подслушано Коктебель

С кухни тянет противным запахом рыбы. Хэнк закатывает глаза, вспоминая, что сегодня четверг, поэтому придется давиться таким ненавистным морепродуктом как камбала. Он встает с насиженного теплого места, хрустит руками и открывает окно. С открытым окном сидеть долго не получится — на улице непривычно холодно для середины ноября. На столе лежат многочисленные тетрадки, но открыта только одна, по алгебре, где на полях красовался нарисованный сегодня на уроке Кисой член. Банально, однако каждый раз смешно. После их ночевки на выходных и попытки выяснить отношения прошло пять дней. За эти пять дней абсолютно ничего не поменялось, они больше не говорили и негласно решили оставить эту тему до лучших времен. Так решил Боря. За последнее время на его душу выпало слишком много переживаний, которые со скрипом и натяжкой укладывались в голове. Приходилось разгребать многочисленные долги по учебе, помогать Оксане планировать вечеринку в честь празднования двадцати лет, ходить чаще прежнего с отцом в гараж и впитывать выкидоны Рауля. Их разговор он помнит очень хорошо и почти дословно. Кудинов ясно дал понять, что жить ему скучно и хочется движухи. Их паблос с завидной скоростью набирал комментарии и подписчиков, количество пересылок на постах могло достигать почти половину от количества участников группы. Вместе с этим будто бы ожил город. Стало больше всяких вписок, люди с разных колледжей и школ собирались почти ежедневно, чтобы собрать инфу и анонимно ей поделиться, не забывая приукрасить истину художественной ложью собственного сочинения. Под окнами можно было услышать пьяный подростковый галдеж с обсуждениями сплетен из подслушано, а вместо приветствия с дежурным вопросом про настроение и дела звучало «ты видел пост про…». Конечно блять Боря видел. Он тот самый человек, который эти посты одобряет и публикует, человек, который первый узнает про чужое грязное бельишко и конфликты. С активизацией Рауля в группе все больше и чаще можно было увидеть сливы интимного характера. От этого было мерзко. Их группа постепенно превращалась из обычной сплетницы в прожженную блядь с трассы. Но пипл хавает, а посты могут публиковаться не только Борей. Забавно, что Кудинов игнорировал сплетни о себе, оставляя это на юношеские плечи Хэнкина, который без зазрения совести их выкладывал. Иван Кислов: харош англ ботать го на крыши закат позырим Сдерживать улыбку от столь заманчивого предложения не удается, поэтому Боря по-дурацки пялится в экран компьютера. Все же совсем не думать про их мутки с Кисой он не может. Даже это предложение отдает иным, чем-то не дружеским. Со скоростью, с которой обычно собираются пожарные на вызов, он меняет домашние шорты с футболкой на спортивки с трешером, проводит парочку раз расческой по непослушным волосам и выходит из комнаты, забывая закрыть окно. В квартире стоит запах рыбы, но ему лень морщиться и корчить лицо. Надо аккуратно прошмыгнуть мимо матери, запрыгнуть в изи бусты и обязательно прихватить барсетку, сшитую где-то в подпольях Китая и гордо носящую белую надпись на красном фоне суприм. — Борь, ты куда? Ужин скоро, — блять, ну ничего и никогда у него не происходит легко и просто, — если в магазин, то прихвати хлеба, а то я до отца дозвониться не могу. С каких пор его отец задерживается на работе? По мере взросления и большему интересу к ремеслу отца Хэнк явно понял, что работа отцу не нравится, она забирает очень много сил и энергии, которой в последние года не прибавлялось. Так с чего бы ему задерживаться? Неужто накрыли очередных торчков в заброшенных туристических домиках у моря? Это походило на правду, да и с наркотиками в их городке все действительно было не очень. Многие пробовали в классе восьмом, а к одиннадцатому окончательно становились на кривую дорожку, не имея возможности и денег избавиться от появившейся зависимости. Боря останавливается при мысли об этом, вспоминая Кису с давней вписки, где он продавал Локону