упали в снег, превращаясь тут же в заледеневшие кристаллы. - Блять... Наконец-то... - он вытер рот рукавом и огляделся. За те два года, что он тут не был, не изменилось ровным счётом ничего. Дома всё те же, и автомобили как будто точь-в-точь. Начиная отсюда, он мог полностью игнорировать навигатор, а тем более показатель, за сколько минут он дойдёт пешком до конечной цели. Эдвард всегда обгонял заданный параметр. Проходя мимо стоянки, он зацепился взглядом за знакомую марку машины. Не придал этому значения и ускорил шаг. Только, поднимаясь по лестнице, он всё больше замедлялся. Невидимый груз тянул его обратно вниз. Нет... Он знает, что это за груз. Красные пальцы хватали его за лодыжки и пытались утащить на родное дно. Хватка не ослабевала. Кактусовые иглы царапали его и пытались парализовать частичками яда. Действие не ослабевало. «Ты не заслуживаешь спасения» «Живи, чтобы испытывать боль» «Страдай, как они в последние минуты» - Помоги, - с этой тихой просьбой он взмахнул деревянным мечом, увенчанным перчаткой. И все руки до единой вновь укрылись в его сердце, чтобы оттуда шептать проклятия. Убрав оружие обратно под куртку, Эдвард налегке продолжил подъём по лестнице. Обратный отсчёт сдвигался на одно число с каждой пройденной ступенькой. Три. Два. Один. И наконец, после множества потраченных денег, часов и бумажных пакетов, он стоит перед дверью, обитой бардовой кожей. Изнутри доносятся запахи укропа, яиц, мяса, сосны, лаванды, чернил... Сет и Роза дома, готовят ужин. И, наверное, уже все извелись в ожидании приёмного сына. С тех пор, как задрот отправил им сообщение о том, что едет в гости, его телефон чуть не разорвался от сообщений, прилетевших в ответ. Поднятый кулак завис в воздухе. Надо всего лишь постучать. Всего лишь. Постучать. Это ведь не так сложно, как взять кого-то за руку? Это просто дверь. Обычная, бездушная две... Кто-то постучал ладонью по спине Эдварда, и единственная реакция, которую он сумел выдать - завопить во всё горло, чтобы сразу подавиться и закашляться. Следующий стук прилетел ему по лицу от распахнувшейся двери. - Я воолужена! - со сковородкой наперевес полная женщина в фартуке выскочила на лестничную площадку. Первое, что увидели её раскрытые как блюдца глаза - как обмякший приёмыш висит на руках человека в маске, а по его подбородку стекают бодрые ручейки крови. - Пипец тёплое приветствие, - прокомментировал Эдвард, зажимая нос холодной тряпкой. Возвращаясь к вопросу о погрешностях и непредсказуемых результатах, этого никто не мог предугадать, и всё-таки оно случилось. Женщина, чуть не убившая его дверью в попытке спасти, продолжала извиняться и лить слёзы. - Извини, Эдвалд! Может, тебе плинести лагу? Ещё тёплое! Суетливая дама в полном расцвете всего, одетая как ирландская крестьянка, ни на минуту не закрывала рот, словно молчание было для неё смертельно. За её губами виднелись промежутки недостающих зубов, и отсюда происходил картавый свист, заменявший все рычащие звуки. Наверное, от неё, как и раньше, должно пахнуть сосной и кедром - нельзя сказать с уверенностью, потому что главный нюхач выведен из строя. В кресле напротив того, где сидел Эдвард, устроился мужчина с неугадываемым возрастом. Выглядел он как старик, большая часть волос которого перекочевала с макушки в пышные усы, но ни единого намёка на седину в его чёрной поросли не обнаружишь. Он так и не выпустил из рук газету, в которую ни разу не посмотрел. Сколько Эдвард помнит, от этого мужчины всегда шёл стойкий запах целлюлозы - хотя все говорят, что целлюлоза не пахнет. Брик знал все эти признаки, потому что несколько лет жил с этими людьми в одном доме. И даже так, ему понадобилось время, чтобы заново усвоить знакомые детали. И последнего человека в этом доме вообще быть не должно. Донельзя вежливый и