Альфы Эвелина

Неясное грубое восклицание и взрыв пьяного хохота, донёсшиеся из каменных глубин крепости, показались пощёчиной. Рука Эвелина дрогнула, звякнула о блюдце чашка. Вспыхнул гнев, слишком похожий на испуг. С решительностью, которой не чувствовал, он поднялся на ноги. — Я пойду, я прикажу им… — Ни в коем случае, ваша светлость! — остановил его холодный голос Алисона. — Благородному омеге не пристало говорить с пьяной чернью. Эвелин заспорил: — Я — ярл-консорт, они обязаны мне повиноваться! Алисон промолчал, но неожиданно поддержал его обычно бесстрашный Марион: — В самом деле, Эвелин, негоже тебе связываться со стражей. Всякое может случиться. Эвелин опустился в кресло, сплёл подрагивающие пальцы. Без Роберта Алник рассыпа́лся, будто стены его были сложены не из камня, а из зыбкого песка. Началось это не сразу. Сначала замок затаился, замер в ожидании, будто прислушиваясь к далёким голосам. А потом вернулся Давенкур, с рукой на перевязи, потемневший от боли, усталости и горя. Вести он принёс страшные. Ярл арестован. Монтборо, попытавшийся остановить королевских солдат, убит. Чёрные тучи сгустились над замком и превратили его обитателей в уродливые тени. Новый, знакомый голос донёсся из нижних этажей. Прозвучал гневный приказ. Алисон с неожиданной теплотой улыбнулся: — Сэр Джастин… Только он способен держать альф в повиновении. Кастелян Харриган годится лишь для хозяйственных нужд. —Зато вы отлично справляетесь с омегами, — заметил Эвелин, желая сделать Алисону приятное. — Не совсем, — отозвался тот с горечью. — Слуги наглеют с каждым днём. Многие покидают замок, некоторые — не с пустыми руками. Из малой столовой пропали серебряные подсвечники, из вашей гостиной — каминные часы, красивая и ценная вещь, очаровательный мейсенский фарфор прошлого века… Эвелин опустил глаза. Он и сам заметил произошедшие перемены. Даже Молли, прежде милый и любезный, стал прислуживать ему с недовольной миной, хмурясь и поджимая губы. Когда Эвелин подарил слуге свой бежевый костюм, в пансионе считавшийся парадным, тот принял его со снисходительной ухмылкой. Такое поведение граничило с дерзостью, скоро дело дойдёт до прямого неповиновения, и что же делать тогда?.. Бежать из Алника? Как это унизительно, как ужасно! Алисон, будто подслушав его мысли, заметил: — Вы, кажется, собирались навестить семью в Лондоне? Возможно, такая поездка позволила бы вам отвлечься… — Нет, — не задумываясь, ответил Эвелин. — На мне лежит ответственность за Алник. Даже если всё, что я могу, — это просто оставаться здесь. Он вспомнил о письме графа Фостера с приглашением погостить в Бамбурге. Что ж, в крайнем случае придётся его принять. Таковой случай представлялся ему слабо — что-нибудь из Вальтера Скотта или Стивенсона, с ночной погоней, стрельбой и засадой в лесной чаще. Думать об этом не хотелось. Омеги надолго замолчали. В тишине слышалось лишь потрескивание огня в камине и тиканье часов — огромных, напольных и оттого до сих пор не украденных. Внезапное появление Молли развеяло чары молчания. — Сэр Джастин Давенкур к его светлости, — объявил слуга. — Проси, Молли, — кивнул Эвелин, подавив тревогу. Самые простые вещи казались ему зловещими. Капитан поклонился омегам, проговорил: — Ваша светлость, господа… Прошу простить за беспокойство, маленькое недоразумение улажено. — Благодарю вас, сэр Джастин, — ответил Эвелин с улыбкой. — Не выпьете ли с нами чаю? Молли, ещё один прибор, пожалуйста. Вернувшийся из Лондона капитан мало напоминал милого улыбчивого кавалера, любимчика всех омег Алника, от кухонных мальчишек до холодного бесстрастного Алисона. По-омежьи тонкие черты его бледного лица заострились, приобрели суровую неподвижность, как бывает у человека, с трудом превозмогающего тяжёлую болезнь. — Джастин, я вижу, вы обходитесь без повязки, — с улыбкой обратился к капитану Алисон. — Смею надеяться, рана вас больше не тревожит? — Благодарю, я здоров, — ответил Давенкур и прибавил: — В некоторых обстоятельствах не стоит демонстрировать слабость. «Конечно, пьяный