Возьми меня в руки

— Стой спокойно. Первое касание скользких пальцев кажется расшалившейся щекоткой: Антон не толкается внутрь, лишь гладит по кругу, иногда спускаясь ниже, чтобы легонько сжать яйца и вернуться обратно, постепенно усиливая нажим. Его губы тем временем выводят узоры на шее, мягко её зацеловывая, а отросшая за выходные щетина царапается так по-настоящему нужно, что Арсений с каждым движением запрокидывает голову всё дальше, пока не устраивает её на чужом плече окончательно. Свободная рука Антона тут же смыкается на шее так, чтобы кадык упирался ровно в центр ладони, и Арсений сглатывает, чувствуя, как знакомые волны уже начинают шептаться на горизонте, заглушая для него и гул людей внизу, и музыку, звучащую в колонках. Океаном повелевает Антон, он же его и озвучивает: своим дыханием на ухо, шелестом чёрной рубашки, уверенно бьющимся в лопатки сердцем. Арсения кружит в этом вихре осенним листом, мечтающим взлететь выше, к небу, чтобы переродиться и опуститься сверху на родное дерево, а потом повторить весь круг заново, и он расслабляется, позволяя подхватывать себя каждому дуновению. Он не боится падать — точно знает, что Антон его поймает. Когда палец всё-таки проникает внутрь, Арсений сжимает подоконник, на который его руки уложили чуть ранее, сильнее. Нагревшееся за день дерево охотно отдаёт тепло, но в сравнении с жаром, пульсирующим в теле, он кажется почти ледяным. У Антона длинные пальцы, подобные обычно называют музыкальными, и на теле Арсения они действительно играют виртуозно, выбивая такие мелодии из дрожи и желания, на которые Арсений раньше даже не знал, что способен. Внизу кто-то кричит — Арсений вздрагивает, на секунду выпадая из своего состояния, взволнованный, что их всё-таки заметили, но Антон говорит: «Тшш, всё хорошо», добавляя второй палец, и его внимание снова переключается. Нега зарождается внизу живота, пока робкая и лишь пробующая свои возможности, но с каждым правильным движением пальцев внутри, с каждым довольным выдохом Антона на ухо она крепнет и расправляет крылья, окутывая Арсения водопадом искр. Он и сам себе кажется то эфемерным, не имеющим материальной оболочки сгустком ощущений — острых и ярких, слишком насыщенных для человеческого восприятия, словно фейерверк, подожжённый в новогоднюю ночь, то одной сплошной эрогенной зоной — так отчётливо на коже горят касания. Все чувства обострены ещё и тем, что его глаза закрывает маска. Белая, кружевная по краям, в цвет шёлковой рубашки и такая же заметная в сумерках, если кто-то поднимет голову вверх и взглянет на балкон третьего этажа. Больше на нём ничего из одежды нет, и хотя деревянные панели скрывают его по пояс, ему кажется, что он стоит голый посреди площади, полной людей. Это будоражит в той же степени, в какой и заставляет его стыдливо краснеть щеками. Так же, как и пальцы, переставшие осторожно исследовать и принявшиеся двигаться в ровном темпе, каждый раз целенаправленно задевая простату, от чего всё внутри вспыхивает. Арсений не может слышать никакого хлюпанья, это нереально в сочетании шума снаружи и собственного пульса, отдающегося в ушах, но он представляет, что каждый влажный звук оглушает не только его, но и мир вокруг. Как будто все люди внизу прямо сейчас слышат, как пальцы Антона проникают в него, и это должно смущать, но член стоит так, что способен посоревноваться с твёрдостью ограждения. Когда Антон предложил осквернить балкон на даче Серёжи, Арсений сначала не особо проникся идеей, а после решил, что раз Антона заводит элемент публичности, то он попробует. Они ещё долго всё решали и обсуждали, но Арсений не думал, что в процессе это так заведёт его самого. И чей это теперь, выходит, кинк? Кто поведёт его домой? Мысли бесконтрольно заполоняют голову, а когда Антон убирает руку с его горла и опускает её ниже, по пути оглаживая торс, чтобы наконец обхватить ноющий без внимания член, Арсений почти взвывает. Пальцы