обаятельный, человек с волосами ниже плеч представился мужским именем Алоиз. У его кристально белого лица здоровый оттенок, а судя по голосу он, должно быть, очень молод. Наверное, он улыбался - в этом задрот не уверен. Разбитый нос мешал стопроцентному опознанию. Но осанка выглядит знакомо. - Очень прости так случилось, - произнёс Алоиз с поклоном, держа руку на спинке кресла с пострадавшим, - не хотел. Эдвард слегка... - он сделал большую паузу, подбирая слово. - Бурно реагирует, - предложил пострадавший свою версию. - Право! - Алоиз хлопнул в ладоши, - очень бурно реагирует! Мужчина по имени Сет не сводил с гостя изучающего взгляда поверх очков, что изредка поправлял средним пальцем. И, к своему разочарованию, Алоиз понял: против этого человека не сработают пустой блеф и красивая улыбка. Такие глаза обычно у тех, кто доверяет проверенным фактам и только им. Даром что внешний вид его отсылал к архетипу "глуповатого отца семейства, женатого на газете". Зато его жена (ни разу не замолчавшая пока говорили другие) выглядела простой, таковой и была. Она кружила вокруг Эдварда, протягивала руки, чтобы хоть как-то помочь - но в последний миг всегда себя одёргивала и возобновляла пляски Святого Витта, громко сокрушаясь о своей несдержанности. От её бесконечных картавых излияний у самого терпеливого человека вмиг завянут уши. Тем страннее было, что ни разу на неё не огрызнулся именно тот, кого Алоиз запомнил лучше всего по вспышкам гнева. Агрессивный англичанин только хмурился и переворачивал тряпку на не согретую сторону. - Роза, накрой на стол, - попросил Сет с нескрываемой тревогой. Судя по изменившемуся направлению взгляда, его мысли были те же. - Пускай останется, - прервал Эдвард. Его тошнило, голова шла кругом - не только от потери крови и нервного перенапряжения, но и от целых суток без сна. Но лучше он скажет сейчас, пока ещё способен. Пока страхи не утянули его обратно в ненавистную бездну. - Обо я? - указал на себя Алоиз. - Ты тоже останься, неандерталец проклятый. Раз он здесь, значит так надо. Значит, дело связано с их общим знакомым, их единственным связующим звеном. Отложив насквозь пропитанную красным цветом тряпку, он раздвинул ноги, хлопнул себя по коленям, и низко произнёс: - Я приехал не просто так. Роза впервые замолчала, присела на ближайший стул и промокнула лоб и щёки носовым платком. Сет молча рассудил, что приоритет лежит в сторону речи Эдварда, а об Алоизе можно спросить позднее. Собравшись с духом, он склонил голову вперёд, и неуклюже заколотые волосы полностью закрыли лицо. Палка под курткой неприятно упиралась в живот, но он скорее был благодарен за такое незримое напоминание о цели своего визита. - В первую очередь, я хочу попросить прощения за все доставленные неудобства. Я знаю, что вёл себя ужасно, и ни разу не поблагодарил вас за данное мне воспитание. Никогда не ценил ваше терпение, и, по правде говоря, поступал как недостойный человек. Воцарилась гробовая тишина. Можно было услышать, как звонко пот ударяется о ворсистый ковёр. Роза зажала рот рукой, словно застала спасение мира на грани гибели. Сет чуть не разорвал газету, так сильно он её сжал. Подавив желание растянуть извинение на несколько машинописных страниц с самоуничижительными вставками, он перешёл сразу к сути. - Я больше месяца прожил под одной крышей с другим человеком. И несколько раз брал его за руку. Тут Алоиз насторожился. Ещё не хватало, чтобы этот придурок рассказал посторонним о том, чего знать не следует. Это верный способ отправить их в могилу или в дурку на пожизненной основе. К его большому счастью, Эдвард замолчал, и ждал теперь реакции от главных слушателей. Прошло больше времени, чем понадобится микроволновке, чтобы разогреть тарелку супа. В тишине раздался громкий всхлип. Роза поднялась, и сделала