дебош разбушевавшейся стражи — это как раз такое обстоятельство», — подумал Эвелин с грустью. А Давенкур вдруг заявил: — Господа, прошу простить мою неучтивость, но мне необходимо кое-что доложить его светлости. Наедине. Эвелин встретился взглядом с Марионом и Алисоном, кивнул, молча отвечая на незаданный вопрос. Дверь столовой закрылась за омегами. — Слушаю вас, сэр Джастин… —Видите ли, ваша светлость… — начал капитан, с трудом подбирая слова. — Вероятно, мне придётся более подробно описать обстоятельства, в которые мы попали в Лондоне. Нас доставили в Дом Нортумбрии под конвоем. Там его светлости ярлу Роберту передали приказ дожидаться дальнейших распоряжений. Но не прошло и получаса, как за ним явились, на этот раз королевские гвардейцы с чиновником тайной канцелярии и полицейским нарядом во главе с капралом. Именно капрал заявил об аресте. Полицейские позволили себе наглость надеть на его светлость наручники. Это было возмутительно, мы с Монтборо попытались остановить это бесчестье. Гвардейцы первыми обнажили клинки. Нам пришлось драться. Монтборо был убит, я ранен. Его светлость приказал мне бросить оружие. Я выполнил приказ. А мой господин ярл крикнул: «Джастин, письма, передай…» В этот момент один из гвардейцев ударил его рукоятью шпаги по затылку. Эвелин ахнул. Представить себе такое обращение с его гордым супругом было, конечно, невозможно! В глазах Давенкура блеснуло что-то от прежнего капитана. Прошла долгая минута, прежде чем он продолжил рассказ: —Я бросился на помощь, меня схватили. Я потерял сознание. Очнулся в тюрьме. Через день меня выпустили с приказом вернуться в Алник и сообщить об аресте ярла. Я никогда не прощу себе… Но ладно, дело не во мне. Теперь скажите, известно ли вам что-либо о письмах? О чём говорил его светлость? Конечно, Эвелин вспомнил о подслушанном разговоре! Благоразумие подсказывало скрыть тайну. Он сделал вид, что размышляет над вопросом. — Его светлость упоминал письма, отправленные им в Лондон. Говорил, что в зависимости от ответа мы сможем поехать в столицу вдвоём. Быть может, ответ пришёл уже после его отъезда? Помедлив, Давенкур спросил: — Стоит ли мне обратиться к графу Фостеру? — Не уверен, что это разумно. Граф, вероятно, желает остаться в стороне. Я сам постараюсь разобраться в бумагах супруга. Быть может, найду что-нибудь полезное. — Можете рассчитывать на меня в любом случае. Я должен искупить вину… — Ни о какой вине и речи быть не может, сэр Джастин, — перебил капитана Эвелин. Он ещё говорил о бесподобном мужестве капитана, о том, как высоко ценит его отвагу и преданность, а сам уже думал о бумагах супруга, оставленных в кабинете, и о том, как же он не догадался разыскать эти самые письма, обличающие наследника! Ведь это спасение! Или нет?.. Кабинет напомнил о нанесённой ему обиде. Какой же мелкой она казалась теперь, какой глупой! Эвелин запер дверь на ключ, сам развёл огонь в камине. Сел за огромный стол. Снова вспомнил, теперь уже другое. Как супруг усадил его на этот стол. Тогда он был завален бумагами. Теперь столешница тёмного дерева отражала свет газовой лампы. Эвелин, приготовившись к долгой работе, выдвинул первый ящик. Когда была прочитана последняя бумага, Эвелин дрожал от холода. Дрова в камине давно прогорели, ночная темнота сменилась зябким предрассветным сумраком. Эвелин потёр усталые глаза. Среди дюжин писем, долговых расписок, уверений в преданности, деловых предложений и приглашений на балы, выставки, охоты и пикники не оказалось тех самых писем, обличающих наследника, о которых Роберт говорил своему другу графу Фостеру. О которых в последнее мгновение хотел рассказать Давенкуру. Не успел, не успел… Примечательным оказалось лишь одно письмо, написанное отцом Эвелина: просьба о ссуде на подготовку к весеннему бальному сезону. Смешно и стыдно, мелочно и жалко. Фортуна семьи Вилсонов снова поменялась и, возможно, навсегда. Эвелин потянулся, вскинув руки над головой. И замер в нелепой позе, охваченный внезапным ужасом. Показалось ему, будто