Мгновенная влюблённость

Джисон повсюду надевает ожерелье. Он носит его на работу, спрятав под рубашку. Надевает его во время сна и принятия ванны. Изначально он немного беспокоился, что оно заржавеет, но решил, что к черту его если он не будет делать вид, что оно прикреплено к его телу. Он никогда не думал, что за ним будут ухаживать, не думал, что ему это понравится, даже не представлял, что он может кому-то нравиться. Но Минхо продолжает удивлять его: ухаживания не только невероятно устарели, но и каким-то образом Минхо удается сделать так, чтобы они не казались чем-то из 1700-х годов. С каждым днем Джисон все больше и больше влюбляется в него. Он может описать это только как странность. Несмотря на то, что они связаны друг с другом уже несколько месяцев, он все еще чувствует подростковый порыв, когда находится рядом с другим. Его живот заметно вздрагивает, а на щеках появляется легкий румянец. Подарок, полученный во время ухаживания, только усугубил ситуацию: когда он видит Минхо, то вспоминает его нежные руки, сжимающие застежку на шее, легкое дыхание на затылке, крепкую хватку на талии, когда они ложились спать, и бурление в животе при каждом воспоминании о той ночи. Кажется, он никогда не видел, чтобы кто-то был настолько романтичным. Феликс быстро заметил ожерелье и с радостным визгом оттащил Джисона в сторону, хихикая над тем, когда они поженятся. Джисон краснеет, смеясь над выходкой Феликса по поводу их будущей помолвки. Может быть, через несколько лет, черт, он еще даже не сказал родителям. Слишком рано для свадьбы, но мысль приятная. Он и Минхо вместе до самой смерти, и в загробной жизни тоже. Может быть, Джисон попросит его переехать к нему, но не сейчас, а через несколько месяцев. Он и так проводит у Минхо больше времени, чем у себя, и было бы неплохо каждый день просыпаться перед его ворчливым утренним лицом. Да, он хочет этого. Сейчас Джисон думает только о том, чтобы быть ближе к Минхо всеми возможными способами. Минхо всегда был более ласковым из них двоих, но в последнее время Джисон стал чаще искать прикосновений. Инициатива физической близости — это то, чего он никогда не делал, всегда заставляя других людей делать первый шаг. Особенно когда дело доходит до чего-то большего, чем просто держаться за руки. Он был слишком неуверен в себе, чтобы сделать первый шаг. А что, если они не захотят? Сам Минхо заметил, что стал более застенчивым с тех пор, как они стали официально встречаться, и стал больше флиртовать, несмотря на то, что Минхо не изменился. Единственная разница в том, что теперь Минхо будет целовать его каждый день, чего Джисон требует с большим нетерпением. Джисон хочет целоваться с ним еще больше, хочет хирургически прикрепить себя к его боку, как нерушимые палочки. Но вместо этого он соглашается на те немногие моменты, когда их связывает не суперклей, а скорее эмоции, разделяемые в домашней обстановке. Как сейчас, сидя вместе в машине Минхо, тускло освещенной парковкой в ранний час 8 утра, наслаждаясь блаженными мгновениями перед слишком долгой разлукой. В конце концов, все заканчивается: Джисон раздраженно говорит о том, что ему придется столкнуться со своей самой большой занозой в заднице, а Минхо лишь посмеивается над ним. — Не смейся! Он хнычет, глядя на старшего, который отстегивает ремень безопасности, а Джисон вскоре следует за ним. — Ничего не могу с собой поделать, когда ты выглядишь таким милым, даже злым, — улыбается Минхо, поворачиваясь к Джисону лицом. Он прижимается к щеке Джисона и поворачивает его голову лицом друг к другу, а затем нежно соединяет их губы в коротком поцелуе. Джисону хочется, чтобы эти мгновения длились вечно. Поездка в лифте похожа на затишье перед бурей: грудь Джисона сжимается в тревоге от неизвестности офиса. До появления Хёнджина он никогда не боялся работы, а теперь ему кажется, что у него начинается истекание кровью каждый раз, когда этот человек приходит ему на ум. Минхо все еще не знает, но еще один срыв, и он не