подслушано Коктебель

Руки мгновенно становятся влажными, телефон почти выскальзывает из рук, когда парень быстро-быстро начинает что-то набирать в мессенджер. Киса медленно стягивает одеяло и аккуратно садится. Он сильно горбится, прикусывает в тревоге палец, сморит то на Борю, то на экран телефона, то на свои ступни в носках. Ему безумно жарко. Носки почти с треском стягиваются с ног и откидываются в неизвестном направлении. Воздух в комнате спертый, дышать тяжело, но окно открыть никак нельзя. Хэнк спал сном младенца, не хотелось шуметь и морозить чужие голые пятки. Сердце бешено стучит, однако кровь ощущается густой лавой в венах, потому Кису ведет. Под ноги попадаются выпитые вчера бутылки с флешем и упаковка соуса тар-тар от сухариков. Он шипит, когда сквозь стук сердца слышит скрип пластика. Ваня останавливается, присаживается на корточки рядом с Хэнком и борется с желанием дотронуться. Почему-то у него есть стойкое ощущение, что это он так последний раз Борю видит. Такого умиротворенного и безмятежного, домашнего и своего собственного. Ночной разговор не выходил из головы все это время. Киса даже когда за телефоном сразу после пробуждения тянулся, то боялся, что ему это все приснилось. Но разбитый четвертый айфон был реален, время на нем тикало, а из злоебучей прослушки Ритусик переслала ему пост. Это теперь опять придется разговаривать. И снова видеть потерянный взгляд Хэнка, будто Боря не знает, что Киса лучше предпочтет сто раз на него положиться, чем думать самостоятельно. Голова кружится, и Киса плюхается рядом на попу. А с другой стороны, что плохого в том посте? Какая-то хуесосина на пустом месте оскорбила ни в чем неповинных его и Хэнка, а он уже на очко присел. Это вообще админ виноват, что подобным промышляет. Ваня достает телефон из кармана спортивок и вновь заходит в паблик читать пост. Ничего не изменилось. Все та же фотография, тот же текст, а в комментариях адище. Из приятного были только оскорбления в сторону Константина Анатольевича, обвинения в гомофобии от девочек с аниме аватарками и винишко тян в сторону админов и не особо скромных комментаторов. Битва говна и мочи блять. Среди простыней текста Ваня узнает парочку знакомых и горько усмехается. Сука. Это ведь теперь Хэнкин точно соскочит со своим «не знаю». Испугается гнева общественности, пошлет Кису нахуй или еще чего похуже. Батьку своему доложит, а тот его мамке, которая его за секунду в дурку отправит. А потом так и вовсе сошлет к теткам на хутор, чтоб они там все вместе по мужикам вздыхали. Киса выходит из комментариев и решает почитать все посты, вышедшие ночью. Кажется, что их гейская движуха с Хэнком еще не самое обсуждаемое и зашкварное. Вон пост про срущего Толстого и соотвествующие видеоматериалы под текстом, а тут вот Илюшка Кудинов не может нормально Наташку оттрахать, что та на старшего братишку прыгает. Какая же все это грязь и мрак. И как же это успокаивает. От чужого грязного белья Ваня забывает про свое собственное. Дыхание восстановилось, ноги замерзли и безумно хотелось есть. — Ты чего тут? — а вот и Борис проснулся, — давно проснулся? От неожиданности Киса почти матерится от испуга, но вовремя считывает осуждающий взгляд Хэнка и замолкает. — Да не особо, — он блокирует телефон и решает не вспоминать о паблосе и соответствующем посте некоторое время, — жрать хочу пиздос, — Боря снова на него укоризненно смотрит, — да спят они еще, можно малясь шепотом матюкаться, че ты? В доказательство Киса протягивает телефон с включенным экраном, но время там уже давно было не раннее. — Ладно, — забивает Боря и собирается потихоньку вставать, но тут лезет Ваня, и приходится застыть и мертвой хваткой впиться в одеяло, — Кис? Озорной огонек в чужих глазах проживал почти насквозь. Больше всего сейчас Хэнк боялся внезапно вставшего члена, а не родителей, что могли бы услышать мат. — Че, любовь прошла? На парней больше не дрочишь? Киса напирает еще сильнее, расставляет свои руки по бокам от Бориных, пахом и грудью прижимается к Хэнку и вот-вот доберется до лица и губ. От чужой девственной растерянности затягивался приятный узел внизу живота. Как же Ваня любил этот возбужденный румянец, капельки пота на висках и подрагивающие ресницы. Хэнкин был чудесен в своей ангельской непорочности, которую Кисе хотелось одновременно оккупировать и уничтожить, но при этом защищать и охранять, дабы никто