колеса. Хорошее настроение исчезает в миг. — Я на улицу, — получается как-то слишком агрессивно для человека, который перед выходом планировал попросить у матери сто рублей на энергетик с сухариками, — сейчас наберу ему. Похуй на деньги. Киса же теперь барыга и должен дружить с деньгами, поэтому пусть угощает за все те разы, когда Боря его кормил бесплатно. Эта злость такая неприятная и неконтролируемая, что Боря даже не замечает, когда к нему подходит с кухни мама. Он смотрит в телефон, экран которого почти трещит от его попыток найти нужный контакт в телефонной книге. Гудки проходят, слышится автоответчик. — Ладно, иди, я сама схожу, — Хэнк поднимает голову на родительницу, чьи брови нахмурились, а глаза опустились в пол, — отец на работе, видимо. Видимо. Боря прекрасно знает своего отца, поэтому в жизни не поверит, что человек, всегда говоривший, что телефон в первую очередь для звонков и связи, просто не будет брать трубку. Такого никогда не было. Отец действительно раньше мог задерживаться на работе, но он скидывал, давая понять, что занят и перезвонит позже. В сложившейся ситуации он не понимал, как ему лучше поступить. Если он останется с матерью, то не сможет нормально ее успокоить, они поедят в тишине и просто разойдутся. Хэнк уйдет в свою комнату, где к злости на Кису прибавятся еще и переживания на счет мамы и отца. Как же он ненавидел семейные разборки и разногласия родителей. В такие моменты они с Оксаной превращались в декорации или чаще реквизит, с которым можно повзаимодействовать, чтобы переманить ребенка на свою сторону путем пустых обещаний и размышлениями о лучшей жизни. Это работало первые десять лет их с сестрой жизни, но не сейчас, когда они прохавали эту систему и больше озабоченны собой. Родители — взрослые люди и должны решать проблемы соответствующе. Не срываться на детях, не уводить их в гараж для особо «мужских» разговоров, не сидеть ночами на кухне с целью выплакаться и провести лекцию о том, что никому нельзя доверять, а любовь это сложно. Будто бы ни Боря, ни Оксана не знали этого. Им хватало того, что ни один из родителей не отнесется к их душевным проблемам серьезно и не выслушает, чтобы после дать совет. Нет, ну правда. Каким образом Хэнк расскажет своему отцу, что у него встает член на друга, а это друг еще и не обычный, а самый настоящий Ваня Кислов? Тот самый, который плохо учится, растет без отца и носит недостаточно короткую стрижку для мальчика. От этих мыслей у него нет страха или ужаса, только смех, что вообще посмел об этом подумать. Делиться самым сокровенным, самым секретным и тревожным с человеком, которому Боря даже информацию о полученной двойке рассказать не может и не хочет. Лучше Хэнк просто наденет наушники и подышит по пути к Кисе. Его обдует, мысли о наркотиках выветрятся, а дела с Раулем затаятся в недрах сознания до ночи, пока он будет болтать обо всем и одновременно ни о чем с Ваней. Он громко застегивает относительно бесполезную от холодов безрукавку и спешит покинуть квартиру.

***

— Здарова, — Киса тяжело поднимается с куска картонки и протягивает руку, — я уж думал, что ты меня динамишь. Ванина рука безумно горячая, мокрая от пота, и Хэнк не спешит себе льстить и планировать ответы для разговора об их нездоровой симпатии. Собирались отдельно от других пацанов они часто, эта встреча после произошедшего могла бы походить на свидание, но он предпочитает быть реалистом, а не фантазером. Если бы Киса действительно хотел обсудить насущную тему, то выбрал бы либо самый неподходящий момент, либо самое недоступное для других место, в которое никто бы не посмел сунуться, либо дошел до истерики и в процессе выпалил все что думает. Пока три выстрела и ноль попаданий. — Не дождешься, — приходится отсчитывать в голове секунды, в течение которых Хэнк пожимает руку в ответ, потому сейчас даже малейшая погрешность может расцениться как-то неправильно, — а ты че, уже всю домашку сделал, умник? Ваня картинно