ледяные пальцы коснулись его руки, будто кто-то невозможный, порождение ночных кошмаров и древних жутких суеверий, стоит сейчас за его спиной, уставившись пустыми глазницами в беззащитный его затылок, и в следующее мгновение костлявые пальцы сомкнутся на его шее. От ужаса перехватило дыхание. В спутанных мыслях промелькнула неясная мольба: хоть бы кто-нибудь вошёл сейчас в кабинет, слуги, стражники, кто угодно! Но тишина обволакивала могильным саваном, и спасительные шаги не слышались в коридоре. Собрав последние крохи мужества, прикусив губы, чтобы не вырвался жалобный писк испуганного животного, Эвелин медленно обернулся… Пряталась по углам темнота, мутно-багровыми отблесками мерцали в камине остывающие угли, сочились сквозь узкие окна первые лучи рассвета. Комната была пуста. Эвелин понял, что старается не мигать, боясь хоть на мгновение закрыть глаза. С нарочитой медлительностью он выскользнул из-за стола и, не поворачиваясь спиной к пустой комнате, двинулся к двери. По тёмному коридору мчался как ветер, не отводя взгляда от газовой лампы, бросающей тусклый свет на лестничный пролёт. В промозглой спальне, не раздеваясь, забрался под одеяла, свернулся дрожащим комком. Постепенно страх сменялся неловкостью. Отчего же он так испугался? Приходило на ум странное: не болтали ли слуги о привидении? Помнится, они с Марионом посмеивались над суевериями. Но теперь, в тишине и темноте холодной спальни, смеяться не хотелось. Алнику шесть сотен лет. Здесь закончили жизни сотни людей. И не каждый из них почил с миром. Стоит ли удивляться, что чей-то неспокойный дух бродит по коридорам старинного замка? Но Алник — его дом, с привидениями или нет, а другого нет у него и не будет. В полусне пришла и другая, дельная мысль: такого рода документы не хранят в ящиках стола. Не может быть, чтобы в Алнике не было сейфа! Даже в их лондонской квартире был большой стальной ящик, чёрный с блестящими бронзовыми ручками и циферблатами. Вскоре после полудня, едва умывшись и переодевшись, Эвелин поспешил к Джереми Харригану. Пожилой кастелян всполошился, удивлённый нежданным визитом: — Ваша светлость, прелестный день, весна наконец-то наступила! Не прикажете ли запрячь двуколку, проехаться в деревню или, может быть… — Не стоит, сэр Джереми, — прервал альфу Эвелин и протянул ему большой и тяжёлый футляр. — До меня дошли слухи о воровстве в замке. Возможно, в сейфе мои драгоценности будут в большей сохранности? Сейф представлял собой целую камеру со стеллажами, на которых громоздились ларцы, ящики непонятного назначения и папки с документами. Эвелин в раздумье произнёс: — Я сожалею о том, что так мало разбираюсь в делах замка. Возможно, для начала мне стоит ознакомиться с документами господина моего супруга. Вы не могли бы мне помочь? В следующие дни Эвелин не раз пожалел о своём решении погрузиться в бумажное море сэра Джереми. Однако с прилежностью, редко проявленной в пансионе, он просматривал договоры об аренде, отчёты стряпчих, расписки о поставке фуража и провизии для армии, финансовые документы, значения которых он не понимал. Готовый отказаться от своей затеи, он напоминал себе, что следующий лист бумаги может быть именно тем спасительным письмом, ведь где же ещё прятать камешек, если не на галечном пляже, где прятать документ, если не в этой бумажной лавине? Но труды его оказались напрасными, огромная камера-сейф в кабинете кастеляна не принесла ему желанной награды. В решимости, близкой к отчаянию, Эвелин обратился к капеллану и был допущен к настоящей сокровищнице Алника, где хранились пожелтевшие пергаментные свитки с лентами и печатями давно почивших королей. В другое время прикосновение к истории королевства вызвало бы благоговейный трепет. Теперь же пыль времён оседала горечью в горле, а от витиеватых букв и поблёкших чернил слезились глаза. Реликвии рода Перси не спасали своего ярла. Неприкаянной тенью бродил по замку Эвелин, постепенно понимая, что и его судьба решается в эти дни, а сам он так же бессилен, как воспитанник пансиона, как