дрожащий шаг в сторону Эдварда: - Мой мальчик... - Н-нет, я ещё не настолько здоров, - он отгородился ладонью, смущённый и раздосадованный одновременно. Сет аккуратно взял жену за локоть и удержал подле себя. Он не мог сохранять спокойствие, но хотя бы делал видимость, чтобы не пустить позорную для мужчины слезу. - И кто этот человек? На Алоиза он даже не подумал - слишком явное напряжение висело между молодым человеком с неровными губами и его приёмным сыном. Гаптофоб потянулся было пальцами к запястью, но сжал руку в кулак и медленно убрал. - Я не могу подобрать точное определение. «Мог бы придумать что-нибудь получше, - Алоиз отстучал мелодию пальцами по предплечью, - хотя, сойдёт» - Но что-то ты можешь о нём рассказать? - продолжил Сет. Роза несколько раз переметнула взгляд от мужа к приёмному сыну и к гостю. Она явно хотела поговорить и спросить не об этом. Но её говорливость редко несла пользу, поэтому картавая болтушка доверяла важные разговоры своему прагматику. И да, Эдвард мог бы и хотел о многом рассказать. Но ещё больше он хотел получить новости о самочувствии "человека". Узнать, где он, как, и когда вернётся. И единственный, кто мог ему об этом рассказать, не прекращал настукивать мелодию. Красивую, конечно, но отвлекающую. Положив руку на голову, прирождённый актёр использовал все свои навыки, стараясь не переигрывать. - Погодь, Сет... Ай, блин... - Это всё может подождать до завтла! - как и планировалось, тут в дело вступила Роза. Всё-таки какие-то приёмы за годы совместной жизни ему усвоить удалось, и использовать в своих подлых целях Розин материнский инстинкт тоже. - Твоя комната чистая, я всё-всё ублала! Везде пыль стёлла! Но вещи не тлогала! - О-окей, Роза... Вторая волна шока чуть не сразила её наповал. Алоизу оставалось только гадать, насколько ужасной личностью являлся Эдвард Брик, раз его простая и вполне обыденная доброта доводит людей то до инфаркта, то до слёз. И не разыгрывает ли он спектакль перед своим знакомым. Быть может, ёжик лишь гнилой плод, и ничего хорошего в нём нет, и примечательны только иголки! «Это была бы такая удобная правда. После такого поворота сюжета вся симпатия к герою исчезает» В маленьком переполохе Сет снова взял слово: - Хорошо. Последний вопрос. Уважаемый Алоиз, объясните цель своего визита, и кем вы приходитесь Эдварду. Несмотря на официальный тон, подавляющей власти от него не исходило. Лишь простая вежливость работника конторы Положа руку на сердце, молодой джентльмен озвучил заготовленный ответ. Однако, чтобы этот ответ не выглядел подготовленным заранее, использовал те же ошибки, что и в обычной речи: - Друг друга шахты. Фамильярны уже два слабака. Эдвард - репетитор английский багаж. Я учусь. (Friend of friend of mine. Familiar already are two weaks. Edward - tutor english lugguage. I learn.) - Он имеет в виду: "Он друг моего друга. Мы знакомы уже две недели. Эдвард - мой репетитор по английскому языку, а я у него учусь", - перевёл программист, внезапно узнавший, что подрабатывает репетитором. Если учесть, что "ученик" уже давал ему деньги, история не такая уж выдуманная. Сет покачал головой, намекая, что не улавливает взаимосвязь между учёбой и внезапным визитом в абсолютно чужой дом. Роза продолжала настаивать, что это всё неважно, и поторапливала приёмного сына идти скорее в комнату (к её гудению большую часть времени можно было не прислушиваться). - Нельзя прерывать обучение. Опыт лопнет. - Он так стремится к знаниям, что готов поехать следом за мной. Боится - не без оснований - что забудет весь изученный материал, если сделает долгий перерыв. И да, Сет, для меня это такая же неожиданность. Алоиз в целом очень жуткий тип. Его последние слова жуткий тип никак не прокомментировал. Висящее между ними напряжение не давало Сету до конца