закатывает глаза и двигается, освобождая место на картонке. — Вот именно, что я слишком умный, чтобы делать неблагодарную работу. — А как же закладки? Тело рядом чрезмерно напрягается. Боря не винит себя за заданный вопрос и с вызовом поворачивает голову в сторону собеседника. Он не хочет злить Кису, а тем более с ним ругаться. Однако возмущение, поселившееся внутри с порога дома, не отпустило даже после пятиминутной прогулки до места встречи. — Ты сейчас допиздишься, — кажется, пронесло, Ваня не полез на него с кулаками и не покрыл с ног до головы говном, — тебя ебёт? Так попрыгай — отойдет. Его это безусловно задело. Он отвернулся от Бори в сторону домов напротив и молчанием, которое на удивление не становилось неловким с каждой минутой, ставил точку в разговоре. Как-то слишком спокойно. — Ну ты типа мой друг, и я переживаю за тебя, — слово «друг» неожиданно странно ощущается на языке, будто он обманывает не только человека напротив, но и себя. Киса резко разворачивается и непроницаемо долго смотрит. Хэнку страшно и неудобно отводить глаза вот прям сейчас, однако этот зрительный контакт не вызывает приятных эмоций. Он словно видит, как что-то в голове Вани строится и разрушается в один момент, будто тот пытается перебороть себя и сказать то, о чем бы не стал трепаться просто так. Это легко спугнуть, нужно переждать и дождаться ответа. — Какой ахуенный у меня друг, оказывается, — Боря ожидал немного не этого после долгой паузы, — друг, с которым можно и пососаться, и шкур со двора обосрать, и траву вместе курнуть, — тон у Кисы близок к враждебному, но кулаки расслаблены, значит, удалось ковырнуть особо больную рану, — ментеныш, блять. Холод от крыши пробирает до костей. Последняя фраза режет уши, и Боря кривится. Он много слышал, что влюбленные люди часто превращаются в дураков, неспособных отличить говно от золота. Его ночное излитие души сейчас ощущается самой великой ошибкой жизни. Хэнк почти признался человеку, который при любом удобном случае задевает самые ужасные триггеры. И ведь это тоже происходит по его собственной глупости. Он ведь сам открылся Кисе, рассказал о своих проблемах, переживаниях и триггерах. Вскрыл о себе все карты, чтобы потом этим так убого намеренно пользовались. — Да пошел ты, обдолбыш. Хэнк резво поднимается и идет к выходу с крыши. Он не оборачивается и не вслушивается в слова Кисы. Абсолютно плевать. Пусть хоть с крыши прыгнет под номера ЛСП, ему будет кристаллически поебать. Кисе же тоже всегда на все похуй. Он же тут герой с дырой. Лучше уж никогда не влюбляться и не любить, чем смиряться с тем, что твой избранник — уебище, не имеющее эмпатии и считающий, что проблемы могут быть только у него. Инфантильное дерьмо. Он с громким грохотом открывает дверь в подъезд и почти бегом спускается вниз. В голове набатом звучит, что он просто нереально и конкретно так проебался. Почему он не мог влюбиться в какую-нибудь девочку, у которой бы было все хорошо с головой? Зачем его сердцу нужен именно такой человек, который не уважает его и в любой момент поменяет ласку на кулак? Ноги пропускают слишком много ступенек, еще немного, и он точно упадет мордой в пол и захлебнется в слезах и крови, потому что не найдет сил собраться и встать. А есть ли смысл? Он встанет, пойдет домой, там поссорившиеся родители, отец с желанием поиграть в воспитателя, мать с печальными охами-ахами, и Оксана, которая заперлась в комнате. Боря снова останется предоставлен сам себе без возможности хоть немного сбросить груз негодования на кого-то другого. Он бы и не позволил себе этого сделать. Его это раздражало в других, так почему он должен позволять подобное себе? Жизнь на кучерявом долбоебе не кончается, а свет не сходится клином. Первая любовь всегда такая, Боря уверен. Нет смысла распыляться и пытаться что-то исправить. Просто сжать зубы, сцепить кулаки, переждать и совсем чуть-чуть потерпеть. Стерпится-слюбится? У Бориса Хэнкина будет стерпится-перелюбится.