не смел касаться и портить. Поэтому он не подпускал к нему девушек. Они пошлые и развратные, а с Борей надо деликатно. И даже сейчас Хэнкин жмурится от грубой фразы, мотает красными щеками в разные стороны вместо ответа словами. С постом разобраться можно и потом, потом и Хэнка можно будет послать нахуй. Но сейчас Киса умрет, но поцелует его по-взрослому. С языком и слюнями. Боря по-прежнему не открывает глаз, а Киса набирается смелости и не закрывает своих. Ваня протискивает свой язык, пытается поймать чужой и не может сдержать улыбки. Хэнкин, блять, даже не умеет целоваться, но это однозначно самый лучший поцелуй, который когда-то был у Кисы. А целовался он немало: и на вписках, и в школьном туалете, и в обрыганном толчке, и даже на кровати Бори с какой-то левой девчонкой. Это даже на уровень с этим не встанет, потому что тогда у Вани просто вставало кое-что другое, и он ни о чем не думал. То была обыкновенная мужская животная потребность, а тут про любовь и чувства. У них не чищены зубы и не умыты лица, Хэнк вообще встал пару минут назад, а Киса стрессовал из-за очередного поста в прослушке. Все это меркнет и не ощущается, потому что наконец-то свершилось. Сбылось новогоднее желание, тлеющее на дне фужера с шампанским. — Уснешь так, Хэнкалина, открывай глаза, самое страшное уже закончилось. — Да мне и не страшно было, — комментирует Хэнк, когда от него отлипает Ваня, — семечками воняет, пиздец. — Ну уж извините, что зубы ни себе, ни вам не почистил перед этим, — слезать с Хэнкиных бедер не хотелось, но и надо было уже заканчивать, потому что в любой момент могли зайти родители, — ты как ваще? Хрящи жалобно хрустят с каждым движением Кисы, который перекатывается на свою сторону. Боря аккуратно касается пальцами своих губ и полоумно улыбается. Сучонок. Теперь точно понятно, что он целовался первый раз в своей жизни. Зато пиздел налево и направо про ту самую девочку на школьной дискотеке. — Да ахуенно! У меня первый раз такое! Это тешило нескромное эго Кисы. Что-что, а в любовных делах он был отличником. — Я заметил, — Ваня тянется и картинно зевает, — а нам все про какую-то Ленку пиздел. — Я не пиздел, просто там тогда все так произошло, что я ничего не понял.

***

— Кис, подай, пж, тел с зарядки, — а вот это уже не было в планах Кисы. Очевидно, что первым делом Боря пойдет читать не беседу класса, где все высмеивали Кудинова и рассматривали говно Толстого, а в блядскую прослушку. И все. Магия утра мгновенно спадет и превратится в очередной скандал и побоище. Ваня сглатывает густую слюну, отключает телефон от зарядки и протягивает Хэнку. Не кидает мобильник в окно и даже не шутит, не отдавая с первого раза. Киса смотрит, как Боря забирает телефон из рук, заходит в телефон по отпечатку и ждет. Только вот он сам понять не может, чего именно. Когда Хэнк прочитает все сам? Да нет же, он уверенно решил рассказать обо всем самостоятельно. — Все окей? — какой же Хэнкин, блять, внимательный, весь в папашку, — ты бледный какой-то. Ну не цвести же ему и пахнуть, да? Киса сдирает крупный кусочек кожи с губ зубами и шипит от боли. А ведь он сегодня этими губами Бориса Хэнкина целовал. — Борь, — теперь Ваня прикусывает еще и язык, потому что Хэнка так не называл уже года четыре минимум, — короче, там это… в прослушке пост запилили. Чужой интерес мгновенно сменяется злостью. — Про нас с тобой, — Хэнк закатывает глаза и громко цыкает, — ну, когда я еще на балконе тебе засосов наставил, там какая-то тварь фотку сделала. Вся эта ситуация возвращала в класс первый-второй, когда Кисе еще было стыдно приносить двойки за поведение и тройки по прописям. Он тогда также неловко перед мамой объяснялся, кусал губы, смотрел в пол и теребил заусенцы на пальцах. Только вот мама-то максимум по жопе ремнем ударит пару раз и в угол поставит, а Хэнк, скорее всего, въебет между глаз, вышвырнет из квартиры из кинет везде в чс. И Ваня не понимал этих мыслей, не принимал, что может так думать про Борю. Как бы он там ни говнился, но Хэнка реально можно назвать идеальным другом. Вечно понимающий и постоянно приходящий на помощь. Их взаимоотношения это бесконечно слушающий и не осуждающий Хэнкин, который буквально принимал Кису любым. Поэтому он не боялся невзаимности, он боялся, что Боря не захочет с ним больше ничего общего иметь. А Кисе без Хэнка нельзя. Боря сидит на своей кровати, медленно вчитывается