Альфы Эвелина

Алник поразил Эвелина. За время пути он повидал немало замков, видел их и раньше: лондонский Тауэр, например, Дартмут в Девоншире, да мало ли… Но Алник не походил ни на один из них. Он казался не творением рук человеческих, а древним великаном, выросшим из земли големом, чьи порыжевшие кости протянулись к низкому сумрачному небу. Когда кавалькада ярла Перси приблизилась к подъёмному мосту и тень огромных восьмиугольных барбаканов накрыла первых всадников, холодок пополз по спине Эвелина, будто чьи-то ледяные пальцы сомкнулись на его шее. С крепко сжатых губ омеги не слетело ни звука, но Роберт почувствовал настроение жениха. Наклонившись в седле, он тихо сказал: — Добро пожаловать домой, Эвелин. Что-то подобное уже было сказано в Лондоне, в Доме Нортумбрии, но тогда ему предстоял лишь бал, а теперь перед ним лежал остаток его жизни, который предстояло прожить в этих холодных стенах… Эвелин вздёрнул подбородок. Он въедет в этот замок хозяином, а там будь что будет! Над воротами, высоко над головами, остался герб Нортумбрии — древний, изъеденный временем и северными ветрами рельеф льва. За створками ворот темнел длинный туннель, капала с далёкого свода вода, эхо подхватывало стук копыт, и мёртвыми глазницами чернели узкие бойницы. А потом неяркий свет зимнего дня ударил в глаза и ослепил, радостно зазвучал хор сотен голосов, и лёгкий ветерок заиграл яркими флагами. Люди Алника, собравшиеся на огромном, как поле, замковом дворе, встречали своих сыновей, братьев и мужей, вернувшихся из долгого путешествия. Ярл спешился и помог Эвелину спуститься на землю. Тотчас к ним подошёл невысокий сухопарый бета, одетый в тёмный камзол строгого покроя, и проговорил с заметным северным акцентом: — Добро пожаловать домой, ваша светлость! — Благодарю, — ответил ярл с неожиданной теплотой и обратился к Эвелину: — Позвольте представить вам кастеляна Алника, сэра Джереми Харригана. Джереми, это мой жених Эвелин из рода Вилсонов. Потом подходили другие люди: комендант гарнизона сэр Джастин Давенкур, молодой стройный альфа с чертами лица по-омежьи тонкими, главный конюший, коренастый бета с красной физиономией весельчака и выпивохи, хорошенький молодой омега Астин, представленный как дальний родственник и друг дома, многие другие люди, все приветливые, оживлённые, улыбающиеся. Ярла и его избранника повели во внутренние покои, а во дворе, где смеялись, обнимались, пили эль и уводили лошадей, царила весёлая суета. — Перси в Алнике! — крикнул кто-то, и крик это подхватили с примерным воодушевлением. На ступенях, ведущих во внутренние покои, их ждал капеллан. Проворный церковный служка положил на ступень вышитую подушку, ярл галантно помог Эвелину преклонить колени. После короткой молитвы капеллан благословил женихов и поздравил с возвращением в древний Алник. В передней, облицованной белым и кремовым мрамором, им тоже приготовили встречу. Эвелину представили дворецкого, пожилого важного бету по фамилии Томпсон. Вышел вперёд изящный омега, одетый с неброской элегантностью, и поднял на Эвелина строгие глаза цвета зимнего неба. Он показался похожим на папу, отчего Эвелин почувствовал робость и, устыдившись этой робости, надменно вскинул голову. Омега, не дожидаясь представлений, заговорил первым: — Ваша милость, моё имя Алисон, и моей задачей является забота о вашем комфорте. Все прислуживающие вам омеги находятся в моём подчинении. Эвелин вгляделся в лицо Алисона. Казалось, природа пожалела красок и не сочла возможным дать этому омеге каких-либо ярких черт. И в то же время тонкий нос, тонкие губы, высокие скулы, светлые волосы, глаза, брови и ресницы создавали законченный образ, холодный, но гармоничный. Лишённый индивидуальности образ предельно пристойного благородного омеги. Эвелин подавил импульс первой неприязни и вежливо ответил: — Рад знакомству, Алисон. Мне понадобится ваша помощь, чтобы обжиться на новом месте. Позвольте представить вам моего друга Мариона МакКея. Вдоль стены неровной шеренгой стояли слуги-омеги. Алисон представил каждого из них, но Эвелин, переполненный впечатлениями, никого не запомнил. Отметил