Альфы Эвелина

Дождь за окном сменился мокрым снегом. Опустилось на землю мокрое брюхо тяжёлых туч. Зима покинула Нортумбрию, но не весна сменила её, а тусклое серое безвременье. Оно впиталось в старые стены, и мутным сделался свет газовых ламп, дымным и нежарким — огонь каминов. Эвелин стоял у широкого окна студии, смотрел на островки серого рыхлого снега, укрывающие раскисший внутренний двор, на серую стену, на серые сиротливые поля за стеной. Ему хотелось плакать, но даже минимальное усилие, необходимое для этого действия, оказывалось ему не по плечу. Жизнь его не стала несчастной. Она просто утратила краски, как это серое небо за холодным стеклом. Он не находил удовольствия в изысканных кушаньях в эти дни, зато много спал. Сразу после ужина ложился в постель с книгой, но не мог запомнить прочитанного — смысл повествования ускользал от него. Сам себе он казался одиноким путником на промозглом перроне, глядящим вслед проходящим поездам: жизнь следовала мимо, никак его не задевая. Кипучая энергия Мариона, его выдумки и забавы утомляли Эвелина и, не находя ответа, друг оставил его в покое. Ярл, очевидно озабоченный собственными проблемами, тоже не досаждал супругу. Несколько раз он делил с Эвелином постель, как прежде внимательный и нежный. Эвелин не всегда достигал пика наслаждения, но даже когда это случалось, удовольствие оказывалось пресным, поверхностным, не задевающим тайных струн, звучащих только для любимых. Он редко покидал свои покои, наведываясь лишь в студию. Там подолгу стоял у окна, а иногда брался за кисть. Тогда на бумаге появлялись случайные осколки неясных, сонных мыслей: теплица в саду пансиона, крутые утесы на пляже в Скарборо, увитая плющом норманнская башня. Однажды за этим занятием застал его Алисон. Он долго смотрел на мазню Эвелина и вдруг решил вмешаться. Взял вторую кисть и заговорил просто, будто отвечая на незаданный вопрос: — Чтобы вода казалась прозрачной, нужно нанести несколько слоёв. Сначала берём индиго и смешиваем с большим количеством воды, кисть должна быть мокрой… Эвелин глядел, как на бумаге появляется гладь старого пруда, весёлый ручеёк, светящаяся на солнце морская волна. Он пробовал повторять уроки Алисона, у него не получалось, но неудачи не расстраивали. Пожалуй, ему нравилось медленное и бессмысленное движение кисти по бумаге, бесстрастный голос Алисона и тишина студии, хотя чувство это было так же далеко от радости, как дождь за окном — от вселенского потопа. Всё чаще на бумаге стали появляться фрагменты воспоминаний о летних месяцах, проведённых в Уиллоу Гроув: беседка, увитая жасмином, тяжёлые гроздья мокрой сирени, стол на веранде — белая скатерть, большой фарфоровый чайник, ваза синего стекла с золотой каймой. Следом пришла мысль о том, что ему, пожалуй, хотелось бы оказаться сейчас в поместье. Мысль не проходила, обрастала деталями и становилась похожей на план. Надо спросить позволения у ярла. Может быть, он даст свой вагон, путешествие по железной дороге будет и быстрее, и комфортнее. Придётся провести несколько дней в Лондоне. В отношениях с родителями возникнет неловкость: слишком значительна теперь разница в их положении. Потом нужно будет нанять экипаж, который и доставит его в Уиллоу Гроув. В межсезонье там остаются лишь двое слуг: дворецкий и повар, да приходит из деревни бета, наводящий чистоту. Остальную прислугу придётся нанять, а для этого нужны деньги. Значит, необходимо обратиться за деньгами к ярлу, а это так неловко. Или же лучше продать что-то из драгоценностей? Супруг был с ним щедр. Когда-то он осыпа́л его подарками. Когда-то ему, глупому мальчишке, казалось, что такая щедрость — знак расположения. Любви, быть может. Смешно, смешно… Ведь он не хотел этого брака, ярла Перси не хотел. А теперь вдруг оказалось, что без любви Роберта ему не нужен громкий титул, не нужен замок со всеми его удобствами, роскошью, драгоценностями и слугами. Жизнь такая не нужна. Значит, придётся начать новую. Только понять бы зачем… Эвелин напомнил себе, что он теперь один из самых видных