Проклятие Белой Ели

      Роберу было неспокойно: он думал о девушке, которая сгинула в огне, подобно её волосам. Как же он был несчастен! Масла в огонь подливали счастливые Ричард и Альдо. Ещё и первый снег не выпал, а эти готовились к свадьбе, да ещё и «Золотая Ночка»... Иноходец думал:        «Тьфу, такое ощущение, что в Сакаци только гуляют и пьют!»       Алкоголь давно не помогал Эпинэ забыться. Сквозь распахнутое окно ворвался пахнущий травами ветер, по стене запрыгали причудливые тени. В Сакаци все стены увиты или виноградом, или плющом, или мелкими розами без шипов.       Ветер вновь шевельнул резные листья, слегка выщербленный лунный диск неспешно пересекла летучая мышь. Нетопырей в здешних краях тучи, но они мелкие. Можно подумать, днём пакостей и подлостей не творится.       Иноходец никогда не был суеверным, наоборот, в детстве ему не хватало сказок. Вернее, не сказок, а чудес; потом чудеса его догнали, но оказались на редкость мерзкими.       Он увидел женщину похожую на его гогани. В её зелёных глазах плеснулся лунный свет, тёплый ветер спутал рыжие волосы, женщина тихонько засмеялась.       Славный сон, в котором нет места стыду, колебаниям, глупым мыслям. Он проснётся, и вместе с ним проснутся сомнения и горечь, но сейчас он спит и не желает просыпаться.       — Что с тобой? — шепнула девушка.       — Это сон. Не хочу просыпаться! Кто ты? – Робер подхватил ночную гостью на руки. Та с готовностью обхватила талигойца за шею, по небу черкнула пролетевшая мимо звезда, можно загадать желание.       — Это не так важно. Ты рад мне?       — Да, я рад. Но скажи, как я могу тебя назвать? — улыбаясь ей в ответ, спросил Робер.       — Теперь я вижу, что ты рад, – шепнула женщина.       — Раньше меня звали Аполлинария, но это имя забыто мной, и ты его забудешь. Если будет угодно, зови меня «богиней или она». Я не причиню тебе зла. Никогда... Только не тебе!       В комнате стало холодно. Герцог поёжился.       — Согрей меня! Мне так холодно, я давно чувствую своего тепла. Ты должен поделиться им сомной! Не думай, просто живи... — выдохнула женщина.       Платья на ней уже не было, а он и не заметил, как она его сбросила, хотя это же сон, чему удивляться, что постель разобрана и они оба без одежды. Свечи сгорели едва ли на четверть, пляшущие на стенах тени живо заплясали.       Эпинэ сжал пальцы гостьи. Она стала смелей и настойчивей, или это он изголодался по женской ласке? Жаль, он не может забыть, что спит…       — Теперь ты мой! Только мой! — зелёные глаза светились, как у кошки в лунном свете.       Робер Эпинэ её не услышал: талигоец перестал соображать за мгновение до того, как богиня попросила об этом. Ему хорошо, так не всё ли равно, на каком он свете! Ну и ночь – луна, звёзды, летучие мыши, а ночная фиалка так распахнулась, словно завтра конец света. Для полного счастья только того, чтобы сон был явью!       Наутро болела голова, наверное, он напился. Он подался рукой к крынке, которую оставила вчера служанка Вица.       — Фу, молоко скисло! — скривился Повелитель Молний. — Только вчера ж принесли! Да, Сакаци — скверное место! Ещё и крыс куда-то пропал!       Его снова пробила дрожь, а окно он вчера закрыл. Он спустился на первый этаж, за столом сидела Матильда.       — Представляешь, мне вчера Вица принесла свежие цветы, а наутро они завяли.       — У меня молоко скисло. Они посмотрели друг на друга и расхохотались.       — Или Вица лентяйка, или у нас завелась нечисть, хотя в Сакаци её хватало с лихвой.       — Ты о чём?       — Я обещала рассказать Альдо, когда гроза будет. Гроза прошла, а я запамятовала, и внуку не до меня. Пусть милуется со своим Окделлом.       — Мне расскажи. — Иноходец не понимал, зачем завёл этот разговор. После странной ночи всегда следуют странные разговоры.       — Давно это было — лет так четыреста назад. Сакацкий господарь, Пал Карой, женился на простой девке из местных. Про неё разное говорили. Барболка Чеки оказалась мармолюкой.       — Кем? — нахмурив брови, переспросил герцог, услышав очередное непонятное алатское словечко.       — По-алатски это слово обозначает ведьму. Не знаю, была ли она действительно таковой или нет, правды никто уже не узнает. Но она соблазнила или, как местные говорят, приворожила самого господаря и его друга — молодого короля Алатии Миклоша Мёкчеи. Тот был женат на агарийской дочке герцога Шарского. Та, говорят, красавица писаная была, только что рыжая. Крестьянка позавидовала знатной девушке, потому что Пал был стар и слеп, а Мёкчей молод и не дурен собой. Сначала детей начала воровать, сдирая с себя кожу и превращаясь в ослицу, она заманивала своих жертв и заставляла работать на себя, пока не пожрёт тело до костей. А потом и за Миклоша взялась. Агарийка об этом узнала, она ещё под сердцем сына носила. Барболка не имела детей, поэтому хотела утащить и её сына. Жена просила мужа уехать, а тот долго не соглашался. Но как-то она его уговорила, они поехали. Барболка кинулась за ними в погоню. Рыжая была на большом сроке. Вот у той самой Белой Ели, которую мы проезжали, ей рожать приспичило. Глупый муж был заворожён, поэтому он не заметил угрозу. Барболка почти забрала ребёнка, но Карой охотился в тот день. Он ведьму и пристрелил. Герцогиня Шарская умерла при родах, родив здорового мальчика-альфу, Миклоша Белую Ель. Он, кстати, водился с кэналлийцами. Вот и вся история. Его портрет висит в гостиной.       — Скверная сказочка, — фыркнул Робер.       — Какая есть, других в Чёрной Алати, наверное, не рассказывают. Тебе письмо, — Матильда протянула запечатанный конверт.       Пробежав глазами по бумаге, Иноходец в лице изменился.       — Я должен уехать, у меня дед умирает. Он хочет, чтобы я вернулся в Эпинэ.       — Сегодня праздник Осеннего Излома, может, останешься? И вообще, у Альдо скоро свадьба.       — Не могу. Не говори Альдо. Я приеду быстро.       — Как знаешь.       Роберу и самому затея не нравилась, но дела не ждали. Он отдаст последние долги Дому Молний и вернётся. Над Сакаци снова нависала гроза, только в этот раз дождь полил быстро.       В бликах молний ему показалось, что он увидел Её. Удар грома, бешеный шум дождя. «Во имя Астрапа, это пела Богиня!» — подумал сразу герцог. Её слова трогали его душу:       Мой дружок меня поцеловал,       Ночь бросает звёздные огни.       Никому его я не отдам,       Только с тёмной ночкой поделю.       Эх, подружки, разбегайтесь кто куда,       Разбегайтесь побыстрей,       Мои когти поострей,       К моему дружку не лезьте,       Будут косы целее!       Мой дружок садился на коня,       На меня он даже не взглянул.       Чёрный конь унёс его на юг,       Не вернётся мой дружок ко мне.       Плещет речка под горою,       Твоя молодость ещё, милая, с тобою!       Скачет всадник по дороге,       А подружка уже ждёт на пороге.       Плещет речка под горою,       Твоя молодость пока, милая, с тобою…       Робер видел её во сне, а теперь сон стал явью. Девушка остановила его посреди дороги. Он не знал, что она такое, но это было концом. Рыжая, манила его зелёными глазами и звала за собой.       Дракко захрипел, выражая своё беспокойство хозяину, в огромных глазах замерла обречённость. Они попались, им не вырваться! На всякий случай Робер сжал дрожащие конские бока. Дракко всхлипнул, но с места не двинулся. И не двинется. Не может.       — Я сказала, что ты мой! И я заберу тебя, я заберу… — тоненький, нежный голос изменился, превращаясь в детский, писклявый, капризный… Страшный голос. — Я сказала! — надулась девушка. — Заберу. Со мной будет хорошо. Ты хочешь покоя, Робер? Я дам, я могу!       Рядом ударила молния.       — Иди вон! Вон! Он — не твой! Его срок ещё не пришёл! — из горящей молнии вышла стройная черноволосая девушка с синими глазами, как сапфиры.       Девушки стояли по обе стороны от лошади: спереди рыжая, сзади черноволосая. В этот миг герцог Эпинэ очнулся от морока. Он чувствовал: смерть рядом! Ужас прилип к Повелителю Молний, бороться с которым нет ни сил, ни смысла. Сзади была одна смерть, впереди – другая, ещё более отвратительная.       — Бедный эр любуется осколками, а их уводят! Бедный эр опять опоздал! Бедный эр глуп, он не узнал брата! Бедный эр глуп, он не узнал отца! Бедный эр глуп! — голосишко был тоненьким и жалобным, словно у нищего.       А Эпинэ увидел мёртвых родственников и снова этот проклятый, въедливый голос:       — Иди и смотри! Вот они — смотри, что ты наделал! Кукушонок, вот ты кто! Кукушонок Эпинэ! Они умерли, а ты живёшь! Ты живёшь, потому что они умерли! Они умерли, потому что ты живешь! — девушка издевалась над ним.       — Не смотри! Она всё врёт! Так было надо, — произнесла черноволосая сзади. — Древней кровью вечер ал, молния!..       — Молния! Древней кровью вечер ал, молния!.. — повторил герцог.       — Скачи! — голос синеглазой был звонким и ясным, как удар колокола. — На огонь… Во имя Астрапа! Скачи!       — Это мой разговор! Он — тоже мой! Ты! Ты — снова забираешь! У меня одного забрала! Его — не отдам! Он мой! — вопила рыжая, исказив в крике до безобразия лицо.       — Не бойся… Я крикну, а ты скачи! — уверенно говорила черноволосая.       Ударило две молнии. Большая тварь, в которую превратилась рыжая, двинулась на синеглазую красавицу. Та и бровью не повела, грациозно покачивая бёдрами. Из туч вышел лунный диск. Ошалевшая луна заливала бледным светом дорогу, превращая ели на обочинах в чёрную, иззубренную стену, а за спиной ждала смерть. Стройная фигура взметнулась в прыжке, перешедшем в полёт, и исчезла. Осталось пламя.       Когда-то Робер видел подобное: в Эпинэ бушевала гроза, из струй дождя выплыл светящийся шар. Тогда он был размером с два кулака, теперь…       Крылатое, сотканное из огня создание, отдалённо напоминавшее женщину с кошачьей головой, обрушилось на оскалившуюся ослицу. Два диких вопля слились в один, сцепившихся в смертельной схватке тварей окружило зелёное кольцо пламени.       Сухой треск и яростные вопли заглушили поступь сонной лошади. Робер чувствовал её приближение, но не мог отвести взгляда от полыхающего клубка.       — Лэйе Астрапэ! Скачи! — повторил герцог. Надо убраться подальше. Робер вонзил шпоры в бока коня, Дракко потянул вперёд. — На огонь!.. — альфа слышал гул в ушах. Он пролетел в ладони от плюющегося искрами сгустка и пронёсся сквозь лунные волны в никуда.