сможет больше скрывать этого. Он уже испытывает терпение Минхо и думает, что тот начнет собственное расследование, а Джисон этого совсем не хочет. Двери лифта открываются, и Джисон уже слышит спор. Минхо бросает на него растерянный и обеспокоенный взгляд, но тот предпочитает не обращать на него внимания, быстро выходя из лифта, чтобы отправиться решать очередную проблему. По пронзительному голосу он уже понял, что день будет долгим. — В чем дело? Сурово говорит он, оттаскивая Чанбина за воротник рубашки и пытаясь отделить его от более высокого мужчины. Он успокаивающе похлопывает Чанбина по спине, надеясь, что тот немного успокоится и перестанет кричать. Хёнджин смотрит на него, почти рычит. Джисон находит это невероятно незрелым: альфа все еще пытается доминировать, находясь на одном из самых низких мест. Его раздражает не только то, что он чувствует этот запах, но и то, как на него реагирует его тело. Его руки становятся липкими, и ему приходится бороться с желанием быть пассивным. В животе у него заурчало, и он крепче вцепился в рубашку Чанбина, борясь с собой, прежде чем снова заговорить. — Пожалуйста, воздержись от использования феромонов на работе, или я подам на тебя заявление о домогательствах, — угрожает Джисон, его голос удивительно ровный, несмотря на дрожащие руки. — Итак, какого черта вы оба кричите с утра пораньше? — Этот идиот подошел к моему столу, как только вошел, и просто начал на меня орать! Жалуется Хёнджин. - Не надо, придурок! Ты прекрасно знаешь, что ты сделал! Возражает Чанбин. — Ну, я не знаю, что он сделал так что не мог бы ты просто сказать об этом, — теряет терпение Джисон от расплывчатых ответов. Хёнджин замирает, на его лице на секунду мелькает беспокойство, а затем он усмехается: — Да, а что я сделал? — Да, хорошо, я скажу! Все равно все в этом офисе уже знают. Чанбин поворачивается к Джисону, злясь до предела. Джисон, кажется, никогда не видел Чанбина таким злым. Он поднимает брови, ожидая, что Чанбин скажет. — Он опубликовал анонимный комментарий о тебе на форуме сотрудников компании. — И что же там было написано? И откуда ты знаешь, что это был он, нельзя же просто так обвинять людей, не имея на то никаких доказательств, — вмешивается Джисон, которого раздражает мысль о чужом мнении, о том, что может сказать Хёнджин. Он никогда не писал на форуме и, кажется, даже не заглядывал на него. Он считает это ненужным, но, похоже, людям из hr это нравится. — Кто еще будет врать, что ты самый сексуальный среди альф? Возражает Чанбин, указывая на Хенджина, который просто наблюдал за происходящим. — Он также буквально единственный альфа, который работает с тобой на постоянной основе. И не похоже, чтобы кто-то из высших руководителей сказал об этом на публичном форуме! Джисон кивает, понимая, что он имеет в виду. Он действительно хочет свалить все на Хёнджина, соглашаясь с тем, что Хёнджин постоянно агитировал Джисона. Он просто не думал, что тот опустится так низко, и почему ему не сказали об этом раньше? Он был бы рад, если бы его как-то предупредили, но он предполагает, что это могло произойти недавно. К тому же Чанбин, как и Джисон, часто идет напролом. Просто он лучше избегает конфликтов. — Хёнджин, пожалуйста, удали свое сообщение, оно невероятно непрофессионально и не соответствует действительности, — вежливо просит его Джисон, стараясь не сорваться. — Подожди, так ты ему веришь? Недоверчиво спрашивает Хёнджин, в его глазах горит гневный огонь. — Он не предоставил тебе никаких доказательств, вот что я имею в виду когда говорю, что ты против меня! Он кричит, привлекая внимание окружающих. Чанбин делает еще один шаг вперед, готовый вот-вот задушить парня, но Джисон кладет ему на плечо твердую руку, удерживая от дальнейшей эскалации. — Даже если бы я сказал это, я сказал бы только правду! Ты диктуешь всем, как жаждущий власти ребенок, потому что никогда в жизни не чувствовал контроля! Я не виноват, что мир тебя подвел! — Как ты его только что назвал? Феликс