только униформу приятно бежевого цвета, похожую на его собственный выходной костюм из пансиона. Он тотчас же напомнил себе никогда не надевать его в Алнике. — Если вашей милости угодно, я провожу вас и вашего друга в приготовленные для вас покои. Они поднялись на второй этаж. В длинном коридоре эхо разносило шум шагов. Алисон говорил: — В конце этого коридора библиотека. Одна из крупнейших в королевстве, более двадцати тысяч томов, среди которых древние рукописи и весьма редкие издания. Слева — западное крыло, личные покои его светлости. Здесь художественная студия, освещение позволяет заниматься рукоделием, рисованием, если ваша милость находит удовольствие в искусстве. А вот и ваши покои. Прошу. Широкая двойная дверь вела в гостиную. Там белый с позолотой интерьер дополняли кресла с цветочной обивкой, розовой с голубым и зелёным. Марион, молчавший уже слишком долго, заметил: — Будто в блюдце с ванильным мороженым накрошили салата. Эвелин молча кивнул, а в углах губ Алисона мелькнула улыбка. Столовая, выдержанная в голубых тонах, понравилась Эвелину больше, разве что развешанные на стенах натюрморты с цветами и пейзажи с овечками на зелёной траве показались слишком безвкусными. Алисон пояснил: — В обычные дни ваша милость будет завтракать в личной столовой. Его светлость может присоединиться к вам, если того пожелает. Если же мы принимаем гостей, то завтрак будет накрыт в малой столовой в центральном холле. Разумеется, ваша милость может отказаться от общего завтрака. Быстрый взгляд на Мариона и новое пояснение: — Также ваша милость может пригласить на завтрак любого, кого пожелает. — Разумеется! — хором отозвались Эвелин и Марион и впервые за этот день рассмеялись. Улыбнулся и Алисон, сдержанно, но вполне по-человечески. Вернулись в коридор, чтобы проследовать в гардеробную. Шкафы для костюмов, скамейки для обуви и полочки для шляп были пусты, а на стене висело самое огромное зеркало, какое Эвелин когда-либо видел. В нём отражались все трое омег, пустые шкафы и половина гардеробной. У противоположной стены стоял изящный столик с зеркалом меньшего размера, за которым благородным омегам, по-видимому, полагалось причёсываться и накладывать белила и румяна. — Вынужден признать свою вину, ваша милость, — снова заговорил Алисон. — Мы не ожидали вас так скоро. Портной с образцами тканей и куафёр прибудут из Ньюкасла к концу недели. До их приезда к услугам вашей милости местные мастера. Эвелин и Марион лишь молча переглянулись, вспоминая пансион и общую туалетную комнату. А вот спальня понравилась Эвелину с первого взгляда. Шёлковые обои цвета тёмной терракоты с чуть заметной позолотой сочетались с панелями тёмного дерева, стрельчатые окна с витражами бросали цветные блики на огромную кровать под балдахином бордового и болотного бархата. Взглянув на покрывало с золотистой вышивкой, Эвелин подумал: «Вот здесь, в этой комнате, на этой кровати…» Но додумать не успел, с приятной болезненностью дрогнуло сердце, жарко вспыхнули щёки, и показалось Эвелину, что каждый в комнате догадался, о чём он подумал… почти подумал. Из спальни вели три двери: в гардеробную, в туалетную и в будуар. Туалетная поразила Эвелина больше всего. Там стояла огромная фаянсовая ванна на золочёных ножках. Алисон повернул сверкающий бронзовый кран, и в ванну полилась вода. Марион сунул руку под струю и ахнул: — Тёплая! — В замке водопровод и… — Омега свёл белёсые брови, вспоминая нужное слово. — Котельная! Кроме личных туалетных комнат в подвале устроены купальни: для слуг и для господ. Горячая вода есть всегда. — А можно посмотреть? — спросил Марион. — Разумеется. Когда вам будет угодно. Третья дверь вела в будуар. Он походил на шкатулку, обитую розовым бархатом с россыпью красных и розовых драгоценностей, явно фальшивых на вид. Красно-розовые оттоманки, пуфики, коврики и салфетки, ещё один туалетный столик, лампа с розовым абажуром и красной бахромой, от этого хотелось закрыть глаза. — Кошмар! — ахнул Эвелин. Марион заметил с отвращением: — Будто кто-то объелся малиновым вареньем, а потом его вырвало… На холодном лице Алисона проступило