Бабочка в зеркальной паутине

Дождь барабанил по стеклу, врезаясь в него крупными каплями. Гермионе этот звук нравился. Он отвлекал ее от другого звука, который начинал раздражать: скрип десятка перьев, царапающих свежий пергамент. Она подняла глаза на класс, полный студентов, и еле слышно вздохнула. Хорошо, что это был урок факультетов Когтевран и Пуффендуй: они всегда проходили спокойно. Но в этом были и минусы: у Гермионы появлялось слишком много времени на размышления. Вечер аукциона снова и снова всплывал перед ее глазами. В этих воспоминаниях она пропадала, ими заряжалась, ими и наслаждалась. Пожалуй, один из лучших вечеров за последнее время. Вечер, когда Гермиона позволила себе быть настоящей. Позволила своей магии творить, гореть и побеждать. Прошло уже больше десяти дней, но ее тело все еще помнило, как по венам бежал адреналин и магия. Внезапно, мощно и свободно. Там, где ей противостояло нечто такой силы, что от напряжения подкашивались ноги, можно было не сдерживать себя. Как давно она не чувствовала такого азарта. Ее тело как будто жаждало этого выброса магии, было готово к рывку. Возможно, поэтому она была первой, кто в том зале схватился за палочку. Или за два года работы преподавательницей Защиты от темных искусств Гермиона привыкла к мысли, что ответственность за безопасность других лежит на ней, что самая подготовленная ведьма в этом зале — она. Забыла, что тот зал был полон взрослых волшебников, а вовсе не студентов. Хорошо, что все закончилось так, и у нее не забрали возможность посещать аукцион. Иначе… — Профессор… — голос прозвучал уверенно. Гермиона еще не успела поднять глаза, но уже знала, что этот голос принадлежал Ангусу Фриману, студенту Когтеврана. Он странным образом напоминал Гермионе саму себя: знал ответ почти на все вопросы, поучал других и жадно впитывал знания. Рядом с ним остальные студенты становились неуверенными, они не пытались сделать лучше — все равно Фримана не превзойти. Гермиона не хотела этого признавать, но иногда понимала профессора Снейпа, который называл ее «невыносимой всезнайкой». — Да, мистер Фриман, — едва заметно вздохнув, ответила Гермиона. — Профессор, я уже подготовил доклад к концу семестра, и сейчас у меня появилось свободное время. Я хотел бы… — Подготовьте доклад о настоящем облике боггарта. О том, как он выглядит, когда рядом нет человека. И не забудьте указать, кто может видеть его настоящее обличье. Гермиона не сдержала улыбку, наверное, даже злорадную. Она сама когда-то потратила почти месяц на поиск этих знаний. И в библиотеке Хогвартса были только две книги, в которых Фриман сможет найти нужную информацию. От мысли о том, что в ближайшие недели он не будет атаковать ее вопросами, Гермиона получила странное удовольствие. — И для всех: к следующему уроку напишите пять обличий, которые, как вам кажется, может принять ваш боггарт. К каждому продумайте по крайней мере два способа противодействия. — Она добавила голосу твердости: — Постарайтесь себя не обманывать. Боггарт видит вас насквозь, его вы не обманете точно.