в каждый пост, кривится в отвращении и по подсчетам Вани скоро должен добраться до них. Он глуповато мнется, поправляет отросшую челку, аккуратно подходит и под жуткий скрип пружин садится рядом. Хэнк останавливается на посте, бегло читает его и открывает фотографию. Киса в десятый раз тоже сморит на нее. Если бы не сложившиеся обстоятельства, то он бы даже гордился этой фотографией. Ну а что? Очень даже круто. Эту бы фотку на стенку с какой-нибудь песенкой бульвара депо, чтоб она потом разлетелась по всем пабликам. — Я чекнул комменты, там ничего особо ужасного нет. Кисе крайне не хочется, чтобы Хэнк читал комментарии. Дело даже не столько в оскорблениях в его сторону, сколько в сторону его отца. Боря и без того всегда комплексовал и стеснялся, что его отец работает ментом, и его все в городе знают не как отдельную единицу общества, а сына того самого Хэнкина. Но одно дело, когда так шутит лучший друг, а другое, когда это бешеное злое стадо из интернета, которым кинули кость. Но Ваня не отрицает факта, что это он себя так оправдывает, потому что сам часто перегибал палку. — Да вообще забей, бро, там больше на повестке Илюшка, у которого пэнсил не стоит. Экран гаснет, а телефон летит куда-то за спину.

***

В школе все было как обычно. Абсолютно ничего особенного. За весь день только раз Хэнк в свою спину получил жалкие «пидор», но без особой враждебности, больше чисто ради того, чтобы вызвать на эмоции и конфликт. Он стоит у забора, парит Кисин айджаст и редко смеется с шуток одноклассников. Особенно острит сегодня Локон, в сотый раз рассказывая, как он достал видос со срущим Толстым. Над этим никто не смеется, только крутят пальцам у виска, называя Локона ебанутым. И в чем, спрашивается, они не правы? Со школы выходит Анжела, разговоры мгновенно затихают, а глаза поднимаются на Хэнка с Кисой. Начинается. — Парни, я пошел, — прощается Мел и сливается из толпы, — до завтра. — Ага, давай, — Киса первый протягивает руку и крепко сжимает, — удачи вам там. Хэнк толкает слегка его в плечо и сам протягивает руку на прощание. Лишний конфликт на пустом месте перед всеми сейчас был совершенно ни к чему. Егор плавно заворачивает с девушкой за гаражи, а айджаст больно и невкусно плюется жижей на язык. — Кстати, че спросить хотел, парни, — Локон подает голос, но уже не такой веселый и радостный, очевидно, что это сетап перед последующим панчлайном, — про пост в прослушке, вы че, реально сосались? Я еще думал, чего ты, Хэнк, в водолазке в такую жару осенью ходил, мы тут про девчонку сплетничали, а у тебя вон какая девчонка в итоге оказалась. — А ты, сука, Локон, не думай, может, за умного сойдешь, — Киса оттягивает кулаками в карманах куртку и вбирает в легкие побольше воздуха, — про твой офф-вайт тоже много сплетничают, а по еблищу ты вообще за другое получил. У Кисы было оправданное желание попиздиться, да и Хэнк бы не отказался, но нельзя. Это привлечет еще больше внимания и заставит задавать вопросы. — Тиш, тиш, тиш, тиш, — встревает Боря и отталкивает слегка Локона, отодвигая рукой Ваню, — а ты че, — он кивает головой на Локонова, — никогда в споре не проигрывал, или что? Рука невольно сама оказывается на чужой шее и отводит в сторону, подальше от девочек и других ребят. Хэнк ведет его ближе к выходу с площадки, парень слегка сопротивляется, но все равно продолжает идти. Рядом вьется Киса и почти радостно подпрыгивает при каждом шаге. Этому только дай пообзываться и подраться. — Вот, например, спорим, что если ты продолжишь всякую хуйню из прослушки разносить и туда постить, то про твой трах с умалишенной все узнают, — Локон в ужасе расширяет глаза и почти спотыкается об свои ноги, но его ловит за капюшон Киса и тянет вверх, — да-да, Локон, не надо так свои зенки лупить. — И все, никакого мед института, — добавляет Ваня, продолжая держать капюшон в своих руках. — Какой мед институт? Только дурка. Парень жмется, что-то усиленно ищет в карманах и бормочет извинения под нос. Они отпускают его, и тот почти сразу убегает восвояси. Какое-то время так и стоят с руками в карманах, пока фигура не пропадает совсем. — Давай, я погнал, — Киса протягивает руку для фирменного прощания, — спишемся тогда, — он по-девчачьи подмигивает и на моменте похлопываний по спине быстро целует куда-то в ключицу. — Говнюк! — Хэнк снова краснеет до ушей и быстрее семенит ногами в сторону остановки.