явное одобрение. Он пояснил: — Интерьеры этих покоев соответствовали вкусу бывшего ярла-консорта. Всё будет исправлено, вашей милости стоит только приказать. — Вот это, — Эвелин обвёл руками розовое великолепие, — непременно. Остальное может подождать. — Прекрасно, — кивнул Алисон. — Завтра после завтрака мы можем отправиться в студию, чтобы подобрать приятную вам цветовую гамму. После этого я пошлю за образцами ткани для обивки. Из будуара они вышли в гостиную, чья ванильная белизна показалась долгожданным спасением. Неприметная дверь вела из гостиной в комнаты Мариона. Они оказались тесными и скромно убранными: маленькая гостиная с камином и двумя креслами и спальня со шкафом, узкой кроватью и туалетным столиком. Эвелин открыл было рот, чтобы пожаловаться на такой спартанский интерьер, но Марион быстро перебил его: — Отлично! Меня всё устраивает. — Каковы будут ваши приказания? — спросил Алисон. — Угодно ли вам осмотреть замок или, быть может, вам хочется отдохнуть? Праздничный ужин в шесть часов, но вы можете приказать подать вам лёгкие закуски. — Да! Прекрасная идея! — одобрил Эвелин. — Вас не затруднит распорядиться? — Через час! — уточнил Марион. — А мы пока примем ванну. — Прикажете послать к вам слугу? У нас есть один, искусный в массаже… Эвелин от помощи отказался. Он устал от постоянного внимания и мечтал поскорее остаться наедине с Марионом. Друзья налили в огромную ванну изумительно горячей воды, в шкафчике среди шеренг баночек, бутылочек и коробочек нашли нечто похожее на мыло и взбили душистую пену. Эвелин смотрел, как хлопья этой пены летели на пол розового мрамора и с приятным удивлением понимал, что никто не упрекнёт его в неряшливости, что он теперь совсем взрослый омега и хозяин всего этого великолепия. Вроде бы… Вдоволь наплескавшись, они растянулись в тёплой душистой воде. Усталость дороги и нервное напряжение постепенно уходили, вместе с дорожной пылью растворяясь в воде. Марион протянул: — Вот это да-а-а… Котельная, как тебе такое? Надо посмотреть непременно. Эвелину хотелось взглянуть на такое чудо, но больше интересовало другое. — Слушай, этот Алисон… Как ты думаешь, кто он, откуда? — Картинка! — не раздумывая ответил Марион. — Иллюстрация к книге «Правила хорошего тона: учебник этикета для благородных омег». — Да, это так. Я заметил, что он перестал меня называть «ваша милость». Пусть. Посмотрим, как далеко зайдёт его дерзость. — Если ты рассчитываешь, что я тебя буду звать милостью или светлостью какой-нибудь… — О, заткнись… В это время за стеной раздался грохот, шум шагов, звуки голосов. Омеги застыли, уставившись друг на друга круглыми глазами. А вдруг кто-нибудь зайдёт к ним, когда они вот так — обнажённые, в одной ванне… — Багаж доставили… — прошептал Эвелин. И друзья рассмеялись, как нашкодившие школьники, прикрывая рты руками. Для ужина Эвелин выбрал костюм, в котором ходил в оперу: тёмно-синий бархат с серебряным узором. Алисон всё же прислал к нему омегу-куафёра, который причесал их с Марионом с элегантной простотой. Есть не хотелось, тех самых «лёгких закусок», доставленных в его покои, в пансионе хватило бы на неделю. Чтобы проводить в столовую, за ними зашёл дворецкий Томпсон, и Эвелин принял это как знак уважения к его статусу. У дверей столовой его встретил ярл Перси, с вежливой улыбкой предложил руку. И Эвелин подумал, что так теперь будет всегда: повсюду слуги, невозможность уединения, холодная вежливость Алисона. И самое главное — отстранённость ярла Перси, которого теперь совсем, совсем не хотелось называть Робертом! Впечатление, произведённое парадной столовой, отвлекло от грустных мыслей. Возможно, этот зал превосходил длиной подъездную аллею их поместья, при этом он не казался неуютным. Стены, обитые тёмно-зелёным шёлком, приятно оттеняли дубовые панели, огромный мраморный камин украшали изящные скульптуры, но прекраснее всего был потолок, деревянные розетки которого тонкостью резьбы напоминали кружево. Эвелин так засмотрелся на эту старинную благородную красоту, что даже обижаться забыл. Радовало и то, что кухня Алника отличалась отменным качеством, но