вельмож королевства. С ним должны и будут считаться. Если он хочет провести время в родительском имении, кто же может ему запретить? Кроме супруга, естественно. Для этого разговора следовало набраться храбрости. Эвелин стряхивал сонную апатию и начинал воображаемый диалог: «Я давно не видел родителей. Вы не будете возражать?..» Собирался долго, а решился внезапно. Просто положил кисть и, не оглянувшись на незаконченную акварель, вышел из студии. В покоях ярла было пусто. Стэнли, услышавший шаги, выглянул из гардеробной, с улыбкой поклонился. — Знает ли ваша светлость, чем утешился граф-консорт Осбери, похоронив супруга? Он точно знал, где граф проведёт следующую ночь! Эвелин натянуто улыбнулся. Стэнли огорчился: — Простите, слишком дерзко, да? — Нет, Стэнли, это хорошая шутка… А где его светлость? — У себя в кабинете. С вашим появлением свечи ему не понадобятся, вы ослепительны! Света в кабинете могло быть и побольше. Дальняя стена терялась в тени. Ярл сидел за столом, заваленным бумагами, но смотрел он не на разложенные перед ним документы — взгляд его был прикован к большой китайской вазе, стоящей в углу. — Ро… — начал Эвелин, но оборвал себя на полуслове. Ещё никогда он не видел выражения такой боли на лице мужа. Ярл вскинул голову, будто пробуждаясь от кошмара. Внезапно лицо его вспыхнуло румянцем гнева. — Вы… Что вы… Что вы здесь делаете? — проговорил он, с трудом выбирая слова. Ярл поднялся из-за стола. Эвелин в смятении глядел на упирающиеся в смятые листы бумаги крупные ладони альфы, медленно сжимающиеся в кулаки. Он едва различал обращённые к нему слова, несправедливые, жестокие: — Никогда, вы слышите, никогда не входите в кабинет без моего приглашения! Эвелин не помнил, как оказался в своей спальне. Он всегда любил эту комнату больше других, и сейчас, движимый инстинктом, выбрал её своим убежищем. От гнева перехватило дыхание. На глаза ему попался изящный серебряный подсвечник. Одним резким движением он сбросил его со столика. Полетела в стену недочитанная книга — к чёрту юного Вертера с его страданиями, когда собственная жизнь оборачивается кошмаром! Да, пусть он случайный, нелюбимый супруг, пусть их брак — мезальянс для надменного вельможи, но… Тихий голос за спиной: — Эвелин… Ярл тяжело опустился в кресло. С его появлением просторная спальня показалась тесной. — Эвелин, прости меня, пожалуйста, —заговорил Роберт, не поднимая глаз. — Твоё появление застало меня врасплох. Я сказал глупость. Разумеется, Алник — твой дом и здесь нет для тебя запретных мест. Прости. Исчез гнев, слёзы обожгли глаза. Эвелин сел на кровать, отвернулся, пряча лицо. — Ты хотел мне что-то сказать? — спросил Роберт. Чтобы ответить, пришлось взять себя в руки. — Я хочу навестить родителей. В Лондоне. Возможно, я проведу некоторое время в Уиллоу Гроув. Матрас прогнулся под тяжестью второго тела. Эвелин почувствовал, как Роберт коснулся его плеча. — Уиллоу?.. Ах да, твоё поместье. Конечно, как пожелаешь. Я велю снарядить локомотив. Но вот что, ты не мог бы подождать несколько дней? Видишь ли, я послал кое-какие письма. В зависимости от ответа мне, возможно, самому придётся появиться при дворе. Мы могли бы поехать вместе. Очень хотелось сбросить тяжёлую руку с плеча. Ещё больше хотелось прижаться к супругу, почувствовать тепло его сильного тела, вдохнуть знакомый пьянящий запах. Но слишком сильной была обида. Эвелин не двинулся с места. Роберт сам обнял его, осторожно, будто каждое мгновение ожидая сопротивления, повернул к себе лицом. И Эвелин не выдержал. Уронив голову на плечо супругу, разрыдался по-настоящему. Слёзы, так долго сдерживаемые, тоска одиноких вечеров, холодный сумрак непогожих дней, горечь незаслуженной обиды выходили с рыданиями, как гной из старой раны. А Роберт — да, это снова был тот самый Роберт, нежный и заботливый супруг, самый важный на свете человек — осторожно прижимал его к груди, гладил по волосам и говорил что-то непонятное, но очень нужное: — Господи, мальчик мой… Ну что ты, не надо… Прости меня, милый, прости… Как я мог