***

Больше всего в жизни Ирма Пинс любила три вещи: соленую карамель, первый снег и книги. Книги она любила не читать, книги она любила содержать в порядке. Каждое ее утро начиналось с того, что она выбирала полку в одном из стеллажей библиотеки, переносила книги с нее на свой стол и начинала просматривать их страницу за страницей. Внимательно, осторожно, придирчиво. Делала она это в полной тишине и одиночестве. А еще ей нравилось делить учеников Хогвартса на свои собственные факультеты. Она не давала им названий, но точно знала, как отличить одних от других. К первым она относила тех студентов, которые растерянно бродили между стеллажей, с трудом понимая, что им нужно, да и зачем. Вторых Ирма Пинс отличала по скучающему виду и частым взглядам на часы. Были еще те, кто брал несколько книг, читал их увлеченно, но вставал и уходил сразу же после того, как она объявляла окончание работы библиотеки. А вот последний «факультет» был ее самым нелюбимым. Эти студенты набирали сразу очень много книг и сидели за ними бесконечно долго. Они записывали что-то в свои пергаменты — а ведь чернила могли повредить книги, — нетерпеливо перелистывали страницы и уходили только тогда, когда она подходила к ним лично и почти выгоняла за дверь. Гермиона Грейнджер, несомненно, была определена ею на четвертый факультет самых сложных студентов. Ирма Пирс поняла давно: Гермиона Грейнджер редко нарушает правила, но если нарушает, то делает это изворотливо и изобретательно. За ней нужно следить всегда. Все стало сложнее, когда два года назад Грейнджер стала преподавательницей Защиты от темных искусств. С того самого дня она посещала Запретную секцию ежедневно. Секретная Секция была предметом гордости Мадам Пинс и одновременно бесконечным источником переживаний. Книги в ней редко переиздавались, поэтому относиться к ним стоило с особым трепетом. Профессор Грейнджер проводила в Секретной секции каждый вечер по несколько часов, что-то записывая, сверяя и изучая. Сначала Мадам Пинс оправдывала это желанием молодой преподавательницы восполнить пробелы в знаниях, но довольно быстро ей стало понятно, что она ищет что-то конкретное. И, видимо, этого не находила. Потому как еще ни разу Гермиона Грейнджер не вышла из Секретной секции с хоть сколько-нибудь довольным выражением лица.