избегала столичных изысков, так смутивших Эвелина в Доме Нортумбрии. Румяные пироги с разнообразной начинкой радовали глаз, крупные рыбы, запечённые целиком, отливали перламутром, но более всего уважали здесь мясо. Мясные рулеты, разнообразные колбасы, тончайшие ломтики копчёностей подавались проворными слугами так часто, что Эвелин пожалел об отсутствии аппетита. Даже появился соблазн как-нибудь незаметно припрятать тарелочку, унести её в свои покои, чтобы позже ночью на пару с вечно голодным Марионом отдать должное этому великолепию… Ярл Перси протянул ему бокал вина, тёмно-красного, крепкого. Эвелин слегка пригубил и ощутил богатый, немного терпкий вкус. Он никогда не пил ещё такого. Ярл спросил: — Понравились ли вам комнаты? — Спальня великолепна, но ванная — лучше всего. Я намерен внести некоторые изменения в интерьер других комнат. Алисон сказал, что это возможно. Вы ведь не будете возражать? — Господи, Эвелин!.. — тихо засмеялся ярл, и звук его низкого голоса снова отозвался в груди омеги, будто задев тайную струну, прежде никогда не звучавшую. — Вы можете перестроить ползамка, и я этого не замечу. Конечно, вашими покоями вы можете распоряжаться, как вам будет угодно. Алисон всё устроит. Он выглядит как сушёная рыба и подчас ведет себя точно так же, но он вполне компетентен. Держит слуг в подчинении, как редкий капрал — своё подразделение. Альфа накрыл его руку ладонью и склонился к нему, заглянув в глаза. Сказал, будто доверяя секрет: — Я очень надеюсь, что вам понравится в Алнике. Очень надеюсь. Мне не хотелось бы жить в Лондоне. Тень бывшего мужа ярла снова встала за его спиной. Видимо, капризному омеге больше пришлась по душе роскошь Дома Нортумбрии. Старинный замок на краю земли не слишком его привлекал. Несмотря на розовый будуар и горячие ванны… Эвелин перевёл взгляд на противоположную стену, забранную роскошным гобеленом. — Это «Дама с единорогом»? Мне кажется, я видел похожий в Британском музее. — Вероятно, да, — задумчиво проговорил ярл. — Их было четыре, если мне не изменяет память. Один в Британском, другой в Лувре, этот у нас. Не знаю, что случилось с четвёртым. Надо спросить у Томпсона, он лучше знает такие вещи. Когда закончился ужин, ярл сам проводил жениха к его покоям. Чинно распрощался, поцеловав руку. — Спи со мной, — предложил Эвелин Мариону. Тот лишь фыркнул в ответ: — Да, как же. Ярл придёт к тебе ночью, а тут я: «Заходите, ваша светлость, не стесняйтесь, кровать большая». Друзья крепко обнялись и расстались. Эвелин остался один. Несмотря на усталость этого длинного, утомительного дня, он знал, что заснуть не сможет. Пришёл молодой красивый омега, назвался личным слугой его милости будущего ярла-консорта, предложил помощь, чтобы приготовиться ко сну. Эвелин от помощи отказался, отослал слугу прочь, даже имени его не запомнил. Газовые фонари уже погасли, догорали свечи в массивных канделябрах. Роскошные комнаты погружались во мрак. Эвелин посидел в спальне у окна, но за витражными окнами была лишь тьма. Слёзы навернулись на глаза. Как далеко он от всего прежнего, знакомого! От пансиона, от Лондона, от Виллоу Гроув! Как далеко он от дома… Подчиняясь непонятному импульсу, он подхватил тяжёлый подсвечник, вышел в коридор. Там было сумрачно, но не темно: впереди, у пролёта лестницы, горел фонарь. Эвелин толкнул дверь, ведущую в студию. Большая комната, вероятно, располагалась в башне. Противоположная входу стена выгибалась полукругом. Три огромных окна делали стену почти прозрачной. Свечи в руке Эвелина бросали на пол дрожащий свет, но он тонул в серебряном сиянии, сочившемся сквозь окна. Он подошел к центральному окну, поставил подсвечник на широкий, в три ярда подоконник. Увидел далеко внизу лужайку, посеребрённую инеем, а ещё дальше — внешнюю стену, очень старую и высокую. Луна пряталась за угловой башней, отбрасывающей на лужайку длинную чёрную тень. Темнота и тишина, лунный свет и таинственная неподвижность напомнили Эвелину то, что случилось у него с Робертом в теплице пансиона. Как давно это было! Тогда он был ещё дома. Тогда он был желанным… Тяжёлые ладони легли на