Жизнь, которую он не искал

Кай моргнул, пытаясь разогнать пелену перед глазами. Мир медленно обретал чёткость, но он оказался в… кинотеатре? Небольшой зал, пропитанный духом старых времён, окружал его. Мягкий свет латунных бра на стенах отражался в тёмно-бордовых обоях с тонким золотистым узором, создавая тёплую, почти уютную атмосферу. Под ногами — тёмный деревянный пол, отполированный до блеска, с лёгким скрипом под каждым шагом. Ряды кресел — всего восемь или десять — были обиты мягким бархатом цвета глубокого изумруда, с аккуратной строчкой, словно их только вчера привезли из мастерской. Кай потёр глаза, пытаясь понять, где он. Последнее что он помнил это ужасную боль и уведомление системы. Теперь же он сидел в одном из этих кресел, обнимающих спину мягкими подушками. Пахло старой кожей, воском для дерева и лёгким ароматом древесины, словно кто-то недавно зажигал свечи. На небольшом столике у стены стояла винтажная лампа с абажуром из цветного стекла, отбрасывающая мягкие блики на экран впереди — старый, но ухоженный, с едва заметными следами времени в виде тонких царапин. Над экраном висела тяжёлая бархатная штора, слегка приподнятая, как занавес перед спектаклем. «Это что, сон? Или я умер?» — подумал Кай, ощупывая карманы. Телефона нет, ключей тоже. Сердце забилось быстрее. Он встал и огляделся. Зал был маленьким, но без единой двери или окна на виду. Только свет от бра и лампы создавал иллюзию уюта, скрывая ощущение ловушки. Кай сделал шаг вперёд, половицы скрипнули, и в этот момент свет от бра мигнул и погас. Тьма накрыла зал, густая, почти осязаемая. Кай замер, дыхание участилось. «Что вообще происходит «, — мелькнула мысль, но её прервал низкий, механический гул. Сзади, из угла, где не было ничего, кроме стены, зажёгся проектор. Луч света ударил в экран, и изображение задрожало. На экране появилась женщина. Она шла по коридору дома, освещённому тёплым светом лампы. Кай прищурился, сердце ухнуло в груди. Мисаки-сан. Её лицо — знакомое, с мягкими чертами и той самой грустью в глазах, которую он всегда замечал. Но здесь она была моложе, с округлившимся животом, её рука нежно касалась его, словно защищая. Беременная. Кай шагнул ближе к экрану, бархат кресла под пальцами казался тёплым, живым. История началась тихо, почти безобидно, пару лет назад. Мисаки-сан сидела за кухонным столом, её живот уже вырисовывался под лёгким платьем — шесть месяцев, долгожданный ребёнок. Она улыбалась, перебирая крошечные пинетки, которые связала сама, её пальцы нежно касались мягкой шерсти. Свекровь, высокая, стройная женщина с короткими волосами, вошла с коробкой в руках. — Вот, — бросила она, ставя коробку на стол. — Записалась на курсы рукоделия. Надо же чем-то заниматься, пока вы тут… — она кивнула на живот Мисаки, — …развлекаетесь. Мисаки улыбнулась, проглотив колкость. Свекровь всегда была такой: слова её резали, как мелкие осколки стекла. «Живот портит фигуру», — бросала она порой, или: «Убираешься хуже, чем раньше, ленишься». Но Мисаки терпела. Ради мужа, ради ребёнка, ради будущего, которое казалось таким светлым. Дом постепенно наполнился шорохом бусин — жемчуг, стеклярус, крошечные бусинки всех цветов. Они сверкали на полках, в коробках, иногда «случайно» высыпаясь на пол. Свекровь вздыхала с наигранным сожалением: — Ох, опять рассыпала… — и поднимала пару бусин, оставляя остальное блестеть на тёмном паркете. Мисаки подметала, не жалуясь. «Мелочи», — думала она, хотя что-то в этом настораживало. Свекровь улыбалась чаще, но улыбка была холодной, почти хищной. В одну ночь всё изменилось. Мисаки проснулась от жажды, горло пересохло, ребёнок внутри толкнулся, напоминая о себе. Дом спал: муж в командировке, свекровь в своей комнате. Она встала, накинула шёлковый халат, босиком направилась к лестнице. Темнота была знакомой. Но на верхнем пролёте нога наткнулась на что-то холодное, круглое. Бусина. Острая боль пронзила стопу, как игла. Мисаки дёрнулась, теряя равновесие. Мир закружился: грохот падения, мелькание перил, удар затылком о ступеньку. Кай вскрикнул, шагнул к экрану, словно мог её поймать.Он дёрнулся вперёд, но экран был всего лишь экраном. Его руки дрожали, он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Он знал Мисаки-сан как сильную, но хрупкую женщину, скрывающую свою боль за улыбкой. Но это… её прошлое? Почему он видит это? Изображение продолжалось. Мисаки очнулась в больнице. У кровати сидела свекровь, бледная, с нарочито усталым видом. — Я… утром тебя нашла, — сказала она, глядя в сторону. — Врачи сказали… ребёнка больше нет. Выкидыш. Из-за падения. Слова ударили, как молот. Мисаки задохнулась, слёзы хлынули ручьём. «Нет… мой малыш…» — она схватилась за живот, пальцы дрожали. Свекровь вздохнула, как будто это была досадная мелочь. — Не кричи так. Я не виновата. надо было тщательнее убираться. Дни после этого слились в кошмар. Мисаки кричала на свекровь, обвиняла: «Ты сделала это нарочно! Ты ненавидела меня!» Свекровь отвечала резко, с холодным презрением: — Ты с ума сошла? Я бы никогда… Это ты неосторожная. Беременная, а по лестницам в темноте бегаешь. Такаюки вернулся через неделю, усталый, с чемоданом в руке. Выслушал, нахмурился, но обнял её. — Не сердись на маму, — сказал он. — Она не специально. Мы попробуем ещё раз. Всё будет хорошо. Никаких слёз в его глазах, никакого тепла. Только это «ещё раз», как будто потерю можно переписать, как черновик.