так забросить тебя, неблагодарная я, бесчувственная скотина… Они ещё долго сидели обнявшись. Потом Эвелин, утомлённый слезами, пожелал прилечь, и Роберт оставил его. На прощание спросил: — Я приду к тебе сегодня. Пустишь? Эвелин лишь молча кивнул. Пришёл. И пустил. И не было у них ночи нежнее и чувственней. В прохладной спальне, где дыхание паром таяло в полутьме, жарко было Эвелину, разметавшемуся на смятых простынях. Не в силах пошевелиться в сладкой истоме, он не мог отвести глаз от лица своего альфы и читал в его глазах ответное восхищение. Любовь, быть может?.. А следующее утро ослепило солнечным сиянием, уже совершенно весенним. Эвелин встал поздно, долго принимал ванну, потом на пару с Марионом совершил давно замысленный визит в котельную, поразившую жаром и множеством железных труб и штук непонятного назначения. После котельной пришлось идти во внутренний двор смотреть, как Марион с Митчелом стреляют из лука, причём Митчел нарочно поддавался азартному омеге, а тот отчаянно хвастался. После этого Эвелин направился на поиски супруга и снова нашёл его в кабинете. Но в этот раз Роберт встретил его улыбкой, и Эвелин рассказал ему, что во внутреннем дворе расцвели уже первые крокусы, ласточки вернулись в старое гнездо над окном его спальни, а Митчел отлично стреляет из лука, когда не поддаётся Мариону. А потом Роберт усадил его на стол, прямо на разложенные там бумаги, и снова подарил ему то самое немыслимое наслаждение, которое так поразило его в тамбуре локомотива. И, едва опомнившись от потрясения, Эвелин вдруг понял, что совершенно, безоблачно счастлив. …В тот день, когда жизнь Эвелина преломилась под уродливым и болезненным углом, он с Марионом, неизменным Митчелом и двумя стражниками отправился на верховую прогулку. Сияло весеннее солнце, плыли по небу пушистые облака, а их тени призрачными ладьями скользили по зелёным холмам, пели птицы, и сердце Эвелина тоже пело. Они рассматривали полукруг истёртых временем стоячих камней на вершине пологого холма, когда заметили всадника, летевшего к ним отчаянным галопом. Им оказался мальчишка, помощник конюха. Задыхаясь от быстрой езды, он выпалил: — Ваша светлость, люди в замке, из самого Лондона! Вроде как его светлость ярл с ними ехать собираются. А меня мистер Сторк за вами снарядил, вот Риппера дал, чтоб сыскать наверняка. Только тогда Эвелин заметил большую лохматую собаку, по уши в грязи, улёгшуюся у ног коня. Они пустили лошадей в карьер, напрямик, не разбирая дороги. Прыгали через весенние ручьи, разбрызгивали грязь на вспаханных полях, продирались сквозь густой кустарник, по глубоким проталинам и сугробам грязного мокрого снега мчались они к замку. Успели. В замковом дворе было людно. Сновали слуги, конюхи вели лошадей, и не менее дюжины стражников в мундирах с королевским гербом окружали Роберта, отдававшего распоряжения. — Нет, со мной едут Давенкур и Монтборо, вы кастеллан, ваше место в Алнике. Пошлите гонца к Фостеру. Стэнли, собери мой багаж и отправляйся в Лондон, в Дом Нортумбрии. Встретимся там. Нет, ждать тебя я не стану, обойдусь без тебя в дороге. Мы едем локомотивом его величества, а ты возьми мой… Он заметил Эвелина, протянул ему руки. Сказал со странной, вымученной улыбкой: — Не волнуйтесь, мой дорогой, эта нелепость скоро разъяснится. Я пошлю за вами, когда улажу дела при дворе. Эвелин вдруг испугался, как не боялся до той поры ничего и никогда. Позабыв о приличиях, о людях, глядящих на них, обо всём на свете, он бросился в объятия супруга, крепко обхватив его за шею. И услышал сказанное торопливым шёпотом, с отчаянием и надеждой: — Мальчик мой, любимый! Всё будет хорошо! А если нет — беги в Бамбург. И будь счастлив, выходи за своего француза, если любишь его ещё… Эвелин оторопел: зачем в Бамбург, какой ещё француз? Но Роберт уже мягко освободился из его объятий и легко вскочил на коня. Вскоре спины чужих стражников заслонили его, но Эвелин всё ещё видел, как его супруг, Роберт Перси, ярл Нортумбрии, покидает Алник, распрямив широкие плечи и высоко вскинув голову.