подслушано Коктебель

У кассы повисает неловкое молчание. Хэнк смотрит на мать, она на товары, выложенные на прилавок, а Киса просто пялит по сторонам. В родных глазах читалось недоверие с вопросом. — Это вы куда с таким набором? На чаепитие? — женщина на калькуляторе складывала сумму и ждала ответа, — в родительском чате не писали ничего. — Так это наша личная инициатива, — быстрее реагирует Киса, — собраться классом, сблизиться и поболтать. — А то вам девять лет до этого было мало. — Мам, ну правда, давай без этого, — Боря протягивает ей две сотки и горстку мелочи, — мы просто одноклассниками посидим. — В пятницу вечером? — в голосе женщины начинают звучать задорные нотки, — только давайте без приключений, нам с Ларисой и без того забот хватает, — мать забирает только горстку мелочи, а купюры возвращает обратно парням, — в десять чтоб дома были. Они одобрительно и довольно хмыкают и выбегают из магазинчика. Где-то через три метра можно будет со спокойной душой закурить, но Ваня делает это сразу же, выйдя за дверь. Недовольное шипение и закатанные глаза ситуацию Кисе не проясняют, поэтому он протягивает айджаст Боре. В рюкзаке приятной тяжестью отзывались три пачки сладких бисквитов и всякого разного мармелада. Тетрадки с учебниками они скинули у Кисы дома, оставили только пенал, куда без зазрения совести сложили парочку самокруток. От этого слегка потряхивало коленки и дрожал голос. Особенно, когда по дороге попадались знакомые. В какой-то момент их появлялось все больше и больше. С некоторыми они шли в одно место, но расходились у ближайших магазинчиков. У подъезда стояло три девушки. Вот Ритусик облизывает коцанный джул с текущим картриджем от заливки покупной жижи, с ней рядом Анжела поправляет ремень офф-вайт, и какая-то таинственная незнакомка с открытым ртом смотрит что-то в телефоне. Хэнк не смотрит на Кису, но ощущает эту блядскую ухмылку от уха до уха и уже хочет убиться. Он прекрасно знал, как друга кроет при виде новых людей женского пола на вписках. Это раздражало. Боря не понимал, зачем Ваня вечно тащит на них его, если Хэнк чаще просто сидит и пиздит с рандомными чуваками на балконе или кухне, а потом выслушивает о чужих любовных похождениях. — Борьчек, привет! — Рита игнорирует Кислова и раскрывает руки, чтобы обняться, — я уж думала, ты не пойдешь, — она дует губы, и Боря только сейчас замечает темную матовую помаду, которая пошла трещинами, — а это, кстати, Лиза. С этой Лизой уже вовсю болтал Ваня. — Как обычно, — заключает Анжела, — у кого-то пластырь есть? Я себе все в мясо новыми вэнсами стерла, просто пиздец! Наряд девушки вообще сложно было назвать удобным. В анораке ей очевидно было безумно жарко, юбка с ремнем в принципе вызывали у Хэнка много сомнений, а колготки в крупную сетку так и вовсе заставляли задуматься о безопасности одноклассницы. Пусть это было красиво, но откровенно. Он сразу же переключается на Риту, которая не изменяла любимым черным скинни с подворотами и футболке с «рассвет не за горами». Собственные треники от адидас и синий трешер ощущались в тысячу раз приятнее женских трендов, но и ему было нереально жарко. Была середина сентября, на дворе бабье лето, на пляжах и в городе море туристов. Эта Лиза тоже казалась залетной. Через дырки на скинни виднелись сетчатые колготки, сверху черная футболка с надписью «провинция», а на ногах какие-то массивные кроссы со светоотражающими вставками и идиотский чокер на шее. Боре она не нравилась. Не нравились ее светлые кучерявые волосы, голубые глаза и прыщи под слоем тоналки. Не нравилось, что Киса мгновенно переключил свое внимание на левую чувиху, чтобы присунуть. — Мы ж к Локону идем, у него батя врач, точно что-то будет, — говорит Боря, не отрывая глаз от сладко беседующей парочки, — пойдем, Кис. Хата у Локона была зачетной. Огромная, с отличной звукоизоляцией, неоновой подсветкой в каждой комнате, джибиэль колонками и здоровенным диваном, на котором уже валялась парочка тел. На кухне уже открывалась третья порция лимонного гаража, кончалась первая бутылка водки и полторашка флэша. — О Хэнк! Кислый! — хозяин квартиры бросает окруживших его девчонок и бежит к парням, — принесли? — они отходят подальше от галдежа и лишних ушей в комнату Локона, — только давайте по-тихой, чтоб только своим, — Хэнк уже собирается открывать рюкзак, чтобы достать пенал с самокрутками, как его обгоняет Киса и протягивает зиплок с неизвестными таблетками, — седативное? — Да, поэтому