его плечи, и Эвелин вскрикнул от неожиданности, но тотчас же почувствовал запах своего альфы, тепло его тела, его близость. — Я увидел свет из коридора, — проговорил Роберт, касаясь губами его виска. — Я знал, что это вы. Я так истосковался без вас… Эвелин обернулся и тотчас же оказался в крепких объятиях. Роберт провёл пальцами по его щеке, приподнял его лицо и коснулся его губ тёплым и лёгким поцелуем. — Я подумал, что вы утратили интерес… Что вы сожалеете о выборе, сделанном столь поспешно, — пролепетал Эвелин, давая выход неясной обиде. — Мне стоило большого труда сторониться вас в дороге. Но я знал, что крайняя близость может вызвать эструс. Мне хотелось этого избежать. Эвелин мысленно дал себе подзатыльник. Взрослый омега, как мог он забыть о своей сути, о своём омежьем проклятии! Нет хуже наказания, чем мучиться омежьим недугом в дороге… — Вы хотите… — начал Эвелин, но остановился, не зная, как закончить свой безумный вопрос. Ответ Роберта оказался неожиданным: — Я предлагаю дождаться свадьбы. Вы, вероятно, пожелаете, чтобы на свадьбу приехали ваши родители? Эвелин представил себе папу, трясущегося в карете, в метель, под дождём, по грязи и слякоти. Это было, конечно, невозможно. — Папа не приедет раньше Пасхи. Он ни за что не отправится в путь зимой или по бездорожью. — Даже по железной дороге? Я могу послать за ними мой личный вагон. Он вполне комфортабелен. — Вагон! — ахнул Эвелин в восторге. — Но нет, папа не согласится. Он так консервативен. Совсем не признаёт прогресса! Альфа тяжело вздохнул. — Я не выдержу до Пасхи, Эвелин. Я просто погибну. Эвелин тихо засмеялся, в свою очередь коснувшись пальцами щеки Роберта. — Не нужно ждать родителей. Не нужно ждать. — Тогда дело лишь за новым нарядом для вас. Портной должен быть в Алнике со дня на день… Последняя свеча на подоконнике вспыхнула напоследок особенно ярко и погасла. Но угловая башня больше не скрывала луну. Эвелин протянул руку к лучу белого света. Луч казался живым: серебристой змейкой он струился между пальцами, прозрачным браслетом охватывал запястье. — Не нужно! Я могу венчаться в том же костюме, который надевал на бал. Я был в нём лишь однажды. И он мне очень нравится. Дыхание Роберта тепло коснулось лица. — Вы удивительный омега, Эвелин. Неужели вам безразличны наряды? Эвелин вспомнил перламутровый бальный наряд, изумрудно-зелёный струящийся шёлк домашней робы, небесно-голубое бельё тончайшего батиста с искусными кружевами, все удивительные, роскошные наряды, справленные ему в Лондоне. — Нет, вовсе не безразличны. Но вот что я вам скажу, ярл Перси: до сих пор я обходился четырьмя костюмами. В голосе Роберта послышался смех: — О, я хорошо помню один из них… От одной только мысли о Церемонии кровь бросилась к лицу, вспомнился стыд, возбуждение, горечь безнадёжности. Неужели это было так недавно? Полно, да он ли был тем ребёнком, глупым, испуганным и сердитым? — Нет, этот не в счёт. И вообще, он ужасен, не напоминайте. Эвелин стал загибать пальцы: — Один серый повседневный, который я носил на занятия. Второй — нарядный, в нём я был, когда мы ужинали с родителями. Третий — для работ в саду, занятий гимнастикой, фехтованием и верховой ездой. И, наконец, четвёртый — моя ночная рубашка. Эвелин заметил, с каким вниманием, похожим на жажду, следил жених за его пальцами. Это волновало. — В Лондоне мне сшили восемь костюмов. Восемь! Это вдвое больше того, что я носил в последние десять лет. Роберт вдруг склонился к нему и прижался к губам в поцелуе. Это был совсем другой поцелуй, жадный, жаркий, обжигающий. Эвелин почувствовал, как подгибаются колени, как сердце бьётся тревожно и сильно, будто пытаясь вырваться прочь из груди. Это было страшно. Это было великолепно. — Послезавтра, — проговорил Роберт. — Послезавтра вы станете моим супругом. Я бы хотел сегодня, сейчас. Но люди, люди… Им нужно время подготовиться к торжествам. Эвелин опустил голову на грудь своему альфе. Услышал, как сильно и часто бьётся его сердце. Почувствовал, как легли на спину тёплые ладони, прижали бережно. И повторил медленно, будто пробуя слово на вкус: — Послезавтра.