смыкаются под головкой и ведут вниз, проверяют потяжелевшие яйца и ритмично надавливают за ними, заставляя Арсения задыхаться. В голове пробегает очередная странная фантазия о том, что, наклонившись сильнее, Антон бы смог устроить рукопожатие прямо через его промежность, но она, вопреки ожиданиям, совсем не снижает градус происходящего. Он привстаёт на носочки, не понимая, убегает от сводящих с ума касаний обеих рук или, наоборот, привычно тянется к Антону, как цветок, чудом пробившийся и выживший в темноте, к солнцу, и получает предупреждающий укус за ухо и третий палец в тесную компанию к первым двум. Антон отпускает член и укладывает ладонь на ягодицу, оттягивая ту в сторону, пока Арсений прогибается и привыкает к тягучему распирающему давлению и старательно глушит стоны. Сквозь туман накаляющегося возбуждения внезапно пробивается знакомая мелодия. Арсений, сделав над собой усилие и сосредоточившись, узнаёт «Look at Me» — одну из песен, которые написал и посвятил ему Антон. Судя по смешку, тот совпадение тоже считает забавным. Правда, насладиться иронией того, что играет именно она, Арсений не успевает: Антон начинает двигать пальцами в ритме композиции, и всхлип сдержать уже не получается. Козёл, какой же козёл, восхищённо думает он, извиваясь на пальцах и тычась губами куда-то Антону то в щёку, то в шею, пока тот так потрясающе сладко мучает его. Ещё и член прижимает к животу другой рукой — Арсений чувствует себя в самой желанной ловушке на свете. Пальцы покидают тело одновременно с последним аккордом, оставляя Арсения в полном беспорядке. Он не в состоянии идентифицировать новую песню, он весь — одна сплошная жажда, а руки Антона, которыми он сжимает уже обе его ягодицы и разводит их в стороны — это не поток чистой воды, а звук перекрытых труб, грустно завывающих летом. Арсений чувствует себя таким же пустым: не столько в банальном физическом смысле, сколько на уровне выработанных годами рефлексов максимально вплавляться в Антона при каждой удобной возможности. Антон облапывает его бёдра сзади, затем скользит к внутренней стороне, поднимается выше, оглаживает тазовые косточки и одновременно толкает на себя. Твёрдый член утыкается в поясницу через рубашку — у Антона на секунду сбивается дыхание, а потом он задирает её выше и прижимается уже к голой коже, проезжается пару раз, словно помечая своим запахом, и Арсений чувствует липкость его смазки на своей коже — это будоражит. Вечерний ветерок чуть охлаждает пылающее лицо, но с телом ему такое провернуть не по силам, особенно когда Антон начинает тереться о него, то и дело проезжаясь членом между ягодиц, а у Арсения мурашки бегут по загривку от одного только представления, что он скоро окажется внутри. С Антоном всегда так: дело не в физике — в химии. Даже простая дрочка под его внимательным изучающим взглядом, который замечает каждый взмах ресниц, каждую реакцию, считывает всё то неозвучиваемое, что Арсений прячет внутри, превращается в таинство. Кажется, за все годы вместе они ни разу и не занимались просто сексом, даже когда это было быстро или устало, даже в первый не очень ловкий раз, когда у Антона в процессе свело ногу. Антон занимался с ним любовью, и Арсений, непривыкший к такому трепетному обожанию, поначалу смущался, потом, привыкнув и научившись расцветать в ответ, волновался о том, что однажды это исчезнет, сотрётся от времени и превратится в рутину. Но, учитывая то, где именно и что они сейчас делают, серый в их палитре чувств до сих пор отсутствует. Пальцы Антона добавляют ещё смазки между ягодиц и, проверочно толкнувшись по самые костяшки, выскальзывают. Он чуть отстраняется, чем-то шурша и вынуждая Арсения выпрямиться, и вроде бы вот он, буквально в паре сантиметров, Арсений его не просто слышит — чувствует, но этого так ничтожно мало, так преступно недостаточно, что он почти открывает рот, чтобы попросить вернуться, но Антон знает его слишком хорошо, чтобы в