неразумное дитя в доме родителей. Однажды он застал в студии Алисона, для чего-то перебирающего старые работы. Отвечая на незаданный вопрос, тот пояснил: — Ищу подходящий подрамник. Митчел попросил написать портрет Мариона, миниатюру в две ладони. Он предполагает, что МакКеи вскоре увезут его возлюбленного из Алника, хочет хоть что-нибудь на память… — На память о неслучившемся, — обронил Эвелин, помогая Алисону подвинуть большой портрет в тяжёлой резной раме. Портрет поразил Эвелина. Изображённый на нем омега в парадном облачении с герцогской короной на тёмных волосах блистал зрелой яркой красотой. И в то же время мелкие, едва заметные штрихи делали облик омеги отталкивающим. Горделивая посадка головы говорила о мелочном тщеславии, обилие тяжёлых, громоздких украшений намекало на дурной вкус, крупные руки с широкими запястьями будто случайно попали с изображения уличного торговца на портрет великосветского красавца. Полотно дышало ненавистью художника к модели. — Катрин? — догадался Эвелин. Алисон кивнул: — Его светлость бывший ярл-консорт заказал мне парадный портрет для галереи, но результатом остался недоволен. Вероятно, мои скромные способности оказались недостаточными для столь великолепного образа. — Напротив, художнику удалось передать черты, обычно скрытые глазу… — пробормотал Эвелин в задумчивости. Его внимание привлекло другое полотно, высотой не больше двух футов. С него глядел мальчик лет трёх-четырёх, одетый в синюю бархатную куртку с гербом Нортумбрии, вышитым на груди. Эвелин не мог оторвать глаз от милого детского личика с тонким румянцем на щеках, от по-детски пухлых ручек, сжимающих скромный букет васильков, от блеска живых карих глаз, от зубика, влажно поблёскивающего между приоткрытыми в озорной улыбке губами. Каждая деталь этого портрета, от неярких солнечных лучей, падающих на мягкие каштановые кудряшки, до крохотных пряжек детских башмачков, дышала любовью. Очарованный, Эвелин едва расслышал сказанное за его спиной: — Лилли… — Вы так любили его, —проговорил он негромко, эхом повторяя чувства, вложенные в одно короткое имя. — Он был… — начал Алисон и прервал себя: — Я в жизни любил лишь двух живых существ, Генри и Лилли. Зато любил всей душой. — Генри — это брат Роберта? Ваш соискатель? — Мой супруг, — последовал ответ. Эвелин смутился, почувствовав, что вторгся в пределы, навечно закрытые для посторонних. — Простите… — начал он, но Алисон прервал его решительным тоном. — Пустое! Я не стал бы говорить о нём, если бы не хотел быть услышанным. Над портретом мёртвого ребёнка забывались запреты и условности, размывались различия, и слова правды и боли обретали голос, чтобы прозвучать лишь однажды. — Вам нелегко пришлось в «Розе Виндзора», — вырвалось у Эвелина. — Нелегко? — ответил Алисон с горькой усмешкой. — Это фантастическое преуменьшение. Две дюжины омег из самых знатных семей королевства сплетаются в крайне ядовитое змеиное гнездо. Мне пришлось стать лучшим во всём: в учебе, в спорте, в баталиях, как словесных, так и физических. Я спал по четыре часа в сутки, я выковывал себя, оттачивал, как оружие на все случаи жизни, не зная наверняка, что́ пригодится мне в будущем, глубокое знание античной философии, изысканные манеры или безупречное владение французским, немецким, итальянским. Ядом, медленно выходящим из раны, текли слова, никогда прежде не произнесённые. Эвелин боялся пошевелиться, чтобы не разрушить чары внезапной откровенности, а ребёнок на портрете улыбался им обоим. — Конечно, я знал, что жениха в «Розе» не найду. Втайне мечтал о какой-то парижской мансарде, о гениальном художнике, с которым сведёт меня любовь к искусству, а не близость происхождения. Разумеется, к Церемонии меня не допускали. Это произошло случайно. Наш классный наставник заболел, его заменял совсем молодой учитель, который не сумел или не пожелал разобраться в тонкости моего положения. Ошибка ли, небрежность или судьба — кто знает? — привела меня к Генри. Эвелин вспомнил свою церемонию. Как же давно это было! Он