***

Кай смотрел на экран, который снова ожил, проектор загудел, и луч света выхватил новое изображение. Мисаки-сан появилась на экране, но теперь она выглядела так, как Кай знал её сейчас — чуть старше, с той же тихой грустью в глазах, но всё ещё красивой, несмотря на усталость. Она стояла перед большим зеркалом в спальне, за окном которой царила глубокая ночь, чёрная, как чернила. Пол был усыпан одеждой — платья, блузки, шарфы, словно шкаф вывернули наизнанку. Мисаки, с серьёзным выражением лица, примеряла наряды, перебирая их с какой-то почти маниакальной сосредоточенностью. — Это слишком строго… а это слишком ярко, — бормотала она, глядя на своё отражение. — Надо что-то… правильное. Кай нахмурился, заметив среди платьев знакомые ткани. Одно из них — длинное, синее, с тонким поясом — он сам выбирал для неё, когда они ходили по магазинам. Он помнил, как она смеялась над ним когда он пытался подобрать ей одежду подчеркивая все ее плюсы как дизайнер. Внезапно раздался стук в дверь на экране. Мисаки замерла, её лицо напряглось. Она бросила платье, которое держала, и в кремовом платье, которое подарил Кай, подошла к двери. Стук повторился, но уже резкий, требовательный. — Мисаки! Почему дверь заперта? — голос свекрови, хриплый и раздражённый, ворвался в комнату. — Ты что, считаешь меня чужой в этом доме? Мисаки глубоко вдохнула, словно собирая силы, и открыла дверь. «Мама», стояла на пороге, скрестив руки. Её взгляд скользнул по комнате, цепляясь за разбросанную одежду. — Извините, — тихо сказала Мисаки, опустив глаза. — Я… задумалась. Кай стиснул зубы. «Извините? После всего, что ты пережила из-за неё?» — подумал он, чувствуя, как гнев закипает в груди. Мисаки всегда была такой — проглатывала обиды, как горькие пилюли, ради мира в семье. Свекровь, удовлетворённая ответом, перешла к делу, её голос стал ещё резче: — Ты посмотри на себя! Мужа до сих пор нет, а ты тут моду устраиваешь! — она ткнула пальцем в платье на Мисаки. — Откуда это? У тебя таких не было. Опять деньги тратишь? Мисаки чуть вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Её голос был спокойным, но Кай заметил, как дрогнули её пальцы: — Муж дал деньги. Сказал, купить что-нибудь приличное. Свекровь фыркнула, её губы скривились в презрительной гримасе: — Твой муж — никчёмный сын! Мне ничего не купил, а тебе, значит, пожалуйста! — она повысила голос. — Хватит болтать. Собирайся, поедем забирать Такаюки. Он, небось, опять пьян. Я подброшу тебя до места, я опаздываю на маджонг с подругами. Мисаки нахмурилась, её голос стал тише: — Может, не стоит? Уже поздно. Он скоро сам приедет… Свекровь сверкнула глазами: — Чего ты боишься? Какая ты безответственная жена! Муж где-то шатается, а ты — «может, не надо»? Поедешь со мной, и точка! Если он пьян, ему нельзя за руль. Мисаки сжала губы, но кивнула. Когда она повернулась, чтобы переодеться, свекровь рявкнула: — Не возись! Езжай в этом! Кай смотрел, и его сердце сжималось. Не надо прошептал он, но его голос растворился в пустоте зала. Сцена сменилась. Мисаки стояла одна на улице. Неоновые огни мигали в ночи, большинство заведений уже закрылись, только редкие бары светились тусклым светом. Свекровь, бросив её на пустынной улице, уехала, резко надавив на газ. Мисаки проводила машину взглядом и тихо проворчала: — Даже не сказала, где именно… Она пошла по улице, заходя в открытые бары, расспрашивая всех кто мог знать. Её голос дрожал от холода. Наконец, она нашла заведение — почти пустое, с закрытым холодильником