такие моменты оставлять надолго. Его пальцы, всё ещё влажные от смазки, ложатся на сцепленные на ограждении руки Арсения и гладят, расслабляя судорожную хватку. Губы возвращаются на шею и прокладывают дорожку выше, к линии челюсти. Арсений поворачивает голову, приглашающе раскрыв рот, и Антон его целует — нежно и ласково, пока его бёдра толкаются вперёд, а пальцы заставляют расстаться с ограждением. Антон разрывает поцелуй, заводит его руки за спину, мимолётно оглаживает запястья и сталкивает ладони — Арсений понятливо сплетает собственные пальцы. Шастун прижимается плотнее, просовывает свои руки под его локтями — одна устраивается на груди, вторая собственнически укладывается на низ живота под рубашкой. Арсения наклоняют вперёд, он упирается грудью в подоконник, но вместо твёрдости ощущает что-то мягкое — видимо, Антон успел повесить, пока маленький кораблик Арсения дрейфовал на волнах вожделения. Мысль об этом проявлении заботы прошивает его таким острым возбуждением, что он гнётся сильнее, красуясь и вжимаясь в Антона, и получает в награду хриплый шёпот: — Невероятный. Он представляет, как они смотрятся со стороны — чёрное и белое, чужие руки вместо своих, повязка на глазах, его открытая и уязвимая поза, в которой он, тем не менее, не чувствует ни капли пренебрежения или унижения, и Антон, возвышающийся сзади, контролирующий абсолютно всё, пока Арсений распадается на части под его касаниями. Красивое. Арсению очень нравится. Антон входит медленно и неотвратимо. Арсений чувствует, как его член растягивает подготовленные мышцы, погружается до конца и застывает. Секунды тянутся, а они так и стоят, соединённые не только телами, и проверяют друг друга на прочность. Это похоже на откровение. Внизу беснуется толпа, орёт музыка, а они здесь переживают момент единения, остановившейся только для них двоих реальности, и нарушать его не хочется, каким бы изматывающим ни было напряжение. Арсений знает, что ему нужно продержаться и не дёрнуться, не сжаться непроизвольно, хотя соблазн очень велик. Понимает по участившемуся дыханию над ухом, по судорожно вцепившимся в него рукам, что Антону тоже сложно сдерживаться, находясь в нём без движения, и это помогает дышать и стоять неподвижно, пока время ползёт, оставляя после себя клейкий след ожидания. Внутри так много всего беснуется, но самое чёткое вслед за концентрированным желанием — ощущение безопасности, которое всегда возникает рядом с Антоном, то самое, что даёт смелость не только экспериментировать в постели, но и быть собой в обычной жизни. В какой-то момент вектор меняется — ожидание становится пыткой. Арсений начинает чувствовать себя распятым и одиноким, и хотя он знает, помнит, что первое выбрано добровольно, а второе — неправда, ему внезапно кажется, что он больше не может. Это слишком. Из горла вырывается не крик — полный мольбы шёпот: — Антон? — Я здесь. Всегда для тебя. Губы Антона целуют за ухом, пока руки на пару секунд сжимаются сильнее — я рядом, ты не один, никогда не один, а после он почти полностью выходит из Арсения и, качнувшись, наконец начинает двигаться. Первые толчки — дразнящие, редкие и неглубокие, но по натянутой тетиве нервных окончаний они ударяют с колокольным звоном. Арсений опускает голову ниже, а когда она не встречает никакой поверхности, вспоминает, где именно они сейчас находятся и что в любой момент кто-то может их увидеть, а он даже не узнает об этом и так и будет покорно принимать удовольствие и искренне наслаждаться процессом. Он почти уверен, что, стоит Антону увидеть, что кто-то действительно их или, скорее, выделяющегося Арсения, заметил, то его тут же утащат назад, в комнату, как дракон уносит золото в пещеру. Слишком часто Антон говорит о том, как ему нравится, что никто другой не знает, каким открытым бывает Арсений в своём доверчивом удовольствии, так что вряд ли он позволит кому-нибудь ещё это увидеть. Но маленькая часть него представляет, как