ли был тем глупым мальчишкой, едва не лишившимся чувств при первой встрече с избранником? Эхом его воспоминаний прозвучали слова: — Встреча с Генри была сродни удару молнии. Она поразила все чувства мои и едва не лишила разума. Генри потом говорил, что испытал нечто подобное. И сразу понял, что отказаться от меня не сможет. Конечно, вышел скандал. Мой отец настаивал на свадьбе, ярл Перси грозил лишить Генри наследства. Тогда мы придумали выход, нам самим показавшийся гениальным: тайное венчание. Он увёз меня из «Розы», на что имел полное право. Обвенчал нас сам епископ Кентерберийский. Генри привёз меня в Алник. Нам пришлось выдержать гнев ярла. В глазах всего мира я стал фаворитом наследника Перси, что, конечно, было бесчестьем. Но мы с Генри знали правду, и злые языки не имели силы над нами. Оставалось лишь дождаться смерти старого ярла и тогда объявить о нашем уже свершившемся бракосочетании. Но судьба снова посмеялась надо мной. Генри погиб, ярл остался жить. «Это он должен был стать ярлом-консортом, не я! Он лучше подходит для этой роли, он столько выстрадал, чтобы достичь этого положения!» — подумал Эвелин, сдерживая нежданные слёзы. И понял, что всегда признавал за Алисоном превосходство, даже не зная его истории. Рассказ между тем продолжался. — Ярл решил изгнать меня. Но заступился Роберт. Он сделал это в память о Генри. Они были очень близки. Ярл тогда уже тяжело болел, и Роберту удалось настоять на своём. — Вы так и не сказали ему о женитьбе? — подал голос Эвелин. — Нет. Зачем? Наш план не удался. Мы проиграли. Ярл вскоре умер, титул перешёл к Роберту. Моё положение не изменилось. Пока не появился Катрин. В устах Алисона имя прежнего супруга Роберта прозвучало проклятием. — Он сразу обозначил наши различия: он ярл-консорт, я слуга, падший омега, стареющий куртизан, живущий в замке из милости. Но возненавидел я его не за это. Я не мог смотреть на его безвкусные, вульгарные выходки, на его кривляние и лживые увёртки, на его мелочность и ростовщическую меркантильность и не думать: «Вот это достойно титула, а я — нет? Эту особу вынужден был принять свет, а меня не мог?» И тогда я решил отомстить. Столкнуть род Перси с королевским родом, ведь они одинаково предали и унизили меня, одинаково надругались над всем, что было мне дорого! Эвелин вскинулся, будто проснувшись. — Что?.. Что вы сказали? Совсем другой человек стоял перед ним. Кто сказал, что образ этого омеги лишён красок? Демон прекрасный и смертельно опасный стоял перед Эвелином, глаза его горели ненавистью и любовью, гневом и горем, и голос его звенел, как клинок: — О да, план мой был хитёр и верен, и так просто оказалось привести его в исполнение! Слово одному, случайно подкинутая записка другому, забавная история, сложенная из правдивых фактов и рассказанная в нужном контексте и верному человеку, — и вот уже ярл Перси числится если не изменником, то слишком неблагонадёжным, опасно сильным, преследующим неясные цели. И тогда уже подозрительным кажется всё: победы на севере, дружба с шотландскими кланами, богатство, поездки на континент, привязанность к сыну наследника. Но тут появился Лиллиан. До двух лет примерно он рос в Лондоне, и я видел его редко. Но потом Катрин сбежал, и Роберт привез сына в Алник. Вы же знаете, как знать воспитывает детей, отдают их нянькам и гувернёрам, а потом отправляют в пансион. Но не так было у Роберта и Лилли. Они всё время были вместе. Всё время что-нибудь придумывали: строили дом на дереве в саду, пускали кораблики по пруду, устраивали тайники повсюду, даже в кабинете ярла. Потом взялись мастерить собственные книги, которые мне надлежало иллюстрировать. И я как-то пристрастился к их забавам. И полюбил Лилли всей душой. Будь у меня собственный ребёнок, я не мог бы любить его больше. Алисон замолчал, не отрывая взгляда от портрета ребёнка. Не решался подать голос и Эвелин, лишь искоса наблюдая, как по щеке Алисона скатывается слеза, оставляя длинную блестящую дорожку. И когда он решил, что рассказ закончен и иссяк