и запертыми дверями комнат. Шум доносился из одной комнаты, и Мисаки, поколебавшись, толкнула дверь. Внутри было трое мужчин, все пьяные. Один горланил в караоке, другой хохотал, глядя на молодого парня в мятом костюме, который спал, уткнувшись лицом в стол. Заведение выглядело так, будто его арендовали для частной вечеринки — ни бармена, ни персонала. Мужчина с микрофоном, в котором Кай узнал Такаси Хиоши, шатаясь, повернулся к Мисаки: — Эй, красотка, чего тебе посреди ночи? — его голос был хриплым, с пьяной насмешкой. Мисаки отступила, сжимая ручку двери: — Я… ищу мужа. Такаюки Такаока. Вы не знаете, где он? Второй мужчина, Накамура Рэйдзи, одетый опрятнее, но с мутным взглядом, встал, улыбаясь: — Жена Такаоки? Приятно познакомиться! Заходи, угощайся. — Он начал убирать бардак на столе, но движения были неловкими. — Такаюко вышел, но его портфель тут. Может, скоро вернётся. Жди внутри, ночь холодная, не дело девушке одной на улице. Мисаки колебалась, но кивнула и вошла, присев на краешек дивана, подальше от мужчин. Такаси фыркнул: — Чё так далеко? Боишься? — он повысил голос. — Садись ближе, угощают же! Накамура отмахнулся от пьяного: — Не пугай даму! — он улыбнулся Мисаки, но улыбка была слишком приторной. — Прошу прошение от имени моего друга. Вот, закуски остались, угощайся. Мисаки вежливо взяла одну. Такаси бросил в её сторону грубое замечание, его тон был тяжёлым, угрожающим. Он встал и вышел, бормоча что-то про туалет. Мисаки посмотрела на часы — прошло почти полчаса. Она поднялась: — Мне пора. Спасибо, но я пойду. Накамура схватил её за запястье, его голос стал ниже: — Куда так спешишь? Ночь, холодно. Останься, подождём вместе. Безопаснее. Мисаки отдёрнула руку, её голос задрожал: — Я вызову такси. Она шагнула к двери, но пьяный вернулся, преградив путь. Его глаза блестели, он ухмыльнулся: — Твой муж уехал. Машины его нет. Куда пойдёшь? Мисаки отступила, её взгляд метнулся к портфелю. Она схватила его, прижимая к груди, как щит. Накамура шагнул ближе, его голос стал мягче, но от этого ещё страшнее. Он резко схватив ее притянул к себе: — Не бойся. Приятно проведем время вместе потом лично провожу. Паника захлестнула ее. Мисаки начала кричать, вырываться, брыкаться, но сил против мужской хватки у неё не было. Мужчина пытался «успокоить» её, приговаривая, что «ей понравится» и что он «очень нежный», при этом пытаясь коснуться её груди. От этого она закричала ещё громче и, не видя иного выхода, вцепилась зубами в его плечо. — Ах ты… — зашипел он, резко отдёрнув руку. Но тут подошёл Такаси, разозлившись на её крики, с силой ударил по щеке, велев «заткнуться». От удара Мисаки упала на пол. Она, дрожа, начала ползти к двери, но там уже стоял Накамура перекрыв путь и заперев замок. — Сама виновата, — сказал он мягким, почти ласковым голосом. — Если бы была послушной, ничего бы не получила. Мисаки отползала в сторону спящего парня на диване, тряся его за плечи, но он не просыпался, как бы она его ни будила. В этот момент Такаси, тоже опустившись на колени, схватил её за ногу и с силой потащил к себе. Её красивое платье оказалось замято. Мисаки плакала и, захлёбываясь криками, умоляла отпустить её. В ответ пьяный мужчина ударил её ещё раз по щеке. Затем, схватив край её платья, засунул ткань ей в рот, а сверху прижал ладонью, пригрозив: — Будь тише, иначе… Более трезвый попытался вмешаться, говоря: — Полегче с дамой… будь нежнее. Но тот только зло отмахнулся: — Заткнись! Я буду первым. Накамура на мгновение встретился