***

Хэнк очень редко пользовался общественным транспортом. Так уж всегда получалось, что его возил либо отец на машине, либо Киса на мопеде, либо еще кто-то подбрасывал на чем угодно. Поэтому сейчас, когда его подбрасывало на каждой кочке, что аж вываливались наушники из ушей, он с завистью вспоминает комфорт отцовского салона и мягкость Кисиной спины. В плейлисте играла последняя дискотека Монеточки, и Боря печально представлял, что им тоже когда-то придется отгулять свою последнюю дискотеку в школе, и радостно предвкушал грядущий новогодний бал, на который они снова с пацанами будут тайно проносить алкашку. Пейзаж за окном сменился на степи, совсем скоро надо будет уже выходить. Уже начали появляться крутые высокие особняки, вот только что проехали дом Бабичей, еще через километра три-четыре будет пентхаус Кудиновых. Он помнит дорогу исключительно благодаря детству и отцу, который давал погонять ему по прямой на машине. Но до конечной Хэнк доезжал только один раз в жизни. Огромное здание, больше похожее на гостиницу, было пристанищем Рауля Кудинова, встречало высоким забором, множеством камер видеонаблюдения и злым дяденькой-охранником на посту. Сколько пафоса. Даже на воротах, куда обычно въезжают машины, была огромная буква «К». Надо было закинуться прямо в автобусе, не стесняться. Но вот Боря поскромничал и теперь по-идиотски мнется на первом этаже, болтает с какой-то женщиной, которая заверяет его в том, что Рауль Станиславович уведомлен о встрече и совсем скоро спустится вниз. Проходит минута, две, пять, десять. Это превращается в откровенное издевательство и очередную насмешку. Хэнк психует и сам поднимается вверх по винтовой лестнице. Голова немного кружится от маневров и недавно пережитой драки. Затылок противно ноет, ладони потеют, а ноги с каждой новой ступенькой становятся все тяжелее. И всё вокруг как будто давит-давит, сжимает грудину до хруста и скоро вывернет наизнанку. Таким был и сам Кудинов. Такой же густой и тяжелый, невыносимый и надоедающий. — Я уж думал, ты не придешь, — Боря слышит голос Рауля откуда-то сверху и поднимает голову на звук, — стой там, мы на третьем посидим, у меня там более-менее ремонт закончен. Шея начала затекать. Хэнк себя не мучает, опускает голову, слегка разминает плечи и отходит на этаж, где было три двери. И убогий красный ковер. Здесь было много откровенно убогого, а само место вызывало только отвращение. Ремонт у него, блять, почти закончен. Будто они не могли увидеться на одной из многочисленных квартир Кудинова, и Борю надо было позвать именно в недостроенный бордель. Или что это? Как это можно обозвать? Рауль спрыгивает с последних двух ступенек и идет к одной из комнат. Боря следует за ним. — Как тебе мой дом милосердия? По-моему, очень хорошо получается! — А по-моему, это блядушник, — честно отзывается Хэнк, пока топает за Кудиновым до самой дальней двери на этаже. Даже походка у Рауля была какая-то не такая. Обычные люди шагают, спотыкаются, пытаются удерживать равновесие, а Кудинов, как змея, аккуратно переставляет ноги и ловко движется в нужном направлении. Боря поднимает с блядушно-красного пола глаза и смотрит в спину Кудинову. Он и одевался как-то пошло, под стать своей натуре, где все состоит из крайностей и проходит по верхам. У Рауля были тонкие, почти что женские, ноги, которые он обтягивал черными кожаными штанами, любовь к песням фейса и миллиард постов на аске, где он пишет, что носить трешер в 2017 — зашквар, и умоляет людей выбросить и сжечь вэнсы с конверсами, и купить нормальную обувь. Его либо высмеивали, либо завидовали, либо восхваляли, либо ничего не говорили. Боря предпочитал игнорировать его существование в принципе. Ну почти. — Ты просто не вырос пока, — он открывает дверь, пропускает Борю внутрь и незаметно проскальзывает следом, — будешь пить что-то? У меня на любой вкус. В этой комнате Хэнк еще никогда не был. Или был, но из-за сильно изменившегося с лета интерьера не узнает. Было холодно и неуютно, окна в пол зашторены, света категорически мало. Есть неоновая вывеска, она горит слишком ярко для этой комнаты, подсвечивает