момент откровения, Алисон заговорил снова. — Слишком поздно я понял, что если Перси настигнет опала, то судьба моего Лилли примет черты моей собственной. Я попытался исправить положение. Тщетно, тщетно… Утраченного доверия не вернёшь. Не помогли и раздоры в королевском семействе, каждый принялся подозревать каждого и все вместе — ярла Перси. А потом Лилли умер. — От чего он умер? — нарушил Эвелин вновь воцарившуюся тишину. — Оспа. В ту зиму эпидемия охватила весь Север. И я, и Роберт были привиты, по примеру короля и принца-консорта вся знать переняла эту моду, но многие в Алнике болели. Лилли мы не сберегли. Горе сблизило нас. — Я знаю, —поспешил вставить Эвелин. — Роберт рассказал мне. — Хм, вот как… — холодно заметил Алисон. — Мог бы и припомнить, что это не только его тайна. Ну что ж, ярл никогда не отличался особой деликатностью. — Он не хотел, чтобы я узнал об этом от слуг, — вступился за супруга Эвелин. — Неважно. Вы проявили великодушие, Эвелин. Вы мне симпатичны. Я не желаю вам зла и был бы рад вам помочь, но не знаю как, — неожиданно заявил Алисон, впервые называя своего господина по имени. — Что теперь будет? — растерянно спросил Эвелин. — Я думаю, они выжидают. Всё зависит от того, ждёте ли вы ребенка. Будь он альфой или омегой, он — наследник Перси. Если Роберт будет признан виновным и лишён титула, вы сохраните положение как папа ярла. В противном случае вы разделите судьбу супруга. Впрочем, вы можете потребовать развода и, скорее всего, его получите. Тогда просто вернётесь к родителям. — Я не хочу развода! Роберт невиновен, вам это известно лучше, чем кому бы то ни было! — возмутился Эвелин. — Кто ваш отец? Почему вы не попросите у него помощи? —Мой отец — принц Виллем. Третий сын короля. Он никогда не имел веса при дворе. Эвелин подошёл к окну, облокотился о подоконник. Да, в пансион проникали слухи о принце Виллеме, повесе, весельчаке, любителе юных омег. Трудно представить себе более непохожих отца и сына. Он вдруг понял, что не держит на Алисона зла. Он не обижен, он просто смертельно устал и раздавлен всеми этими неожиданными и страшными ударами… Алисон подошёл, встал рядом. Какое-то время они оба смотрели во двор, где ничего не происходило. Потом Алисон спросил: — Скажите мне, вы с ребёнком? — Я не знаю, — вздохнул Эвелин. Он не чувствовал никаких изменений и не имел понятия, каких изменений следует ожидать. — А если нет, кто унаследует титул? — Перси — большая семья. Ближе всех старый осёл Мадлен, но он действительно слишком стар. Имеет шанс Джоселин, ведь у него уже есть дети. Два кузена Джоселина живут на континенте… Ночью Эвелин не мог заснуть, вспоминая этот странный разговор. Слишком громко тикали часы, потом зарядил за окном дождь, забарабанил по стеклу. Оказывается, Алисон — предатель. Отчего же нет к нему ненависти? И как узнать, ждёт ли он, Эвелин, ребёнка? Будь он старше, опытнее, наверняка знал бы способы! Эвелин принялся считать, когда разделил эструс с супругом, постоянно сбиваясь, путаясь в датах и числах. Он писал письма, едва оправившись, наверняка сохранились черновики с датами… Письма! Эвелин рывком сел в постели, отбросив одеяла. Роберт с Лилли устраивали тайники в кабинете! Он накинул на плечи халат и зажёг свечу. Конечно, он помнил испытанный в кабинете ужас, но решимость отыскать тайник не угасла. Почти бегом шёл он по зябким тёмным коридорам, и причудливые тени плясали на стенах и тянули к нему длинные щупальца, сердце грохотало где-то в горле, а зубы стучали от озноба так громко, что казалось Эвелину, будто весь замок вот-вот проснётся и это будет просто замечательно! Вихрем он ворвался в кабинет и принялся тотчас же зажигать каждую свечу и каждую лампу. Когда он остановился у книжного шкафа, комнату заливало неяркое золотистое сияние. Эвелин довольно улыбнулся. Пытаясь собраться с мыслями, он потянул с полки первую книгу. И замер. В углу, рядом с большой китайской вазой, стоял мальчик лет трёх-четырёх, одетый в синюю бархатную курточку с гербом Нортумбрии, вышитым на груди.