***

Сидеть на крыше в одиночестве и собачьем холоде было отвратно. Киса провожал закат, окутывая себя своими же объятиями. Он сжимал себя все крепче и крепче, пытаясь уловить хоть толику ускользающего с каждым порывом ветра тепла и наконец-то избавиться от чувства брошенности. Как же его это заебало. Он вылетел из квартиры за секунду, когда краем уха услышал, как его мать воркует с каким-то мужиком по телефону. Это было так гадко и омерзительно, что он даже не удосужился накинуть злоебучий анорак и прихватить ключи с деньгами. В грудине разливалось уже привычное чувство разочарования и ревности. Ну почему его матери обязательно нужен чей-то хер рядом, когда есть сын? Почему она не хочет с ним впервые за последние лет пять просто посидеть и посмотреть глупый фильм или сериал? Почему она всегда выбирает не его? Детская обида имела на него слишком сильное влияние, чтобы пересмотреть свои взгляды или попытаться понять поведение матери. Она никогда не пробовала поставить себя на его место. Никогда. Зато Киса лет с пятнадцати вошел во вкус и по ее же схеме начал утолять жажду внимания и любви деструктивным поведением и многочисленными половыми связями. А почему нет? Учителя с ним сидели после уроков и выпытывали о проблемах, чего его мать не делала ни разу в жизни, девочки выстанывали имя и просили больше, демонстрируя тем самым любовь, которую Ваня не видел очень давно. И вот он решил впервые отказаться от этого, пойти на поводу у чувств, подумать и поверить в то, что его могут любить по-нормальному, как обычно любят другие люди, как тут же получает по рукам. Киса помнит свои слезы в ту ночь, но также помнит и крепкие объятия Хэнка. Это было так бескорыстно нежно и трепетно, что он и думать забыл про проблемную мать и полное отсутствие хоть чего-то настоящего в жизни. Боря же был искренен тогда, сам давал шанс, и Ваня грыз до болячек ногти каждую ночь, ожидая, когда они поговорят и все прояснится. Прояснилось блять. Просто охуительно как! Его снова втоптали в грязь и указали место. Боря не спросил Кису про хорошо написанную контрольную по геометрии. Боря, блять, спросил про наркотики и подчеркнул, что переживает о нем как о «друге». Он написал Хэнку, чтобы попробовать дать себе шанс положиться на другого человека, понадеяться на чужое плечо и получить поддержки, но вместо этого получил разбор полетов и страх получить не только по хрупкой душевной организации, но еще и лицу. И испытал от этого Ваня не разочарование или пустоту как с матерью, а самый натуральный удар под дых. Хэнкин ведь просто обесценил их разговор на ночевке и полез куда не надо. Кашель выходит слишком громким для гуляющих неподалеку на крыше птиц. Они разлетаются в разные стороны, но после все равно собираются вместе. Киса поднимает голову и в глубине души надеется, что с Хэнком у них будет также.

***

Собираться на день рождение Оксаны после ссоры с Хэнком было немного странно. Обычно ночью и в течение дня до вечера они придумывали какой-то прикол, но сейчас в их диалоге было пусто, а Боря в школе не проронил ни слова. Это было так инородно и противоестественно, что никто не оставался равнодушным и прямо задавал вопросы. Киса помнит гуляющие желваки Хэнка, когда Локон пошутил, что голубки расстались и решили, что ебля в жопу это развлечение не для их скромного и отстающего в развитии городка. Свою реакцию на данный вброс Киса не помнит, но точно знает, что после этого тема беседы перетекла в противоположное русло. В планах было максимально нажраться и поговорить с Хэнком. Ваня, может быть, и дурак с вечно текущим изо рта поносом, но не мудак. Если он реально своими вчерашними словами развеял и без того призрачный шанс на что-то, то не простит себе, что так и не смог попытаться это исправить. В нем говорил эгоизм и страх потерять единственного близкого человека в жизни. Киса знал Борю и осознавал, что если он смог обидеть его словами, то словами же сможет повернуть ситуацию в обратную сторону и попросить прощения. Он стоял перед зеркалом, смотрел на свое отражение и диву давался, сколько же в нем говна.