сам понимаешь, — он снова играет бровями и улыбается, будто протягивает той Лизе гандон и сейчас будет трахаться, — деньги вперед. Локон отсчитывает солидную порцию купюр, они расходятся. Хэнк остается на месте и ждет, когда Кислов заметит отсутствие друга. Боря не может до конца осознать происходящее и просто смотрит в спину. Ваня останавливается, поворачивает голову к Хэнку и делает вид, что не понимает, почему тот застыл. Баловаться травой они начали совсем недавно, когда подружились с Геной, а он их решил угостить, потому что «лучше вы со мной и из моих рук, чем говно какое-то с левыми чуваками в подворотне». И в чем, спрашивается, он не прав? Гендос был крутым, модно одевался, имел много связей и толкал дурь. Если бы родители узнали, с кем общается Боря, то никогда бы в жизни больше не стали пускать его на улицу. Что бы сделали родители после недавнего поступка Кисы, он даже не хочет думать. Да, они курили все вместе. Бывало, что в прикол могли пошутить про клей и про просьбу дать чего покрепче. Но с каких пор Киса начал барыжить? — Че ты такое охуевшее ебло делаешь? Первый раз что ли? — глаза Хэнка раскрываются еще шире, — только давай не сейчас выяснять всю эту движуху? Мы пришли отдохнуть, так вот, — Киса подходит совсем близко, почти упирается своим носом в нос Бори, — отдыхай. После этого они не виделись. Алкоголь как-то не шел, самокрутки в пенале вызывали только отвращение, а пьяные девочки только бесили своими танцами и желанием залезть в чужую ширинку. В голове прокручивалась раз за разом сцена в комнате. Лицо Локона уже не казалось таким безобидным, Киса вовсе вызывал чувство больше похожее на разочарование, чем злость. Этот вопрос не решится дракой, а говорить нормально Ваня никогда не умел. От музыки побаливала голова, хотелось курить. Делать это разрешалось только на балконе, на который можно было попасть только через кухню. Это становилось проблемой, потому что там скорее всего сидел Киса, а видеть его сейчас у Бори не было никакого желания. Ваня ведь уже упоролся до беспамятства и блевоты за первым поворотом от дома, из него сейчас философия с моралью лезет, а ведь сам, сученыш, что-то про Егора говорит, мол, у него это все образ, чтоб не быть как все. На кухне ожидаемо тихо, сидит всего лишь парочка человек. Одна прислонилась к холодильнику и обсасывает электронку, другая сидела за столом и мешала гремучую смесь из энергетика и водки в стакане, еще одна, та самая Лиза, сидела на коленках Кисы и запивала мальчишеские поцелуи ершом, а другая пыталась впиться уже в Хэнка. От вида довольного Вани хотелось курить еще больше, достать самокрутки и скурить все разом, чтобы другу ничего не досталось. Ведь у друга есть кое-что получше. У него есть седативное. У него есть эта блядская Лиза, вылизывающая чужие десна. Рюкзак открывается с громким звуком, оттуда валятся барни и упаковки мармеладных мишек харибо, Боря откидывает их в сторону, открывает пенал, перекладывает четыре самокрутки в карманы, одну оставляет в руках и прикуривает почти на кухне. Дым уходит в комнату, на него пялится Киса. Либо Боре так кажется. Водка, выпитая на голодный желудок пятнадцатью минутами раннее, давала в голову, поэтому это казалось особенно ярким. Черные глаза Вани наблюдали за заторможенными движениями, руки его медленно убирали от себя ладони девушки и снимали со своих колен тонкие ноги. С видимым дискомфортом он встает с нагретой табуретки, разгибается не с первого раза и идет к Хэнку на балкон. — Угостишь? — А тебе мешать не вредно? — Боре хотелось стебать, тыкать смазливой мордой в мочу и молчаливым криком требовать извинений, — мне тебя еще домой тащить. Киса снова ухмыляется, как Лизе на улице. Как Локону, когда протягивал таблетки. Он нагибается к шее Хэнка, и Боря перестает дышать и непроизвольно тушит самокрутку о кусок подоконника. Киса лижет шею. От его языка остается мокрый след, а от его дыхания бегут мурашки. Хэнк сейчас оголенный нерв, к которому прикладывают раскаленный металл, после сразу же опуская в ледяную воду. Выкуренная трава чисто физиологически еще не могла достигнуть мозга, но как же ему вставлял горячий язык на шее и чужое дыхание прям в артерию. Это ненормально. — Бро, ты ок? — Я очень ок сейчас, не дрыгайся только, — Киса выбрасывает так и не подожженную самокрутку на пол и впивается руками в чужое тело, — хочу прикол один провернуть. Пальцы Кисы грубые и большие, но сейчас казались острыми тонкими иглами и