пленку на диване и бутылки многочисленного алкоголя на тумбочке. Из рук Рауля он воды не возьмет, когда будет помирать от жажды, а тут такое. Точно нет. — Ты чего побитый такой? Жених навалял? — Рауль подходит совсем близко, и теперь Боре нужно было оторвать глаза от стен и повернуться к собеседнику, — ой, ладно тебе, не злись, я вчера знатно так в паблосе поработал, — он кладет свою руку на плечо Хэнка и уводит его к дивану, — про Илюшку своего выложил, там репостов и комментов в пять раз больше, чем… Рауль загадочно замолкает и зыркает из-под челки. Хэнк уже предчувствует обилие загадок, и полное отсутствие внятности. — Чем на нашем с Кисой? — Боря скидывает руку со своего плеча. Здесь было неприятно находиться. Разговор нужно было уже начинать и скорее заканчивать. — Ну дал я Анжелке слово, — Кудинов подходит к тумбе слева и пальцами проводит по крышкам от бутылок, — ты же не забыл, что у нас в паблосе свобода слова? — он выбирает бутылку водки, — и мы обязаны выкладывать абсолютно все, про себя, про своих друзей и так далее, — бутылка поддается не с первого раза, но даже это выглядит запланировано, — мы не постим только рекламу и откровенный шлак про размеры писюнов и так далее. Он оставляет бутылку на тумбочке, садится на корточки, коленки звонко хрустят. Открывается маленький холодильник, где Хэнк успел заметить пиво, ягуар и одну банку колы. Рауль берет себе яблочный ягуар и громко хлопает дверцей. — В итоге что я вижу? — диван под весом Бори скрипит и несильно проминается, парень брезгливо откидывает пленку и откидывается на спинку— нравится? — Рауль кивает как бы между делом на диван, чтоб Хэнк оценил. Снова Кудинов задает свою модель разговора. Снова скачет с темы на тему. Снова пытается заболтать зубы, чтобы потом что-то влепить в лоб и выбить честную реакцию. Да пошел он нахуй. — Ебал я в рот твои загадки, Кудин, — от неожиданности у Рауля аж водка льется мимо стакана, — просто скажи, чего хочешь, что тебя не устраивает, и я пойду. Это немного выбивает из колеи Рауля, и он резко поворачивается к уже расплывшемуся на диване Боре. — Ты забыл, как со старшими разговаривать надо? — ладно, Боря ошибся, Рауль больше, чем немного выбит из колеи, — базар фильтруй. На чужих руках уже вздулись вены, и какой же кайф доставляло Хэнку выводить из себя Кудинова. В гневе очень на Кису похож своими капризами, которые длятся до первого кулака. — Обязательно, но ты только помни, что это я группу создал, и что это я правила придумывал, — Боря усмехается, когда поднимает голову к потолку и видит сгорбленную тень Рауля, — и админку я тебе выдал, если ты не забыл, — тень двигается на него, Хэнк переводит взгляд на парня напротив, — и у меня про тебя охо-хо-хо инфы, не в твоих интересах мне дуэль устраивать. Боря не отводит глаза и решает впервые в жизни выдержать этот зрительный контакт. Рауль ведь тоже человек, чего его смущаться, а тем более бояться. Он такой же ничтожный и закомплексованным пиздюк, который до сих пор не может вырасти и усиленно пытается продлить себе молодость за счет вмешательства в подростковые интрижки. Флаг в руки, барабан на шею. — Слышь ты, отстающий в развитии, угрожать мне не надо, — Рауль встал между раздвинутых коленок Хэнка, и Боря понял, что он находится в очень невыгодной ситуации, но он не может остановиться и перестать дерзить, испытывать Кудинова и щупать потолок чужого терпения, — я про твоего Кислова не только про нарки слить могу, и ты это знаешь. Упоминание Кисы срабатывает, как красная тряпка на быка. Хэнк подбирается, и в мгновение ничего не остается от былых расслабленности и желания поиздеваться над чужим самообладанием и самомнением. Из-за этого скользкого гандона они и так влетели вчера, потому что Кудинов захотел поиграть в благородство. Ебучий лицемер. — Я про твоего сына тоже могу всем рассказать, не беспокойся, — Хэнк поднимает корпус и сам не осознает как начинает откровенно гнать и бычить, — и про Лёлика, и про связь с Анжелкой, и про твой блядушник, или че, ты думаешь, самый умный? Рауль отходит с гадкой улыбкой к бару и в два глотка осушает ядреную смесь.