***

Квартира Хэнкиных дважды в год ломилась от такого количества гостей. Сначала день рождения сына летом, потом день рождения дочери осенью. Благо, что дачный сезон они закрывали только на три месяца зимы и один месяц весны. Дети не особо понимали, чем могут заниматься родители в холодном маленьком домике наедине с перепаханными грядками и вечно выключающимся в самые нужные моменты светом. Да и связь там ловила с перебоями. Просто жуть. Дача летом была местом для персональных пыток лопатой и нескончаемыми картофельными грядками, а в остальное время отличным пристанищем, чтобы выпроводить родителей из дома, поэтому жаловаться они не смели. В их распоряжении была целая трехкомнатная квартира на целые сутки. Хэнк носился из стороны в сторону под указаниями сестры, двигая тяжелую мебель и помогая расставлять пластиковую посуду специально для таких случаев, потому что родители обычной пользоваться не разрешали. Отец говорил, что один хуй все по пьяной лавке разобьют, а мать тихо причитала, что у них нет такого количества одинаковых тарелок и фужеров, чтоб было не стыдно перед людьми. Зная, какие люди придут, Боря с Оксаной лишь прыскали со смеху и радостно соглашались на пластмассу. Мыть не надо и слава богу. Комнату родителей предусмотрительно закрывают от чужих глаз и рук. — Ты все носки с трусами разбросанные убрал? — спрашивает Оксана и поправляет в зеркале прическу и облегающее платье. Это был один из немногих случаев, когда он видит сестру не в джинсах с подворотами и безразмерных толстовках. Оксана красивая, и Хэнк всегда за нее по-братски беспокоился. У нее до сих пор не было каких-то серьезных отношений, только какие-то непродолжительные мутки с непонятными пацанами в узких джинсах и пидорскими прическами. Он прикусывает губу от осознания, что в этом они с ней очень похожи. Как там говорится? Гены пальцем не раздавишь? Губу неприятно саднит. Кислов точно приглашен и с вероятностью в тысячу процентов заявится. Нажрется в щи, будет выпрашивать Борин снюс, а потом блевать и ныть, что это невозможно употреблять. Ну конечно. Наркота же лучше. Вчерашний разговор вышел из головы почти сразу, стоило правой ноге переступить порог дома. Эта ночь была одной из самых сладких и забвенных. Он со спокойной душой выложил около пятнадцати постов разного качества в паблос, помылся и лег спать. Без мыслей и рассуждений. Просто закрыл глаза и уснул. В школе было сложнее, потому что справа маячил кучерявый сосед по парте, левша с рождения, но принципиально сидящий на втором варианте, потому что он якобы проще. Каждый раз, когда Киса случайно или нет задевал его локтем, то Боря боялся, что не выдержит и схватит его за шкирку, чтобы потом перетереть в туалете. Пусть он и смог уснуть в сегодняшнюю ночь без великих дум, но от этого его сон не сделался менее беспокойным. Ему снился Киса, и Хэнк не мог понять — это проделки уставшего от чужих выходок мозга или мечущегося в непонятных чувствах сердца. Он видел Ваню как сейчас видит Оксану перед собой. Киса кричит на него и не скрывает слез. Боря не может вспомнить ни слова, как бы ни пытался. Масла в огонь поднимала мамина фраза про то, что сны с четверга на пятницу вещие. — Че завис? — он даже не заметил, что остановился около своей комнаты, — давай, я встречаю гостей, забираю подарки, а ты сопровождаешь их в зал, — она говорит это шепотом и открывает дверь. Боря ненавидит не пунктуальных людей, но и тех, кто приходит раньше на тридцать минут тоже недолюбливает. Какой смысл? Выпить на три миллилитра больше? Так все равно у них на всех только две бутылки крымского шампанского, которое они с Оксаной уже успели пригубить и не подавиться. Никто не ходит на вписки, пусть даже это официально и день рождение, попить шампанское. Все приходят за водкой хаски и пивом эсса. В этот раз без души монаха, но просто так звезды сошлись, что в их доме никогда не водилось покупного вина, но было три огромных банки домашнего. Но это так. Для истинных ценителей и подружек Оксаны с секции по синхронному плаванию. Для себя с Кисой он припас еще в начале недели, когда родители устраивали закуп, две банки флеша. Тогда он был свято уверен, что они смогут лаконично слиться от общего застолья