взглядом с Мисаки. В её глазах стояли слёзы и отчаяние, но он лишь тихо сказал: — Если бы ты была покладистее со мной, я бы помог. Она, в отчаянной попытке найти защиту, дотянулась до спящего парня на диване и начала впиваться в его бедра короткими ноктями. Накамура рассмеялся: — Его и пушкой не разбудишь. Он оттащил парня на другой край дивана, повалив его, а сам сел рядом с Мисаки, прижимая её руки к подлокотнику. Она продолжала вырываться, и Такаси снова разозлился. Схватив бутылку, он с силой разбил её об стол, угрожая острыми осколками: — Не сопротивляйся. Мисаки в ужасе замерла, её дыхание сбилось. Она пыталась заглушить собственние рыдания, умоляюще глядя на трезвого мужчину, сидевшего у её головы. Но тот только с «доброй» улыбкой произнёс: — Если бы ты вела себя так чуть раньше… А потом всё превратилось в кошмар. Комнату заполнил плач — дикий, надрывный, похожий на вой израненного зверя. Он вырывался из груди Кая, который, опустившись на колени, прижал ладони к ушам и уткнулся лбом в пол, словно пытаясь спрятаться от всего. На экране неподвижно лежала Мисаки-сан, а над ней нависал мужчина. Она уже перестала сопротивляться и смотрела в пустоту стеклянными глазами. По её телу легко было заметить следы побоев. Она напоминала сломанную куклу — без души, без эмоций. Он не знал, сколько просидел так, уткнувшись в пол, пока проектор не мигнул, и сцена не сменилась. Мисаки теперь была дома. Ночь всё ещё окутывала дом, но она уже стояла в дверях, с тем же пустым взглядом. Её встретила свекровь, готовая, как всегда, отчитать её. Но, увидев Мисаки — помятое платье, спутанные волосы, следы на лице, — она отшатнулась, прикрыв рот ладонью. Её глаза расширились от ужаса, но в них тут же мелькнула тень чего-то другого — не сочувствия, а страха за себя. Мисаки прошла мимо, без единого выражения на лице, и направилась в свою комнату. Зайдя внутрь, она легла на кровать, даже не раздевшись. Глаза оставались открытыми, но в них не было жизни. Внизу, на диване, её муж спал мертвецким сном, пьяный, не заметив даже, что жена вернулась. Ночь сменилась утром. Дом огласили крики. Такаюки, узнав о случившемся, в ярости собирался выйти, чтобы избить насильников — своих же начальников. Но свекровь, с искажённым от паники лицом, бросилась к нему, схватив за ноги. Она упала на колени, плача: — Такаюки, не смей! Не делай глупостей! Если кто-то узнает, это разрушит твой авторитет! Позор на всю семью! — но вдруг будто что-то поняв её слёзы внезапно прекратились, она встала, её голос стал холодным, расчётливым. — Откуда нам знать, что она говорит правду? От неё пахло алкоголем. Может, она сама к ним приставала? Такие люди, как твои начальники, не стали бы… Это она их спровоцировала. Такабки замер, его плечи опустились. Свекровь потянула его за руку, шепча: — Послушай меня. Не ходи на работу сегодня. Подожди до вечера, подождем что будет. А потом… делай, что хочешь. Кай видел, как надежда, едва тлевшая в глазах Мисаки, погасла. Когда Такаюки поднялся на второй этаж, он даже не посмотрел на неё. Прошёл мимо, словно она была пустым местом, зашёл в общую комнату, собрал свои вещи и переместился в гостевую спальню. Мисаки осталась одна, её взгляд был пустым, как выжженная пустыня. Она вошла в свою комнату, и тут же за ней ворвалась свекровь. — Не смей выходить из дома. Приведи себя в порядок. И если посмеешь кому-то что-то сказать, пожалеешь. — Она захлопнула дверь, не дожидаясь ответа. Через десять минут послышался звук отъезжающей машины.