впивались в бока Хэнка, перекрывая доступ к кислороду. Боря любил такого Ваню. Окрыленного и абсолютно открытого, без выебонов и выдуманной паблосами в ВК философии. Любвеобильного и тактильного, но не только ради секса и отсоса, а просто так. В расширенных от дури зрачках искренности и доверия было больше, чем когда-либо. Боря понимал, что это единственное состояние Вани, когда он может показать настоящую благодарность и дружескую ласку. В обычное время это было табуировано, максимум фирменное приветствие и мужское рукопожатие, потому что нечто большее по-пидорски. И плевать, что фирменное приветствие почти всегда подразумевало столкновение носами, а рукопожатие было дольше обычного. Это было нормально. На шее снова юркий язык Кисы, его руки спускаются все ниже, крепко держат Хэнка за резинку спортивок на месте, что еще немного и будет слышен треск, а волосы щекочут нос. Боря выгибает шею для удобства чисто инстинктивно, чтобы посмотреть наконец-то на кухню, где сидели люди. Он пробует сфокусировать взгляд, разглядеть лица за столом и у холодильника, но вместо этого шипит от укусов. Киса буквально начинает цеплять тонкую кожу зубами, и Хэнку кажется, что из-за бешеного пульса, артерия попадет другу прямо в рот, и они оба будут забрызганы кровью. А Ване бы это пошло. И Хэнк очень хорошо может это представить. Киса же ебырь-террорист и лизал девочке в месячные. Эту историю он рассказал только Боре, потому что считал кунилингус чем-то зашкварным. — Кис, — зовет Хэнк, понимая, что Ваня стекает все ниже, но также крепко держа резинку его спортивок в руках, это могло зайти слишком далеко — харэ. — А че? Что-то не нравится? — он отвлекается от чужой шеи и смотрит в глаза, осмысленности там меньше, чем у собаки во дворе, — еще скажи, что не хочешь! Хули ты ломаешься как целка? Это пугало, потому что уже не походило на обыкновенную тактильность и желание выразить хоть по накурке какие-то дружеские эмоции. Хэнк удерживает Кису за плечи, всматривается в глаза и не видит там себя. Кислов просто упоролся и видит в нем очередную девчонку, которую трахнет. — Я тебе не телка, чтоб ты в трусы мне лез. — А нахуя мне телка, если я тебя хочу? Внутри что-то с оглушительным звуком ухает вниз и разбивается на тысячи осколков. Хэнк застывает, Киса вырывается и возвращается к шее, но уже не просто покусывает и лижет, а захватывает губами кусочек кожи и начинает втягивать щеки. Лучший друг ставит ему засос. Почему это не вызывает отвращения? Почему его кожа не расходится лоскутами от грешных действий? Почему только сердце ноет в неистовой истоме, моля, чтобы это никогда не заканчивалось? Они же оба парни, это противоестественно! Это не должно быть настолько приятно! Киса не должен «хотеть» Хэнка, а Боря не должен получать от чужих поцелуев столько удовольствия! Почему он решил оттолкнуть лучшего друга только после мыслей, что тот ошибся, что тот перепутал его с девочкой? Как же похуй. Как же Кислов охуенно целуется. Глаза закатываются, стон непроизвольно вылетает сам по себе. Боря смущается, но кожей ощущает улыбку Кисы и уже смелее откидывает голову и перекладывает руки на чужие бедра. Ваня худенький, его зауженные джинсы держатся только на добром слове, тазобедренных костях и ремне на последней дырке. За закрытыми веками, чисто на ощущениях, Хэнк видит белую кожу с россыпью родинок и прыщей, тонкий сутулый стан, стриженные под корень ногти, розовые соски, чувствует запах пота и новой жижи электронки. В паху тяжелеет, а с каждым новым поцелуем Киса все сильнее вдавливает его в старинный шкаф. — Бро, а ты нескромный у нас, — Киса отрывается от шеи и довольно осматривает работу, — но я не обольщаюсь, у нас возраст такой, что на все подряд встает, — он отходит и поднимает с пола чужой рюкзак, — бля чуть не забыл, — коробочка бисквитов безжалостно разрывается, — го уйдем отсюда и просто на лавочке барни похаваем? Заебло все. Хэнк отлипает от шкафа, переводит дыхание и быстро-быстро моргает. Образ Кисы никуда не исчезает, стоит, поправляет в штанах член и выжидает друга. Лицо у него уже не такое расслабленное, скорее задумчивое и усталое. — Если тебе в толчок надо, то я в подъезде подожду. — Не, — Хэнк делает глубокий вдох, — не надо, все заебок, — и выдыхает. — Какой же заебатый чокер я тебе сделал, просто топчик будет завтра. Только сейчас Боря наконец-то дотронулся до начинающей слегка ныть шеи. Там было влажно. Даже чрезмерно влажно. В тот вечер они ушли раньше всех.