поверить в эту историю, зато импровизированная сцена с переводом и ужасные языковые навыки Алоиза сместили чашу весов в сторону доверия. Плюс, его успокоила привычная уху грубость. - Значит, Алоиз останется на некоторое время в нашей квартире? - Желательно, - произнесли двое одновременно, и резко обменялись взглядами. Мужчина продолжал, будто не замечая, как заискрился воздух. - Но у нас нет свободных комнат. - Как это нет? - насторожился задрот. В квартире точно была ещё одна свободная комната. И если только в доме не поселился кто-то ещё... Он испытал неожиданную тоску от мысли, что дружная семейная пара Лазлоу настолько рассорилась, как тут его догадки развеяла жалоба Розы: - У милого ладикулит, и мы не можем спать в одной кловати. Поэтому я сплю в длугой комнате! Аж от сердца отлегло! За два года многое могло поменяться. И Эдви искренне обрадовался, что худшие его опасения остались опасениями. Но вместе с новостью, что благополучию семейной пары ничего не угрожает, ещё острее встал вопрос, где же заночевать Алоизу. Его машина была припаркована внизу. В ней есть всё, чтобы и среди зимы не остаться без ночлега. Изъян в том, что тогда не состоится разговор с ежом, из-за которого пришлось сорваться в другой город. И что-то подсказывает ему, что с другой стороны тоже прилетит сто тысяч миллионов вопросов. Мелькнувшую идею о том, чтобы заночевать в одной комнате (удобную и дико неприятную), оборвала болтушка, и сделала это так мастерски, что у бедного усача отпала челюсть. - Но если Эдвалду нужно, чтобы Алоиз остался, будет невежливо ему отказать. Плидётся на одну ночь велнуться в кловать к милому! «В-воу... Роза в ударе... И не стыдится ведь...» «Забираю первое впечатление назад, эта женщина умна и довольно хитрая» Сет уже предчувствовал свою судьбу, и мысленно с ней смирился. Ему придётся выдержать удушающие объятия любящей жены, что как коала прилипала к нему во сне. Долг любящего мужчины (на его взгляд) - обеспечить счастье женщины ценой всего, даже собственной поясницы. И когда комнаты были распределены, каждый вошёл в свою дверь. Комната Эдварда действительно была такой, какой он её оставил в день отъезда. Пустой. Как заброшенная могила, с которой работник кладбища рутинно стряхнул паутину. Коврика для мышки уже давно не касалась мышка, на полках для игр не было ни одной игры. Ещё до запустения он превратил эту комнату в склеп утраченных надежд и бесполезных воспоминаний. Жил не чтобы жить, а чтобы забыться. Иногда каким-то чудом преуспевал, начинал верить в смысл жизни и забывал о вечном чувстве вины. Во многом благодаря таблеткам, глушившим мозг, но ведь главное - результат, а не средства? Так что запустение подходило этому месту как нельзя кстати. Стоило присесть на кровать и расстегнуть куртку, как дверь открылась и закрылась снова. Заходя, гость по привычке выключил свет. И это было даже кстати: всё равно его собеседник с кругами под глазами, плохо выбритыми щеками и неуклюжей причёской едва различает лица. Не отличает мужчину от женщины, если не вглядывается предельно долго. - Роб скоро вернётся? - сразу заговорил Эдвард, сжимая себя за запястье. С места да в карьер. Сигорг уже начал делать для себя неутешительные выводы по тону голоса и самому вопросу. Нюх возвращался, и становился ощутимым запах пороха и крови, раньше едва заметный. Ещё слабее стали нотки крыжовника, подавленные духом убийцы. Меч под курткой всё ещё мог стать спасительным оружием, если дойдёт до драки. - "Ты почти предвосхитил мой вопрос", - озвучил электронный голос, пока свет от телефона отражался в немигающих глазах. Бернштайн сделал ровно два шага вперёд, и тыльной стороной руки стёр пудру над и под губой. Он произнёс достаточно тихо, но Эдвард услышал без единой ошибки вопрос, выдавленный по слогам: - Где. Мой. Брат?