***

Гермиона захлопнула книгу неожиданно громко даже для себя — по залу разнеслось эхо. Она оглянулась, опасаясь, что гнев мадам Пинс настигнет ее в ту же секунду. Ни статус преподавателя, ни репутация ответственного человека — ничто не давало ей преимущества в глазах этой строгой женщины. Но Гермионе это нравилось. В этом была стабильность. Она откинула назад голову и потерла затекшую шею. Библиотека опустела еще час назад, но Гермиона не торопилась уходить. У нее был свой план на вечер, и она строго ему следовала. Библиотеку Гермиона покидала ровно за десять минут до закрытия. Только чтобы не вызывать на себя гнев суровой библиотекарши. Она и сама не могла точно ответить на вопрос, что ищет здесь, ведь нужной книги в библиотеке Хогвартса не было. Копия рукописи, даже если она существовала, вряд ли попала бы на книжную полку школы. Скорее, осела бы в частной коллекции или в надежном сейфе человека, который точно знал о ее ценности. Но сидеть и бездействовать Гермиона не умела, и именно поэтому еще два года назад она решила собрать в своей голове все доступные знания об оборотнях и методах их лечения. Ведь если бы эти знания были у нее раньше, всего, что случилось, можно было бы избежать. Лучше читать до изнеможения, чем сидеть в своей комнате в преподавательском крыле. Ночь обнажает одиночество. И после захода солнца одиночество, спящее внутри нее днем, выбиралось наружу и пожирало радость. Те ее крупицы, которые Гермиона бережно собирала в себе последние годы. Одиночество и разочарование. В себе, в людях, в своих разбитых мечтах. Гермиона аккуратно собрала пергаменты, вернула книги на место, попрощалась с мадам Пинс, выдавив из себя улыбку, и направилась в совятню. Письма она получала только от двух людей: от Рона и от Гарри. Догадаться, в какой день недели каждый из них решит написать пару строк о жизни и работе в Министерстве, было невозможно, поэтому Гермиона приходила в совятню каждый вечер, подкармливала сову, которую считала своей и назвала Едуньей за то, что та была голодной абсолютно всегда, проверяла, не принесла ли та письма, и уже после возвращалась в профессорскую комнату. Гарри писал ей вчера. Он отправлялся в экспедицию в Южную Америку, которая должна было продлиться все лето. Целых три месяца путешествий по загадочным местам материка. Попытка разгадать их тайны, найти их объяснение в магии. Плато Наска, река Кататумбо, остров Пасхи. Гермиона откровенно завидовала ему. Тому, что он нашел себя, тому, что продолжал идти вперед, тому, что не боялся ввязываться в спор и не старался выглядеть правильно. О Гарри говорили за спиной, что он упрям и несговорчив, но Гарри было на это плевать. Гермиона хотела так же. Умела. Иногда. Но чаще слишком поздно. Когда чаша ее терпения переполнялась, а изменить ничего уже было нельзя. Рон тоже был несговорчив. Но тоже молчал. Тоже слишком долго. В этом была их проблема. Рон. В последний месяц он был немногословен, и это заставляло Гермиону задуматься, не обиделся ли он на какую-нибудь неосторожно брошенную ею в письме фразу. Она могла. Обидеть и не заметить. Едуньи в совятне не было. Но была другая сова. Старая, серая и растрепанная. Ее Гермиона узнала тут же. Тем более, что на ноге совы болтался кусок пергамента, перевязанной бечевкой, а на пергаменте было выведено: «Г. Грейнджер» Гермиона осторожно сняла сверток с лапки совы, стянула веревку и развернула. Неровный почерк, частота и безобразность ошибок не оставили сомнений в том, кто автор этого послания. Наземникус Флетчер. Ее старый заклятый друг. Наземникус был последним человеком на Земле, которому Гермиона могла доверять, но он был единственным жителем Лютного переулка, к которому она могла обратиться. И еще Гермиона знала, как его запугать, чтобы врать ей он не рискнул. Пары предложений, написанных на клочке пергамента, хватило, чтобы сердце Гермионы подскочило к горлу, а потом ухнуло вниз. Колени подкосились, и вдруг стало трудно дышать. У Наземникуса появился человек, который мог быть полезен Гермионе в ее «деле». От Гермионы требовалось только прийти на встречу и обговорить все лично. Звучало путано и верилось с трудом, но за поясом ее была палочка, которая прибавляла уверенности если не в словах вора, то в самой себе. Испугала Гермиону совсем не возможная встреча с таинственным знакомым Флетчера, а надежда, которая зажглась в ее груди в ту же секунду. Надежда могла ее не просто ранить, она могла ее уничтожить. Потому что надежду Гермиона привыкла убивать первой.