***

В туалете ужасно воняло сигаретами, уже щипало глаза и свербели легкие, но Киса никак не мог найти сил и смелости встать с крышки унитаза и выйти из крохотной комнаты. Вытяжка действовала на нервы, она не работала, а просто шумела противным гулом. Четвертый айфон с разбитым в хлам задним стеклом, но идеально нетронутым экраном вот-вот вывалится у хозяина из рук и разлетится на части от встречи в убогой зеленой плиткой. Ваня лезет за еще одной сигаретой, поджигает ее и делает крупную тяжку. Горло саднит болью, голова простреливает резкой болью, а из желудка поднимается вчерашняя желчь. Он быстро сползает на пол, открывает крышку и выташнивает скудное содержимое. Ему поебать на мать, которая из-за отвратительной звукоизоляции будет на него беспокойно смотреть и задавать глупейшие вопросы. Просто хочется навсегда остаться в убогом туалете и никогда не выходить — прилипнуть к стенке и разлагаться мучительно долго и безобразно, чтоб мать наконец-то поняла, что она родила убожество, неспособное нормально жить. На телефон подряд сыпятся сообщения, в дверь уже начинают стучать. Какое же говно. — Мам, мне плохо, я не пойду сегодня в школу, — хрипло, потому что в горле еще оставалась разъедающая кислота, — напиши нашей училке! — Ванюш! Что случилось? У тебя все хорошо? А то блять не слышно и не видно. Он проснулся в шесть утра и минут десять спустя побежал в туалет, даже не пожелав матери доброго утра, а после закрылся с концами в толчке. Сейчас вон еще блюет. У него все просто охуительно! Всего лишь блять пост в этом ебучем паблосе, из-за которому ему прилетит от Гендоса или еще кого похуже. Личка была завалена злорадствующими сообщениями про скорую смерть от спида, а в комментариях творился ад, где только ленивый не писал про поделиться дозой. Стеб различного рода и говно всякого качества превращались в мемы, где его делали женихом, а Анжелу невестой. Отличная пара — наркоман и шлюха. Из туалета нужно было выйти. Нужно было удалить страничку и завалиться спать. Первое было самым важным. — Мам, иди на работу, пожалуйста, — а голосок-то дрожит, Киса прислоняет ладони ко рту в попытках скрыть накрывающую истерику и захлестывающие рыдания, — у меня правда все хорошо, иди! Ему так хотелось кричать и плакать, но рот открывался только чтобы взять побольше спертого воздуха и ответить матери. — Пожалуйста! — это получается как-то слишком злобно и жестоко, но на иное Киса сейчас просто не способен. Он может только кричать и плакать. Телефон очередной раз вибрирует, освещая мигающим фонариком тусклую комнатушку. — Сука блять! — шипит Ваня и все же переворачивает телефон экраном к себе и видит сообщение от Хэнка. Боря Хэнкин: Ты как, бро? И этот туда же. У Кисы даже крутой долгой паузы не удается выдержать, он сразу строчит ответ. Вы: охенно блять мне пизда от гендоса жди блть очрдное собрание для мамаш где будут обсуждать меня что за ебаный пиздец Киса висит над диалогом и наблюдает за «печатает…» уже около сорока секунд. Он начинает считать про себя, чтобы снова не обблеваться и не сойти с ума в ожидании ответа. Блядский Боря! Сидит, ебашит мамкины бутерброды с дорогой колбасой, пьет чай из заварника и по сто раз печатает и стирает сообщение. Вы: какая мразота могла это слить нахуя это вообще кому-то нужно ну есть и есть торчок малолетний вы нах в разоблачительство играете? как только белое пальто не бояться запачкать мрази блять Сообщения прочитаны, но ответ все так и не приходит. Это начинает уже раздражать, будто Хэнк не представляет, в каком он сейчас состоянии. Вы: хули ты молчишь блять скажи уж ченить Боря Хэнкин: У меня кроме слова «пиздец» больше и нет ничего Сначала ты слил Анжелу, теперь слили тебя Маховик возмездия Киса до треска сжимает телефон в руках и пинает коленкой унитаз от злости. Вы: ты бы хоть ради приличия с этой шкурой параллель не проводил друг блять дружище помог так помог Он выключает телефон, прислушивается к звукам в квартире и с наслаждением понимает, что мать ушла. Он смывает унитаз, распыляет освежитель воздуха и быстрым шагом идет в свою комнату. Нужно было срочно удалить страничку.