***

Свекровь Мисаки сидела в дорогом кабинете — тёмное дерево стола, кожаное кресло, полки с папками, тусклый свет настольной лампы. Напротив неё, за столом, сидел мужчина, с прилизанными волосами и костюмом, который выглядел слишком аккуратным для его мутного взгляда. На нем было невозможно узнать того агрессивного пьяницу. Его пальцы нервно постукивали по столешнице, а на лице застыла смесь раздражения и беспокойства. — Я всё знаю, — начала она, её голос был острым, как лезвие. — Всё, что вы сделали с моей невесткой. И я могла бы пойти в полицию. Или рассказать всем, какой вы… человек. Мужчина напрягся, его пальцы замерли. Он открыл рот, но женщина подняла руку, не давая ему заговорить. — Но я не сделаю этого, — продолжила она, её губы скривились в тонкой, почти хищной улыбке. — При одном условии. Мой сын, Такаюки Такаоко, заслуживает повышения. Он работает на вас долгое время, а вы держите его на побегушках. Дайте ему должность повыше — и я забуду, что видела. И моя невестка… она тоже будет молчать. — …с вами приятно иметь дело…

***

Ночь была тягучей и холодной. Мисаки-сан шла по пустынной улице, едва понимая, куда направляется. После того как пьяный муж выставил её за дверь, дом остался за спиной. Она шла в темноте. И лицом к лицу столкнулась с ним. В тусклом свете уличного фонаря черты его лица проступили отчётливо… Это был один из тех, кто тогда держал её. Один из насильников. Снова пьяный. Увидев ее его лицо озарила нездоровая ухмылка. — Какая встреча, мне ты и нужна… Он сбиль ее с ног наваливаясь сверху, пытаясь прижать её к земле. Рядом, в траве, что-то блеснуло — камень. Мисаки нащупала его пальцами и, стиснув до боли, изо всех сил ударила по его голове. Глухой звук, хриплый вскрик. Мужчина отпрянул, хватаясь за висок, а из-под пальцев уже сочилась кровь. — С-с*ка… — прохрипел он, морщась от боли. — Думаешь, убежать сможешь? Я всё равно тебя найду… я заплатил за тебя… Эти слова разожгли в ней что-то глубже боли и страха. Гнев. Необузданный, горячий, как пламя, он поглотил всё остальное. Она замахнулась. Удар. Ещё. И ещё. До тех пор, пока мерзкая ухмылка не исчезла, а оскорбления не превратились в невнятный хрип.