***

Адрес, указанный в письме, не был знаком Гермионе, но когда она пару раз произнесла его вслух, что-то смутное, почти забытое вдруг мелькнуло в сознании. Возможно, в Паучьем тупике жил кто-то из ее сокурсников или же тут когда-то произошло что-то важное для магической Британии, что безвозвратно улетучилось из памяти Гермионы. Что было странно: память у Гермионы была отличной. Мимо ткацкой фабрики пришлось идти не меньше минуты, но добраться до адреса, минуя ее, было невозможно. Лето хоть как-то украсило это место, добавило красок. Наверное, поздней осенью здесь можно было умереть от тоски уже спустя минуту после трансгрессии, а вырасти здесь жизнерадостным — почти невозможно. Дома, построенные для рабочих фабрики, стояли вплотную друг к другу. Серые, безликие, унылые. Не самый привлекательный и уютный магловский район заканчивался тупиком. Там она и должна была найти нужный дом, если верить карте. Гермиона поежилась от резкого порыва ветра и подняла ворот куртки. Это лето обещало стать самым холодным за последние пять лет. С середины весны солнце светило редкие часы, и Гермиона цеплялась за эти теплые лучи как за блики счастья, того, которое случится с ней однажды. Точно не сегодня, вряд ли завтра, но она сделает все, чтобы ждать этого не пришлось вечно. Если только сегодняшняя встреча не будет бесполезной. Или хуже. Мысли о том, что это может быть ловушкой, возвращались снова и снова и заставляли сглатывать чаще, чем во рту скапливалась слюна. Гермиона замедлила шаг, чтобы перевести дыхание и пригладить волосы, которые от ветра растрепались больше, чем обычно. Наверное, нужно было их собрать: если вдруг придется убегать, то за волосы ее слишком легко поймать и повалить на землю. Но думать об этом было поздно. Она остановилась у двери, огляделась по сторонам, с сожалением заметила, что на всей улице не было ни души. Никого, кто мог бы потом вспомнить, что в дом заходила девушка, если вдруг после этой встречи она исчезнет. Рука уже потянулась к дверному молотку, но постучать Гермиона не успела: дверь открылась сама, и на пороге оказался Наземникус Флетчер. — Вы пришли, — он улыбнулся заискивающе и отступил в сторону, впуская Гермиону в дом, — проходите скорее. Почему нужно проходить «скорее», было непонятно. Гермиона пришла точно ко времени — она никогда не опаздывала, но суетливость Флетчера, видимо, передалась и ей, поэтому как только рука коснулась палочки, Гермиона поспешно вошла в дом, и дверь за ней захлопнулась. Внутри жилище выглядело не лучше, чем снаружи, и выдавало полное равнодушие к нему хозяина: пыльный комод со стопкой книг, покосившийся шкаф с открытой дверцей, потемневшее зеркало, в которое Гермиона взглянула мельком. Пахло старьем и немного сыростью. Флетчер семенил перед ней, указывая путь, поэтому рассмотреть дом лучше Гермиона не успела. Она сжала покрепче палочку и перекинула длинную ручку сумки через голову, как носят почтальоны, чтобы суметь сбежать достаточно быстро, если это понадобится, и ничего не потерять. Уже у самой лестницы она вдруг вцепилась в плечо Флетчера и заставила его обернуться. — Что это за человек? — шепотом, но твердо спросила она. — Если это ловушка… Флетчер замотал головой так живо, что Гермионе показалось, будто голова сейчас отвалится. — Вы его знаете, — он выпучил глаза и натянуто улыбнулся. — Лучше поговорите сами, со мной он не очень… — он открыл рот и захватил им воздух, а потом добавил: — не очень. Понятнее не стало, но Гермиона последовала за Флетчером. Наверху было тихо, а вот ступеньки под ногами поскрипывали, чем нервировали и так взволнованную Гермиону. Она схватилась за перила, чтобы не упасть, если половица вдруг треснет от неосторожного шага, и поняла, что ладони стали влажными. Как бы ни пыталась Гермиона убедить себя, что она сильнее большинства волшебников Британии и опасаться ей нечего, тело выдавало ее настоящие чувства. Наверное, стоило сказать об этой встрече Рону или написать Гарри. Или обоим. Но тогда бы пришлось объяснять слишком многое. Справится сама. Флетчер поднялся по лестнице и двинулся по коридору мелкими, почти неслышными шагами. Он прошел мимо первой двери, приблизился ко второй, которая была открыта, боязливо заглянул в проем, коротко кивнул и отошел в сторону. Там явно был кто-то, кого Флетчер опасался. Палочка прокрутилась в руке, легла удобнее, и сердце забилось ровнее. Пара шагов, и Гермиона оказалась там, где полминуты назад стоял ее ненадежный друг. Единственный человек в заставленной книгами комнате стоял спиной ко входу, у окна. Это выглядело так, будто Гермиону не ждали, что было странно, ведь время и место назначил именно он. Рассмотреть его было непросто: свет от окна слепил и превращал силуэт в одно темное пятно, но незнакомец не стал долго держать интригу: обернулся и шагнул ей навстречу. Глаза привыкли к свету. Гермиона смотрела на него не меньше пяти секунд, и каждый удар сердца отбивал внутри новое чувство. Смятение, злость, подозрение, разочарование, опустошение. Это была не ловушка. Это была насмешка. Насмешка Драко Малфоя над ней, доверчивой и глупой.