***

— Ты видел, что Киса учудил? — Хэнк стоял у верстака и после вопроса Гены сильнее впился руками в паяльник, — на сообщения утром не отвечал, страничку удалил, на базу не пришел, — голос у него какой-то чужой и холодный, он так никогда с ними не разговаривал, со своими коллегами по бизнесу да, но не с ними, — что за детский сад-то начался? Если мне надо будет, я его адрес и без того знаю, просто мне момент один не понятен, — Гена берет бутылку пива с пола и делает щедрый глоток, — он мне обещал, что без залетов, а получается так, что о нем весь ВК говорит. От силы, с которой Хэнк сжимал паяльник, начинала ныть рука. Он понимает, что Гендос ему ничего не сделает, что не тронет Кису. Однако такие резкие перемены от снисходительного старшего, что сам угощал и вовлекал в подобное дерьмо, до сжатых в тонкую полоску губ и напряженных рук, открывающих слишком резко пиво, становилось неуютно. Лысая башка Егора на противоположной стороне дивана медленно поворачивалась в сторону Гены. — Мы все видели, — говорит за него Мел, — забавно, что человек, который топил за правильность слива вчера, сам оказывается на этом месте и ничего не может сделать, — тут уже паяльник хочется сжать с другой целью, не самообороны, а с желанием вправить другу мозги, что менять братву на шлюх — ужасная идея, — но творится откровенный сюр, кто-то резко решил проучить всех и вся, а админ даже не фильтрует. Рука с паяльником становится неожиданно слишком тяжелой. Боря кладет его на верстак и подходит к парням. — Он писал мне утром, но там ничего информативного, просто подтверждение моих мыслей, — Хэнк садится между Егором и Геной, принимая бутылку от старшего. — И что же у тебя там за мысли? — голос Гены становится с каждым словом более привычным и доброжелательным, — у меня вот одна конкретная, что кому-то вся ваша школьная братва насолила, поэтому всю эту хуйню про вас и сливают, при чем есть догадка, что вы все сами друг дружку и сливаете. Мел поправляет шарф на шее и переводит взгляд с Бори на Гену. Глаза у друга какие-то отстраненные, будто он и не тут вовсе. Где-то там, в умных мыслях и фантазиях про счастливую совместную жизнь с Анжелой. — Да, но Киса вечно шароебится на левых вписках постоянно, там реально вообще кто угодно мог слить, а Анжела… она… — Шмара обыкновенная твоя эта Анжела, тоже шароебится много с кем, — как же Хэнк любил Кису и Гену, что те могли так легко и без зазрения совести озвучить и его мысли тоже, — а сливают ваши же, потому что завидуете и ненавидите друг дружку. — Супер, — только и говорит Мел, — кто тогда слил Анжелу? А Кису? Если это среди наших, то я не думаю, что про нарки и Кису слил какой-нибудь Илюша, а про режиссера и Анжелу наша Ритка, — Егор хватается руками за голову и стягивает шапку вниз, чтобы прикрыть глаза, — и буду честным, что я даже не хочу знать правды. На последней фразе Хэнк встречается взглядом с Гендосом, и по спине проходится ледяной табун мурашек. На чужом лице снова появляется та самая мерзковатая улыбочка, которая обычно бывает у людей, желающих рассказать кое-что очень интересное, но держащихся из последних сил, чтобы этого не сделать. — Да погалдят пару дней и успокоятся, про Анжелу уже никто и не вспоминает, на повестке дня Киса, — Боря снова переглядывается с Геной, тот закатывает глаза и отворачивается, — так что все пройдет, — он кладет руку Мелу на плечо, сжимает его слегка, боясь передать свою нервозность через это движение, и протягивает бутылку жигулей, — и, Ген, Киса не хотел тебя как-то подставлять, ему самому очень хуево сейчас. Старший не поворачивает головы, едва видно кивает и закуривает спичками сигареты. От его движений разило недовольством, будто еще совсем немного, и он взорвется от любой мелочи, но контролировал себя, чтобы не пугать других. Скольких бы бед можно было избежать, если бы Киса был хоть на чуточку менее эмоциональным и больше думал. Его поступок с Анжелой он не одобрял, но и не мог осудить. У Егора была тонкая душевная организация и метафорический взгляд на жизнь, поэтому реальность он мог увидеть только через самую ужаснейшую из худших интерпретаций. Но понял ли Мел что-то после поста про Анжелу? Возможно. Он еще не до конца осознал ситуацию, и Боря уверен, что Егор долбится Анжеле в лс, пытается поддержать, но получает взамен целое ничего. Или чс. Очевидно, что после случившегося он на некоторое время сократит количество информации, которой обычно делился, потому что сам будет разбираться со своей башкой. По обивке дивана стучит Гена, привлекая внимание, он кивает головой в сторону выхода из базы. Им определенно надо поговорить, и Хэнк честно был не против, потому что Гена сейчас единственный, кто может не ныть о проблемах, а просто обсуждать их и дать совет. На улице грязно, приходится вытирать кроссы об лысеющую местами траву. — Хэнк, ты ему напиши, что все ок, просто пусть больше не отсвечивает и, — Гена нагибается и пальцем подзывает Борю приблизиться, — чтобы поменьше в героя играл и сливал кого-то, — совсем шепотом, — хуй знает, кто его там слил, но мало ли, где и как он там еще засветился, — Хэнк кивает и отказывается от предложенных сигарет, — ты сам то че? Нет залетов? Боря неуверенно давит улыбку и отвечает, — Пока нет.