***

Сценв снова поменялась. Ночь была тёмной и тихой. Часы уже перевалили за полночь, когда Мисаки-сан вернулась домой. Она тихо сняла обувь и, проходя в гостиную, увидела свою свекровь. Та сидела в кресле, пила чай и смотрела телевизор, даже не заметив, что невестка вернулась. Но стоило ей поднять глаза, как лицо старшей женщины скривилось. — Из-за тебя мой сын ушёл голодным на какую-то встречу! — начала она бурчать. — Я убила человека, — перебила её Мисаки-сан. Свекровь замерла, нахмурившись. — Что ты сказала? — Я убила человека… точнее, своих насильников, — спокойно повторила Мисаки. Гнев вспыхнул на лице свекрови, но прежде чем она успела что-то сказать, Мисаки молниеносно схватила вазу со стола и ударила её по голове. Тяжёлый глухой звук — и женщина осела на пол, потеряв сознание. Когда она очнулась, поняла, что сидит в гостиной, связанная. Перед ней, в кресле, неподвижно сидела Мисаки-сан, глядя прямо в глаза. — Развяжи меня немедленно! — заорала свекровь. — Я посажу тебя в тюрьму! Я всегда знала, что ты змея! Я говорила сыну, чтобы он не женился на тебе! — Почему вы меня не любите, как свою дочь? — тихо перебила её Мисаки. Старуха фыркнула, в глазах мелькнуло презрение. — Как я могу любить нищенку? Белоглазого волка, сироту, что охмурила моего сына ради денег! — Я любила Такаюки, — голос Мисаки начал дрожать, но в нём слышалась сталь. — Я старалась быть лучшей. Я отрезала все связи, чтобы не давать повода для ревности. Я делала всё, что вы хотели! Готовила, убирала, ухаживала! Даже университет бросила, потому что вы так хотели! Почему вы меня не любите?! — Потому что ты — безродная сумасшедшая! — с отвращением произнесла свекровь. — И внуков от такой, как ты, я никогда не приму. Эти слова обожгли сильнее, чем пощёчина. Мисаки медленно встала, ушла на кухню и вернулась, сжимая нож. — Не подходи ко мне, сумасшедшая! — завизжала свекровь. В этот момент хлопнула входная дверь. Такаюки вернулся. Услышав крики, мать закричала ещё громче: — Сынок! Помоги! Но раздалась звонкая пощёчина. Мисаки, с перекошенным лицом, прошипела: — Закрой рот, иначе я вырву тебе язык. В комнату вбежал Такаюки. Его глаза расширились от ужаса, когда он увидел мать, связанную на полу, и жену с ножом в руках. — Мисаки! — выкрикнул он, его голос дрожал. — Опусти нож… Это всё моя вина, мама ни при чём… Мисаки холодно усмехнулась, её взгляд был острым, как лезвие. — Только ты? — её голос был пропитан ядом. — Да, ты виноват. Ты виноват, что был трусом. Ты виноват, что меня предали, что моя жизнь превратилась в ад! Ты всегда убегал от ответственности, перекладывал всё на меня! Маминкин сынок! Она ткнула пальцем в сторону свекрови, её рука дрожала от гнева. — А знаешь, на что способна твоя дорогая мама? Она готова сделать из своей невестки шлюху ради твоего повышения. Готова продавать людей как рабов. Готова избавиться от твоего ребёнка, лишь бы я не родила. Такаюки побледнел, его глаза наполнились слезами. — Нет… — выдавил он, качая головой. — Она бы так не сделала… — Не слушай её! — закричала свекровь с пола, её голос был полон паники. — Всё это ложь! Мисаки шагнула к ней, её глаза сверкнули, потом вонзила нож в ногу свекрови. Та закричала от боли. — Я сказала — заткнись, — прорычала Мисаки, её голос дрожал от ярости. Она повернулась к Такаюки, её взгляд был как удар. — Стой на месте. Иначе следующей будет её шея. — Мисаки… я не знал… — пробормотал он. — Я клянусь, я не знал… — Конечно, не знал, — усмехнулась она, её голос был полон горечи. — Она сказала тебе, что я сама виновата, да? Как с ребёнком. — Сынок, — завыла свекровь, её голос дрожал, — я делала это ради тебя! — Ради него… — с язвительностью повторила Мисаки. — А я ради вас отдала всё. И знаешь что? Сегодня ты примешь первое решение в своей жизни. Она швырнула нож к его ногам. — Она или я. Выбирай. Если не выберешь — я сама решу, как закончить это. — Не слушай её! Не слушай, сынок! Звони в полицию! — закричала свекровь, дёргая связанные руки. — Я сказала заткнись! — рявкнула Мисаки-сан и с силой ударила её. Женщина рухнула на пол, застонала от боли и с ненавистью уставилась на сына. Такаюки стоял, дрожа. В его руках был нож. Пальцы судорожно сжимали рукоять, слёзы катились по щекам. — Ну что ты? — выкрикнула Мисаки, шагнув ближе. — Не хватает сил, чтобы принять решение? Давай же! Выбирай! Чего ты ждёшь?! Я даже сопротивляться не буду! С улыбкой приму свою участь! Она кричала, почти захлёбываясь собственным гневом. Такаюки мотал головой, слёзы смешивались с бормотанием: — Простите… простите… простите… — Хватит говорить! — сорвалась Мисаки. — ДЕЙСТВУЙ! Эти слова пронзили воздух, как выстрел. Оба — и Мисаки, и свекровь — замерли, не веря в то, что увидели. Такаюки поднял нож… и, сделав шаг назад, направил его на себя. В следующий миг комната наполнилась женским криком — протяжным, отчаянным, таким, каким кричит только мать, потерявшая ребёнка.