встает из-за стола и смотрит на Хёнджина. — Вот это я понимаю! Его даже не должно было быть здесь! Коллеги по работе негромко переговариваются, обсуждая, что альфа мог иметь в виду. Обман, халатность, переспать с боссом. В животе у Джисона бурлит, а щеки становятся горячими, когда он наблюдает, как рот Хёнджина кривится в небольшой ухмылке, а затем снова хмурится. Джисон не обращает внимания на то, о чем кричит мужчина, застыв на месте, но когда он встречает взгляд Феликса и замечает мрачное лицо другого, он уже знает, к чему приведет эта тирада. — Почему все готовы следовать словам омеги? Он наконец-то задыхается. Омега. Все вокруг молчат, или, по крайней мере, ему так кажется. Он не может различить звон в ушах и шаткие взгляды по помещению. Он не может сосредоточиться, руки судорожно дергаются, и он сжимает их в кулаки. На лбу выступили капельки пота, он впивается ногтями в ладони, пытаясь заставить себя сосредоточиться, придумать ответ, опровергнуть то, что он только что сказал. Он лжет, верно? Я не омега, о чем он говорит? Что мне делать, если они мне не поверят? А что, если они мне не поверят? Омега. Все, что ему удается, — это дрожащее «что?». Его глаза закрываются с усилием, чтобы увидеть цветные пятна на темном пространстве внутреннего века. Он не может найти аргументы, зачем отрицать то, что является фактом, почему они должны верить ему или альфе? Ему никто никогда не верит. Его мир сходит с орбиты, и он не знает, что делать. Ему придется начинать все сначала, переезжать в новый город, искать новую работу. Все разрушено. Снова. И все из-за глупого альфы. Оглушительный удар разносится по комнате, возвращая Джисона к жизни. Феликс стоит перед ним, сердито нахмурив брови. Джисон протягивает руку к лицу и морщится от легкого ожога, который он чувствует, когда прижимается к щеке. О, ему дали пощечину. Глаза Феликса слезятся, когда он говорит. — Джисон, дыши. Он даже не понял, что не может. Задыхаясь, он падает вперед и прислоняется к Феликсу, чтобы прийти в себя. Он замечает, что они уже не в офисе, а в уборной. Он так и не понял, как Феликс вытащил его из кабинета, наверное, когда у него началась остановка дыхания. В голове у него слишком туманно, чтобы все вспомнить. Феликс упирается кулаками в спину, впиваясь ногтями в лопатки Джисона, чтобы удержать его на земле. — Что… что мне делать? Шепчет он, слезы застилают ему глаза. — Ты не должен ничего делать, Джисон, — мягко отвечает Феликс, успокаивая его как мать. — Не лги, Феликс, то, что я делаю, незаконно. Я не должен быть здесь. Он прав! Он плачет. Ему неприятно это признавать, но альфа прав. — Это не незаконно, это скорее… Феликс делает паузу, причмокивая губами. Джисон — сухо усмехается. — Правильно. — Но это же нормально! Минхо не уволит тебя, и я сомневаюсь, что отдел кадров будет так уж сильно переживать, когда ты так хорошо работаешь уже много лет! Он бодро заверяет, но Джисон не находит в этом ничего радостного. Он фыркает, встает и вытирает глаза. Он избегает прямого взгляда на Феликса, боясь встретиться с ним лицом к лицу. Вместо этого он смотрит в зеркало, отмечая свое покрытое пятнами лицо, вспотевшие брови и опухшие глаза. Он хмурится и пытается изобразить на лице улыбку. Ужасно неудачно притворяется, что все в порядке, вместо этого включает холодную воду и брызгает на лицо, чтобы охладить отек. — Тебе не обязательно идти на работу, понимаешь? Ты можешь остаться здесь, пойти к Минхо. — Нет. Он отрезал. Нет Минхо, он не хочет, чтобы тот задавал вопросы, не хочет волновать его по такому глупому и детскому поводу, как неуверенность в своем поле и сексуальной жизни. Это глупо, тем более не стоит нарушать рабочий день. Минхо занят, он всегда говорит о работе, которую ему нужно сделать, и Джисон не хочет усугублять ситуацию. — Ладно, никакого Минхо. Феликс хмыкает и покачивается на пятках: — Тогда давай просто уйдем пораньше. Он толкает Джисона в руку. Джисон вытирает руки, старательно комкая бумажные полотенца. — Я не