***

Дома у Кисы словно пахнет болезнью, хотя Хэнк прекрасно понимает, что ничем никто в старой квартирке не болеет, просто это суперспособность Вани заряжать все вокруг себя печалью и депрессией. Открыли Боре раза с пятого, долго копошились за дверью, но наконец-то впустили. В спальне ужасно воняло травой. — Ты как? Киса, сидящий на разобранном диване в ворохе пушистого одеяла, дергано поворачивается на звук и презрительно корчит лицо. — Сука, еще один такой гениальный вопрос, и я блять вскрою себе вены пластмассовой ложкой, — он заворачивается в одеяло, что видно только глаза и нос. — Ты на ждуна похож, — вместо улыбки Ваня закатывает глаза, — хорош дуться, я тебе спиннер принес. Кокон распадается, Киса молча протягивает руки и забирает антистресс из рук друга. Занятная вещица пока была только у Хэнка, потому что в их ларьки еще нихуя не завезли, а Оксанка уже вовсю орудовала на алиэкспресс в поисках чехлов на пятый айфон и прочей вонючей китайщины. Спиннер вертелся с невероятной скоростью, что свист создаваемого ветра заглушал легкое скрипение подшипника. — Ты думаешь, что скоро все забудут? — Если сегодня снова будет нереальный вкид от прослушки, то да. — А если нет? — Ну хочешь я тоже что-нибудь напишу? Что типа у Локона кам де гарсон паленый? Киса в огромном удивлении лупит глаза. — Че реально? А хули этот пидор выебывается и пиздит на всех? Пояснялкин хуев, — Киса аж взбадривается и встает с дивана, идет к компьютерному столу с открытым ноутбуком, — стоп, а почему пост про паль будет интереснее сливов Анжелы? — про себя парень не говорит. — Видишь, сколько у тебя эмоций вызвала эта информация, ты даже не спросил, откуда я это знаю. Повисает короткое молчание. Киса зачесывает челку и отворачивается от Хэнка к ноуту. — И откуда ты это знаешь? — Кудин сказал, — Боря нагло пиздит, потому что с Ильей они не общались с лета и даже на родительских посиделках особо не разговаривали, — он же разбирается. — Ты про старшего? Брови на автомате хмурятся, нос корчится в отвращении, а в комнате повисает атмосфера базы, когда Гендос спрашивал у Хэнка за Кису. Такая же неприятная и безумно липкая. Он уже жалеет, что решился на такой бездумный пиздеж. С Раулем у них отношения были не особо хорошими с лета. Хотя чего уж там. Всю жизнь. Надо что-то ответить. Жаль, что они сейчас не в переписке, и Боря не может сослаться на срочные дела с отцом. Он даже растерянное лицо контролировать не может. — Ну да, — слюна проходится туалетным ершом по горлу, — я у него на аске читал, его там кто-то спросил про шмот, и он написал, что у того то, того то паль, — мысленно Хэнк аплодировал своей находчивой смекалке. — Ты аск Раульчика читаешь? — Киса поворачивается к нему лицом, — а про меня там что-то есть? Я заебусь все его ответы и тупые вопросы по типу «кто нравится» и «скок член см» читать. Аск фм Хэнк ненавидел всеми фибрами души, поэтому никогда там не сидел. Что может быть интересного в однотипных ответах и не менее однотипных вопросах? Да вообще ничего. Аск Рауля он никогда в глаза не видел, но представляет, что там примерно могло бы быть. Киса по всей видимости тоже, поэтому верит. — Но давай я с фейка предложу? Твоя эта фраза про возмездие… короче, я с ней в голове хожу весь день, — Боря смотрит на чужие руки, которые с новой силой начали крутить спиннер, — ты ведь реально прав, не надо было всего этого начинать, сейчас бы и Егор, и Анжела, а самое главное я сидели бы и просто хрюкали с тупости других людей, а блять не позорились на весь город. Сгорбленная спина Вани вгоняла в тоску и выбивала из равновесия. Он смотрит на засаленные волосы, спутанные от сна, на руки с расковырянными в мясо заусенцами, на синие мешки под глазами и слипшиеся от слез реснички. Его практически флешбэкает в вечер пятницы два месяца назад, но он вовремя себя останавливает, когда понимает, что они обы сейчас абсолютно трезвые и подобных мыслей быть просто не должно. Боря до боли закусывает щеку и собирается отойти в туалет, чтобы избавиться от наваждения, но его останавливает Ваня: — Ты же тоже уверен, что это слила не Анжела? — как-то даже слишком равнодушно для человека, который провел целый день дома, боясь выйти даже с друзьями на связь, — я ставлю на Егора, но отказываюсь принимать