***

В гостиной дома Мисаки царил хаос. Свекровь, связанная, лежала на полу, её лицо было искажено безумным страхом. Она выла, как раненый зверь, бормоча бессвязные слова, её глаза метались, словно она потеряла связь с реальностью. На диване сидела Мисаки. В её дрожащих руках был кухонный нож, лезвие тускло блестело в свете лампы. У входа в гостиную лежал Такаюки, её муж, точнее труп. Дверь в гостиную с грохотом распахнулась. Конан влетел в комнату, его кроссовки скользнули по полу. Увидев Мисаки, сидящую с ножом, он мгновенно понял, что она на грани. — Не делайте этого! — крикнул он. Мисаки медленно повернула голову, её пустые глаза встретились с его взглядом. — Ты… тот ребёнок с детективом Мори, — её голос был хриплым, безжизненным. — Что ты тут делаешь? — Не делайте этого! Это не выход! — Конан шагнул ближе, его маленькие кулаки сжались. Мисаки посмотрела на нож, её губы дрогнули. — Уже нет выхода… Всё кончено. Ничего нельзя исправить… Конан нахмурился, его очки сверкнули, отражая свет. — Всё можно исправить, кроме смерти, — сказал он упрямо. — Прошлое нельзя вернуть, но мы можем изменить будущее, пока живём. Мисаки покачала головой, слёзы блеснули в её глазах. — Какое будущее? — её голос сорвался. — Кому я нужна? Грязная, слабая, сломленная… убийца Я потеряла ребёнка, жизнь… Если я останусь, меня будут презирать. Я умру на улице, одна… Конан шагнул ещё ближе, его голос стал мягче, но твёрже: — Не одна, у вас есть Сюраюэ. — Он потерял сознание у ворот, от головной боли. Но он сказал мне не говорить полиции, что вы… убийца когда я сказал что знаю кто был убйцей. Он хочет защитить вас. И я верю, что он найдёт способ дать вам новую жизнь. Мисаки замерла, её глаза расширились. Слёзы хлынули по её щекам, нож выпал из рук и с глухим стуком упал на пол. Она закрыла лицо руками, её тело сотрясали рыдания. Она плакала навзрыд.А Конан ждал, не вызывая полицию, но и не отводя от неё глаз. Он знал, что не может оставить её, даже раскаявшуюся. Выждав, пока её рыдания стихли, он тихо спросил, блеск очков скрывал его глаза: — Что вы собираетесь сделать? Если вы сбежите, полиция вас найдёт. Они выйдут на вас, а потом и на Кая. Жизнь в бегах будет хуже тюрмы. Мисаки вытерла слёзы, её голос был слабым, но твёрдым: — Я начну с чистого листа. Возьму ответственность за всё. Конан кивнул, его губы дрогнули. — Хороший выбор. Явка с повинной может смягчить наказание. Мисаки посмотрела на него, её глаза всё ещё были полны боли, но в них появилась искра решимости. — У меня есть просьба, — сказала она тихо. — Какая просьба? Но...

***

Экран замер на последнем кадре. Изображение исчезло, сменившись чёрным фоном. Белые буквы, грубые, словно вырезанные из старой киноплёнки, медленно проступили на экране: «The End». Тьма, царившая в зале, отступила. Внезапно веки Кая отяжелели, словно налились свинцом. С каждой секундой глаза становились всё труднее держать открытыми — мир вокруг расплывался, будто тонул в густом тумане. Желание спать накатывало, как тяжёлая, холодная волна, душащее и непреодолимое. Звуки зала начали глохнуть, цвета — меркнуть. И прежде чем тьма окончательно сомкнулась над ним, её голос. [Проекция дела завершена. Спасибо за внимание.] Что за просьба…