Антон ловит на них чей-то заинтересованный взгляд и именно поэтому толкается жёстче, быстрее, чтобы Арсения выгибало в сладком плену его объятий, а его лицо искажалось от удовольствия и стыда, он кусал губы и вскидывал голову, беспомощный и максимально открытый, и это выбивает из него очередной тихий всхлип. Антона много, он внутри и снаружи, прижимается жарко, двигается скользко и глубоко, дышит шумно. Арсений весь в его отпечатках: их не видно, но если бы существовал специальный ультрафиолет, показывающий следы любви, ни сантиметра его кожи не осталось бы без следов. Арсений дёргается, когда член внутри находит самый удачный угол, но Антон держит крепко и сохраняет ритм, несмотря на то, что теперь это больше напоминает изгнание беса, чем занятие любовью, потому что Арсений мечется в ограниченном пространстве, неспособный ни убежать, ни приблизиться, ни даже встать ровно, добровольно и осознанно лишённый выбора, и это ощущается дополнительной стимуляцией особенно чувствительной эрогенной зоны. Только с Антоном он может позволить себе отказаться от вечного контроля. Только Антон, с его тёплыми ладонями, огромным сердцем и светом в глазах способен вытаскивать из Арсения наружу его годами яростно скрываемые хрупкость и мягкость, желание, чтобы о нём заботились и принимали целиком, безоговорочно, со всеми нюансами и проблемами, мечтами и страхами. Если Арсений для Антона, то и Антон — для Арсения, только так может быть во всех мирах без исключения. Даже если вселенных будет восемь тысяч, они всё равно отыщут друг друга в каждой из них. Это осознание почти толкает его за край, но Антон ускоряется и успевает раньше. Он кончает, прикусив его плечо через рубашку и, по инерции толкнувшись ещё пару раз, медленно, словно нехотя, выходит — Арсений чувствует, как по бёдрам течёт. Из него вырывается какой-то скулящий звук — просьба то ли вернуться, то ли сжалиться. Антон высвобождает свои руки и отходит. Арсений чувствует, как он снова разводит его ягодицы и проводит ребром ладони между ними — то ли втирая сперму в кожу, то ли желая оставить её внутри. Потом разворачивает дрожащего Арсения к себе лицом, целует жарко и влажно, а после отстраняется и опускается на колени. Его руки сжимают бёдра, а язык ловит мокрую головку, слизывая смазку, отчего Арсения встряхивает, но следующий стон наружу так и не прорывается: Арсений захлёбывается им, когда Антон погружает его член в рот и втягивает щёки. Раскалённому до предела Арсению много не надо: спустя пару секунд тугого плена он кончает, кусая свои пальцы, чтобы не кричать. Антон не отпускает, двигает языком ещё несколько мгновений, и это окончательно лишает Арсения точки опоры в пространстве. Он бы упал, но руки продолжают крепко удерживать за бёдра, а после помогают опуститься сверху. Арсений оказывается сидящим на Антоне верхом и тут же спрятанным в кокон обнимающих рук. Он скрещивает непослушные ноги за его спиной, ныряет лицом в шею и затихает. Антон шепчет что-то успокаивающее — Арсений улавливает отдельные слова: хороший, мой, горжусь, и вжимается ещё сильнее. После таких насыщенных марафонов ему всегда нужно пару минут нежности и покоя — и Антон каждый раз дарит их с избытком. — Хочешь снять маску? — тихо спрашивает он через некоторое время, касаясь губами взмокшего виска. Арсений мотает головой. Ещё рано. — Как скажешь, любимый. Любимый. Арсений обнимает его за плечи, дышит родным запахом и расслабляется, кажется, каждой клеточкой и линеечкой своего тела. Он весь в смазке и сперме, сидит на чужом балконе под раздающиеся с улицы завывания про Венеру и Юпитер, и ему по-настоящему хорошо. В голове наконец-то тихо. А потом Антон начинает подпевать припеву, и это само по себе ощущается драгоценностью, но когда Арсений понимает, что Антон заменяет одно и то же слово другим, его растаскивает на молекулы окончательно. Остаётся только в унисон шептать в чужую кожу: — На одной орбите всегда.