думаю, что нам стоит уходить, я буквально только что приехал. Уже произошло достаточно драмы, и я не хочу, чтобы казалось, что он победил. Феликс кивает: — Хорошо, я понимаю. Просто успокойся, хорошо? Я не хочу за тебя волноваться. Джисон улыбается ему, надеясь, что его улыбка будет ободряющей, но Феликс лишь смотрит на него с болью и машет ему рукой, выходя из уборной. Он облегченно вздыхает, когда дверь наконец-то захлопывается, оставляя его одного. Джисон старается не паниковать, действительно старается. Но возвращаться к своему столу еще никогда не было так страшно. Ему потребовалось десять минут, чтобы выйти из-под прикрытия туалета. Десять минут он позволял своим коллегам разговаривать. Десять минут он позволил себе погрузиться в небытие. Десять пар глаз следили за ним до самого стола. Десять слов, которые он шептал про себя, пока шел по дороге. Я не тот, за кого они меня принимают, я не такой. А вот он — да, их взгляды говорят об этом. Это ясно написано на их лицах. Отвращение. Ногти впиваются в его ладони, полумесяцы прочерчивают узоры на мозолистой плоти. Он смотрит мимо них и направляется к своему столу, идя так быстро, что едва не спотыкается о распустившийся шнур, и, споткнувшись, с грохотом падает на стол. Его рука хватается за деревянную мебель, скребет по поверхности, пока он восстанавливает дыхание. Он выдыхает короткими порциями, не в силах успокоиться. Он спотыкается и падает в кресло, когда комната кружится вокруг него. В комнате пахнет чем-то, что он не может определить, и воздух становится ядовитым для дыхания. Он закрывает нос, зажмуривает глаза и откидывается на спинку кресла. Ему конец.

***

Он пытается притвориться, что все в порядке, и бездействует, не обращая внимания на продуктивность. Он заканчивает работу так поздно, как только может, и тянет время. Он не сможет скрыть это от Минхо, поэтому, когда они встретятся у его машины, Джисон попросит его подбросить его прямо до дома. Даже если он желает чего угодно, только не остаться одному.

***

Целую неделю он ни с кем не разговаривает, молча отправляясь на работу. Он снова садится в автобус, ненавидя себя за то, что так боится себя. Он находится в бесконечном цикле самосохранения за счет самого большого счастья в своей жизни. Он снова начал принимать подавляющие препараты, удваивая дозировку в попытке хоть как-то прийти в норму. Он не знает, как Хёнджин узнал об этом, но рисковать не может. Больше не может. Нет смысла. Несмотря на то, что Минхо не разговаривает с ним, он по-прежнему носит ожерелье. Как память о нескольких неделях счастья. Он был наивен, думая, что все так быстро наладится, что ему станет лучше. Он скучает по Минхо каждый день, но не протягивает руку помощи, Минхо тоже. Ему кажется, что впервые за всю неделю он заговорил вслух, когда родители позвонили впервые за год, впервые с тех пор, как они с Минхо начали сближаться. Короткое напоминание о том, что они хотят отпраздновать его день рождения на следующей неделе. Он понимает, что, несмотря на свою почти невыносимую независимость, не может представить, как встретится с родителями без барьера. В ночь перед днем рождения он наконец берет трубку, нажимая на знакомый контакт. Линия отвечает на втором звонке. — Алло? — Привет, не мог бы ты, извини, если это переходит все границы особенно потому, что я тебя игнорировал, и сейчас очень поздно, и, черт, ты, наверное, спал, но ты мне нужен. Он делает паузу, переводя дыхание, когда слова вырываются из него, как товарный поезд, несущийся к цели: — Мне нужна твоя помощь. — Малыш, конечно, ты не перегибаешь палку, конечно, я помогу тебе, все что тебе нужно. Джисон всхлипывает, слышит, как с другой стороны Минхо слегка паникует, торопливые заботы и звуки, похожие на звяканье ключей. — Спасибо, — говорит он, вытирая глаза. — Я люблю тебя, — слышит он, как захлопывается дверь и поворачивается замок. — Спасибо, — повторяет он. Минхо вздыхает, и Джисон может представить себе его выражение лица: — Я скоро приду.