и закрыться в Бориной комнате. На данный момент это все было под вопросом, но внутри него что-то трепетало слабой птицей и надеялось по типу детей в магазине у кассы, что что-то произойдет. Что-то обязательно хорошее. Что они вывезут и нормально поговорят. Ведь Хэнк не умел долго обижаться. К счастью или сожалению, он никогда не был злопамятен по отношению к близким людям. Вот так и с Кисой. Они стали слишком близки, чтобы за пару минут разговора навсегда все безвозвратно похерить. Боря знал, что у Кисы никого больше в жизни-то и нет. Это приносило странное удовольствие. Гости приходили один за другим, и Хэнк изнемогал от желания встретить Кису. В крови ебашит адреналин и поднимается давление. Он репетирует приветствие, накидывает дальнейший диалог и плавно переходит в свою комнату, где они сидят, будто и не было вчерашнего разговора. В дверь звонят, и Оксана, любезно дающая полотенца для рук своим подругам, несется к двери. Будто там ее суженный ряженный стоит. Будет забавно, если там откажется Киса. Суженный ряженный-то действительно пришел, но только по Борину душу. — Привет, зай, — этот голос Хэнк не спутает ни с кем, — с днем рождения! Эта интонация, эта мимика, эти жесты, этот уебанский пакет из ближайшего ларька за пятьдесят рублей. Только он начал постепенно приходить в себя и представлять их примирение с Кисой, как мечты бьются об ржавые иглы действительности. — Борьчек, ты чего? Не рад меня видеть? — А ты разве приглашен? — Хэнк не собирается играть в вежливость и изображать радость даже ради настроения сестры. В дверях стоял Рауль и отвратительно улыбался. Кудинов не смотрел на именинницу, он прожигал глазами натянутый до безобразия стан Бори и пытался довести ситуацию до уровня сюра. — Борь, хватит что ли вредничать, — девушка забирает кожаную куртку и вешает на стенку с крючками, — не маленький уже. Эти глаза. Влюбленные и слепые. Именно так смотрела Оксана на это подобие человека и пыталась выслужиться. Она дрожащими руками принимает пакет с подарком, и Хэнк не удивится, если окажется, что Кудинов туда просто насрал. Это будет в его стиле. Извращенном и аморальном. Присутствие Рауля на этом празднике жизни означало только одно. Старший пришел поиздеваться и наворотить кучу гадостей, которые придется разгребать Хэнку. Сука блять. Он же просто хотел отдохнуть, вкусно поесть пиццы, запить все это дело пивом и разделить радость дня с любимой сестрой. Но это скользкое уебище решило иначе. Решило извести Хэнка и не позволить ему радоваться дольше пяти минут. Главное не поддаваться, и в случае чего сделать выпад первым. Боря больше не будет терпеть и подставлять под удары лицо. Хватит. Натерпелся. Хуй с ним самим, но сестру он в обиду не даст. — Поговорить надо, — он застает Рауля в ванной, где старший моет руки. — О как, — он не выключает воду, а лишь сильнее мылит руки, — ну так говори, раз пришел. — Че тебе надо? — Боря проходит в комнату и прикрывает за собой дверь. — Хах, ты решил без свидетелей? — Кудинов кивает на дверь и наконец-то споласкивает руки, — ничего мне не надо, я просто пришел на день рождения, на которое получил приглашение, — улыбка возвращается, и в этот раз от нее исходит больше враждебности и угрозы, чем тогда в коридоре, — расслабься, поешь всякой вредной еды, скури косячок своего парня и отстань от сестры, — Хэнк выключает воду, но Рауль ее включает снова, — сколько ей? Двадцать с чем-то? — Сука, по глазам вижу, что ты что-то задумал. — Ага, сделать побольше фоток, как ты пердолишь своего Кису в очко. Хэнк срывается и подлетает к Раулю. Их разница в росте кажется еще больше из-за того, что Кудинов прислоняется к тумбе с раковиной. — А ты ревнуешь, что ли? — он сжимает футболку Рауля почти до треска и сдерживается, чтобы прямо сейчас не ударить по смазливому лицу. — Смотри не лопни от натуги, — Кудинов сбрасывает руки и слегка отталкивает Хэнка в сторону, — больно мне нужны малолетки в пубертате. От разговора остается неприятный осадок. Узнать ничего не получилось, зато вышло вывести себя на эмоции и раньше нужного присосаться к рюмке водки. Вывозить Рауля тяжело. Пусть даже сейчас Боря на своей территории, но не чувствует от этого какого-то превосходства.