факт того, что он бы подставил не только меня, но и Гендоса. Данный вопрос ощущается серпом по яйцам и тяжелым обухом по голове. Хэнк честно старался отвергать версию Кисы весь день, когда шел с Егором в школу и кидал снюс за гаражами, пока сидел на всех уроках за одной партой и на перемене, по очереди паря джул Риты, и на базе, где делил с Мелом одну бутылку пива. Эта мысль была отвратительна, потому что Меленин всегда про что-то высокое и чрезмерно справедливое, про честь и одухотворенность. — Молчишь? — он выдыхает и откидывает от себя спиннер, — значит правда. А что сказать Боре? Что да, тебя слил твой же дружбан? Твой браток, с которым вы с первого класса корешитесь? Уж лучше сделать страдальческое лицо и выпить пива, чем разгребать чужое дерьмо, которое липнет к Хэнку только так.

***

Артем Воскресенский: ты че там? кинул пост в предложку? Боря отвлекается от экрана компьютера на уведомление с телефона и откладывает мышку в сторону. Вы: Ты когда норм страничку восстановишь заебал? Артем Воскресенский: когда Локона все хуесосом в пали будут называть че там с постом? Вы: Я же тебе текст кидал, все я кинул в предложку, только теперь ждать, когда админ примет Артем Воскресенский: да там твой пост в жопе походу уже минут двадцать прошло и пока тока мусор Через пару минут публикуется пост про паленый шмот Локона. Через полтора часа Хэнку приходит сообщение с основной странички Кисы. Иван Кислов: огнище! я вахуе что паленая тряпка людей больше шарит чем наркотики в нашем обществе там актив ебанутый на посте с Анжелкой за два дня меньше комментов Комната погружается в кромешный мрак, что сообщения от Вани какое-то время служат фонариком до кровати. Теперь можно было ложиться спать со спокойной душой. Или нет.

***

— Доброе утро, Ванюш, — мать, пытаясь скрыть удивление от бодрого и находящегося в хорошем настроении утром сына, забывает про кипяток, что она наливала в чашку, — ой, извини, сейчас новый чай наведу! На кухне шумел телевизор, шебуршила утварью радостная женщина. Киса охотно принял старую чашку и пакетик черного чая, улыбнулся, когда мама протянула готовые бутерброды с колбасой и сыром. Это утро пахло спокойствием и отличным днем. Пусть он снова не выучил уроки, пусть ему снова влепят двойку, зато Локон уже как пять часов удалил страничку во ВКонтакте, а еще ему забили стрелку почти все оффники Коктебеля. Почти бумажная колбаса от этого казалась вкуснее, а ашановский чай небесным нектаром. — Ты мне вчера не ответил, но сейчас у тебя все хорошо? — Ты даже не представляешь, как сейчас все хорошо, — парень улыбается широко, женщина непонятливо смотрит по сторонам, смущаясь улыбки сына, — но я сегодня поздно скорее всего. — Опять к этим своим музыкантам поедешь что ли? — Ваня лупит добрые глаза, складывает ладошки в молящемся жесте и выпячивает нижнюю губу, — ладно, дам я тебе денег, но немного, сейчас хочу за машинку расплатиться, — Киса впихивает огромный кусок булки в рот, неловко поднимается со стула, целует мать в щеку и убегает в коридор. Сообщение от Хэнка он читает уже на лестнице, одновременно с этим застегивая рюкзак и ветровку. — Слыш, я больше за тобой заходить не буду, если ты так долго будешь собираться, — Боря уже по привычке тянется за чужой электронкой. — Ты был прав, все реально забыли, — Киса обгоняет Хэнка, чтобы идти прямо перед ним к нему лицом и спиной вперед, — и прикол, что он сто пудово в школу припрется, потому что ему родаки не разрешат не идти, — он идет почти вприпрыжку, и Боря реально боится, что Ваня навернется и об острый камешек раскроит себе череп, — во мясо то будет! Те тоже написали, что после уроков за фоком пятьдесят девятой? Хэнк просто кивает, не особо имея ресурс разделять Кисину радость. Из-за продолжения банкета в виде еще пяти постов про разных чуваков и паль и желания всех и каждого накинуть говна на вентилятор три школы кинули друг другу стрелку. Дело даже не в сраном Локоне и его паленой тряпке. Всем просто приспичило подраться, а тут еще и вон какой повод. Про Локона уже и не вспоминал никто. — Ты пойдешь? — спрашивает Ваня, — я просто слиться хочу и на студию сгонять, у меня прям после этой трешатины адреналинчик подскочил, вдохновение появилось! Все дела! — Ну я тогда тоже не пойду.

