Страх и ненависть дома Делламорте

      Микеле де Рива держался ото всех в стороне.       Луканис помнил его молодым и энергичным ещё с тех незапамятных времён, когда сам был мал и мог только мечтать о такой блестящей карьере в рядах Воронов. Каких только слухов о Микеле не ходило: то болтали, что он сын какой-то магички чуть ли не от демона, то шептались, что знойная красота его и немалая физическая сила якобы результат греха красавицы-ривейни с кунарийским воином. Правда же, как всегда и бывает в таких случаях, оказалась куда прозаичнее — во всяком случае, Луканис лишился всяких иллюзий ещё в детстве, случайно подслушав разговор тогдашнего главы дома де Рива с Катариной:       — Уличный оборванец, а гляди, как хорош, — усмехался в пышную бороду старый лис Антонио. — Три недели плыл на корабле в Орлей не замеченным ни единой душой, а как судно прибыло в порт, владельца бац! Да и хвати удар прямиком накануне ночью в собственной каюте. Ни крови, ни даже признаков отравления. Мне и самому интересно, как этот хитрец его убил, да только ж не признаётся.       Именно Антонио и стал первым называть Микеле Ладьёй — так и закрепилось прозвище «Рук». «Ценная фигура», — пояснял Антонио. Старый лис отменно играл в шахматы.       Разумеется, самому Микеле он бы этого никогда не сказал — в открытую хвалить молодняк у Воронов не полагалось.       Зато очень даже полагалось с юности приучать к интригам, и Антонио в этом искусстве трудно было отыскать равного соперника. Умудрёный опытом наставник и молодой наглый ученик вскоре стали в открытую враждовать. По Антонио быстро стало заметно, что он трясся за своё положение, а из бесед старших Воронов Луканис понял, что чернявый красавец Микеле очень амбициозен и не гнушается никакими методами, чтобы достичь желаемого. А желал он, похоже, ни много ни мало места Антонио — статуса главы дома де Рива и Пятого Когтя.       — За убийство двоюродного брата Антонио де Ривы, — щебетала обманчиво обаятельная красотка из дома Кантори своей напарнице на приёме у Катарины, — официально казнили родственника жены моего брата. Но мы-то понимаем, чьих рук дело...       — Ничего, не он первый амбициозный оборванец, не он последний, — преспокойно возражала её товарка, потягивая красное вино, и обе пристально изучали взглядами зал; глаза их сузились, как только они заприметили Микеле. Он беззаботно флиртовал с девушкой из дома Делламорте, и юному Луканису подумалось, что теперь и бабушка тоже вполне может затаить на яркого красавца обиду.       Всё, однако, сложилось совсем не так, как он воображал — он вообще довольно быстро понял, что научиться филигранно убивать несложно, а вот освоить тонкое искусство просчёта действий всех вокруг наперёд — недостижимая цель. Большинство хороших Воронов каким-то удивительным образом это умели; умела и Катарина, которая, вместо того, чтобы насторожиться, легко спустила Микеле с рук любовные похождения с одной из своих учениц и обратила куда больше внимания на его мастерство. Как он периодически проворачивал бескровные убийства, никто не знал, хотя теорий строили много, от ядов до внушения и манипуляции страхом; а вот его филигранное обращение с кинжалами многих восхищало.       Когда Луканис узнал, что они с Илларио будут у него учиться, у него дух захватило.       Микеле же, казалось, восторга не испытывал. С Катариной он держался уважительно, но без подобострастия, а с её внуками и вовсе не церемонился — похоже, согласился он на предложение Катарины лишь ради своей тогдашней любовницы. Учитель из него был, строго говоря, так себе: если поначалу ему даже занятно было объяснять двум сорванцам основы, стоило только напороться на первые трудности, как он растерял всякий интерес. Особенно его раздражал громкий, вертлявый Илларио — Луканис частенько наблюдал, как красивое, почти бархатное лицо Микеле искажала презрительная ухмылка, стоило только братцу огрызнуться или в очередной раз прослушать, что ему говорят. После этого Илларио обычно получал лезвием кинжала плашмя по тощей заднице, а Луканис старался смеяться как можно тише, чтобы братец не обиделся ещё и на него.       Занятия, впрочем, прекратились даже не от того, что Микеле было всё равно; наоборот, Катарина среагировала, как только стало ясно, что ему бывает и _не_ всё равно.       В тот день Луканис чувствовал себя откровенно паршиво — вероятно, где-то простудился, и теперь мучился головной болью и сильным жаром. Ни для одного наставника это, конечно, аргументом не считалось, так что упражнялся он по-прежнему наравне с остальными. Микеле занимался с ним и Илларио по вечерам, и к концу дня Луканис уже едва стоял на ногах.       — Шатаешься как пьяница. — Когда Микеле покривился, Луканис мигом пришёл к выводу, что его сейчас непременно накажут. Он попытался сопротивляться, когда его схватили за запястье, но замер, как только мягкая прохладная ладонь коснулась его разгорячённого лба. Микеле нахмурился. Его густые чёрные брови сдвинулись к переносице, отчего лицо его приобрело раздосадованное, даже капризное выражение.       — Отправляйся спать и не вздумай попасться кому-нибудь по дороге. Услышал меня?       — Эй, нечестно! — возмутился Илларио, а Луканис ещё долго тормозил и не мог понять, откуда вдруг в надменном юноше из дома де Рива взялось сочувствие к десятилетнему Воронёнку.       После того случая их занятия прекратились, но даже этого недолгого времени им с Илларио хватило, чтобы впоследствии оказаться куда более умелыми в обращении с кинжалами, нежели остальные Воронята.       По мере того, как Луканис взрослел, с Микеле тоже происходили перемены — впрочем, возрасту так и не удалось окончательно и бесповоротно похитить его знойную северную красоту, хоть он и быстро поседел. А вот гонору в нём очевидно поубавилось — из наглого интригана он превратился в разумного, осторожного переговорщика, который вовремя свернул с пути бесконечного кровопролития на путь дипломатии. Нет, от амбиции стать главой дома де Рива он не отказался — но предпочёл убийству Антонио де Ривы, как тогда многие шутили, «династический брак».       Все были в шоке, когда он, ловелас и кутила, решил жениться на дочери Антонио, бойкой и задорной Констанции.       По мнению Луканиса, правда, удивляться тут было нечему. Микеле и Констанция много времени провели вместе, на протяжении нескольких лет были напарниками и, кажется, действительно любили друг друга. На свадьбе, во всяком случае, они смотрелись счастливыми, и молодой Луканис им немного завидовал. В то же время, счастье двух людей, которым было уже к сорока, вселяло в него робкую надежду — получается, просто не всем в молодости везёт...       Впрочем, кому, как не Воронам, знать, что Фортуна — как-то раз Микеле так и сказал — «капризная девка: сегодня так, а завтра сяк». Быстро отвернулась она и от него самого: Констанция, вечно юная ловкачка с огненно-рыжими волосами и хитрым взглядом, умерла в родах, оставив Микеле с крошечным сыном на руках. Так закончился его путь к статусу Пятого Когтя; охваченный горем, он отстранился ото всякой борьбы, оставив другим, тем, кто помоложе да поборзее, грызться за привилегии и власть.       Эта борьба закончилась лишь спустя десять лет и несколько печально закончивших временщиков; к тому моменту возмужал и включился в борьбу Виаго — и вышел победителем.       Луканис же отчего-то искренне хотел помочь стареющему Ворону. Он узнавал, возможно ли отправиться с Микеле на дело — но тот после смерти жены принципиально работал один, а ещё Илларио начинал ворчать, стоило только Луканису об этом заикнуться. Он пытался улучить момент и поговорить с Микеле, но тот стал замкнут и нелюдим. Тем не менее, хоть Луканис уже и давно вырос, его внутренний десятилетний мальчишка всё ещё не забыл проявленной к нему секундной доброты и считал себя обязанным отплатить той же монетой.       Случай представился не сразу, но неизменно должен был по одной простой причине, у которой даже было собственное имя.       Как-то раз Луканис, только что с дороги и страшно уставший, обнаружил, что за ним в его же собственном саду следит пара блестящих любопытных глаз. Стоило только грозно поглядеть в сторону таинственного незнакомца и упредительно достать из ножен кинжалы, как из-за розового куста показался ребёнок — мальчик лет трёх-четырёх, невероятно хорошенький, с огненно-рыжими волосами, настоящее чудо — как его такого обидеть? Кинжалы Луканис немедленно убрал обратно в ножны, а мальчик всё пристально наблюдал за ним безо всякого страха, с любопытством крохотного лисёнка. В том, чей ребёнок, сомнений не было — маленький Орландо вышел как две капли воды похожим на свою мать.       Вместо отдыха пришлось таскаться по Тревизо в поисках горе-отца, который наверняка уже перетрясся из-за самостоятельности своего драгоценного чада. Орландо смирно сидел у Луканиса на закорках и, казалось, только того и хотел, потому что умиротворённо копался у него в чёрных космах как маленькая деловитая обезьянка.       — Хвала Создателю... — Микеле был бледным как дух из Тени, когда Луканис наконец обнаружил его растерянно слоняющимся по рыночной площади. Он схватил сына на руки практически с остервенением — не ласково, как это обычно делают родители, а будто с намерением причинить ему вред от досады, но мальчик выглядел таким невинным, что Микеле даже привычной кривой усмешки из себя выдавить не смог.       — Не смей так больше делать, тебе ясно?       — Может, кофе? — предложил Луканис и кивнул в сторону их с Илларио любимой кофейни. Микеле растерянно кивнул и всю дорогу крепко прижимал к себе Орландо, который то и дело порывался всё вокруг потрогать и что-нибудь откуда-нибудь оторвать.       — Прости его. Он тихий, но всюду лезет, — вздохнул Микеле, когда они устроились за столом и заказали кофе. Орландо потянул скатерть за уголок и чуть не стащил её на пол.       — Сладу с ним нет...       — Дети. — Луканис повёл плечами. — Держи, малой.       Он протянул мальчику одну из своих запонок в виде вороньего черепа, и доселе молчаливый малыш, к его изумлению, очень внятно проговорил:       — Спасибо.       А затем смирно уселся рядом с отцом, разглядывая сверкающую на солнце безделушку.       — Не стоит, — засуетился Микеле, но Луканис упредительным жестом быстро его остановил:       — Подарок на будущее. Будет носить, когда станет настоящим Вороном.       Микеле взглянул на сына так, будто и не верил, что это возможно.       — Мне жаль, — продолжил Луканис, наконец пользуясь возможностью сказать то, что давно хотел. Микеле вытаращился на него растерянно, но быстро всё понял и опустил взгляд.       — Всё в порядке.       Несколько секунд тишины тянулись мучительно долго. Луканис не умел утешать, а Микеле не умел говорить о своей боли, но в этот отвратительно солнечный, удушающе жаркий день в Кафе Пьетра им обоим почему-то нужно было оказаться друг напротив друга с остывающим кофе на столе.       — Она, знаешь, этого и боялась, — вдруг тихо произнёс Микеле.       Наконец подул, разгоняя застоявшийся горячий воздух, приятный прохладный ветер, и Луканис приготовился слушать.