***

На улице смеркалось. Со всех сторон слышалось множество звуков разной тональности и содержания. Асфальт уже был щедро сдобрен чужой харчой и кровью, тут и там валялись клочки одежды, сорванных стоников и даже клочки волос. Хэнк смотрит на кулаки, видит чужую растертую кровь и поднимает голову, чтобы найти Кису. Их раскидало в разные стороны с самого начала. Вокруг мельтешат чужие и родные головы, у кого-то они уже разбиты, у кого-то все еще целы, про собственную он старается не думать, потому что четко ощущает скатывающуюся каплю то ли пота, то ли крови по виску. В глазах слегка двоилось, картинка иногда шла волнами, когда Боря вертел своей черепушкой из стороны в сторону. Его мутило, хотелось опереться на стену, а лучше прилечь, но надо было найти Кису. Ваня агрессивный и не слабак, но тоже не сможет слишком долго вывозить чисто на злости и ярости. У него руки для гитары, для струн и прочих кнопок на всяких там инструментах. Он не должен надрывать голос, чтобы кому-то что-то доказать или вовсе кричать от боли. Их вообще не должно было сегодня тут быть. Они ведь не хотели сюда идти. У них были прямо противоположные планы. В итоге Боря все же заваливается, пытается упереться руками в асфальт, стирает ладони, но старается держать равновесие. Это тяжело. Особенно, когда ты видишь, что к тебе направляются три пары модных кроссовок. Это безумно тяжело. Особенно, когда тебя поднимают за паленый трешер, который сразу же трещит по швам, и бьют со всей силы в живот. Перед глазами пляшут звезды. Дыхание сбивается. Хэнк пытается отвлечься от боли и вспоминает слова Оксаны, что месячные и роды это безумно больно. Если это можно сопоставлять, то Боря сейчас рожает минимум тройню за один раз. Его отпускают, бьют последний раз по и без того побитой грудине и напоследок снова в живот. Хэнк уже не пытается встать или что-то сделать, он просто лежит на асфальте и задыхается от жуткого приступа кашля. Это продолжается около минуты, пока он не слышит пронзительный крик. Это отрезвляет. Надо найти Кису. Киса сегодня должен поехать на студию записывать песню. У Кисы наконец-то пришло вдохновение. Киса должен творить. Руки абсолютно не слушаются. Каждый атом в организме пищит от боли. Хэнк бы тоже запищал, но боится, что если откроет рот, то просто не сможет сдерживать тошноту. Из-за удара в голову от какого-то мудака он видел все в замедленной съемке и не успевал вовремя сгруппироваться и напрячь живот. Надо найти Кису. Черные спортивки точно пойдут в утиль, потому что Хэнк коленками через дыры ощущал шероховатость асфальта. Блять. Они были одними из самых любимых, а главное, что оригинальные. Он усмехается и наконец-то выпрямляет руки. Перед глазами все такое же мыло, но теперь он хотя бы видит происходящее над уровнем тротуара. Драка продолжалась, просто лежал он крайне удачно, и его никто не видел и не трогал. В маленьких группках все сливались в одно пятно. Хуже уже не будет. Хэнк стискивает зубы, мычит от боли, но все же пересиливает себя и встает на ноги. Картинка расплывалась теперь не только из-за побитой головы, но и шатающейся походки. Он подсознательно чувствовал, что Киса где-то тут. Возможно, что тоже где-то валяется под ногами. Возможно, что ему повезло, и он успел убежать. На студию. Он же должен записать песню. У него реально талант, а не пафос Мела или приколы Гендоса. Киса реально старается. У Кисы же вдохновение. Асфальт почему-то снова становится слишком близко к лицу, а последнее, что слышит Хэнк — звуки полицейских сирен и чужие крики «мусора» и «валим». Дальше темнота.