***

За столом уже собралась большая часть народа. Все потихоньку начинают есть пиццу и потягивать напитки из пластмассовых стаканчиков. Киса пришел минут пятнадцать назад, и это единственный гость, который не сопровождался Борей до ванны и зала. Все прекрасно понимали, что Кислов здесь бывает почти наравне с жильцами, а потому в помощи не нуждается. Они сидят с Хэнком по разным углам комнаты и даже не перебрасываются взглядами. Это тяжело, когда по факту нужно ловить взгляды с обеих сторон — со стороны провинившегося суженного и злейшего врага. Водка помогает снять напряжение, но больше отдает болью в голову. По сценарию надо бы уже ретироваться в Борину комнату и пить энергетики, но вместо этого все сидели и обсуждали посты из прослушки. На телефон приходят два сообщения почти одновременно. Рауль Кудинов: Видишь, как все бурно обсуждают наши с тобой совместные труды? Боря переходит в диалог с нежеланным гостем быстрее, чем успевает узнать, от кого было второе сообщение. Рауль Кудинов: Гордость присутствует? =) Нихуя у Хэнка не присутствует. Только стыд. А как потом споет один из мэтров современности: гордыня ведь и есть обратная сторона стыда. Когда Боря создавал паблос, то он мечтал, что ему будет доступно больше остальных, что он всегда будет выше остальных и сможет сразу раскусить всех и каждого. На деле ситуация повернулась в противоположную сторону. Нужно всегда знать свое место в этой иерархии и не пытаться прыгнуть выше головы, когда ты серая посредственность и должен следовать, а не возглавлять. Он выходит из диалога, оставляя попытки уколоть без ответа. Иван Кислов: погна к тебе в комнату надо перетереть Боря боится, что Киса сложит два плюс два и поймет, что первым он ответил не ему, а проклятому Раульчику. Он тоже не отвечает и просто вылезает из толпы и выходит из зала, чтобы последовать в свою комнату. В комнате со вчерашнего вечера открыто окно, которое он и не планирует закрывать. Здесь приятная прохлада и относительная безопасность. Забрать бы сюда Кису с Оксаной, чтоб не беспокоиться. Но и Киса что-то медлит и подозрительно долго не заходит в комнату. Возможно, виной неправильному восприятию времени является подскочившая до небес тревожность. — Привет, — тихо говорит Киса, его почти не слышно из-за орущей в зале музыки, — можно? Боже, что за глупости. Когда Ване нельзя было? Боря кивает и отходит к открытому окну. Ему необходим свежий воздух, где не будет противного парфюма Рауля и запаха еды. Все такое душное и тесное, что будь воля Хэнка, то он бы сиганул в окно. Но нельзя. Теперь, когда воспроизводимый в голове весь день сценарий приходит в действие нельзя бежать и пытаться спрятаться. Он ведь не один такой, Кисе тоже наверняка не просто дастся грядущий разговор. — Короче, — он выдыхает и садится на скрипучую кровать, — я был ебланом и плохо вчера подбирал слова, — да будто бы и сейчас это не особо хорошо получается, — я сагрился, потому что мне не понравилось, что ты назвал меня другом. — Ты серьезно? — Хэнк не может сдержать удивленного лица, — из-за этого ты решил, что оскорбить меня в ответ будет лучшей идеей, и я сразу извинюсь и исправлюсь? Пальцы Кисы хрустят. В полумраке Боре тяжело разглядеть и опознать эмоции, но звук, который обычно издает Ваня, когда очень переживает и волнуется, он услышал. — Блять да, я серьезно, — снова хруст, и Хэнк боится, что Киса быстрее просто переломает себе все пальцы, чем договорит мысль, — ты называешь меня другом после того, как мы вроде как приняли взаимную симпатию друг друга. — Вот именно, что мы ее приняли, но никак потом не обговорили, — доёб, изначально звучавший глупо, начинает приобретать смысл, — я, блять, — весь запал сходит на нет, и Боря отходит от окна к кровати, вставая перед Ваней, — блять, тяжело. Киса одобрительно угукает и утыкается лбом в солнечное сплетение. От этой позы становится как-то не по себе. В хорошем смысле. Что-то внутри странно то поднимается, то опускается, то вообще уходит куда-то в сторону. Этот диалог должен был быть более сухим и однозначным. Либо да, либо нет. Но опять все идет по пизде. Боря бьется о разрушенные стены из говна и палок, которые успел насобирать пока шел с крыши. Вчера вечером в нем был такой запал и потенциал, а в итоге он чувствует подступающие слезы и не может подобрать слов. Ванины руки на талии ощущаются настолько приятно, что Хэнк смелеет и притягивает чужую голову к себе еще ближе. — А с нарками это все как-то само, — Киса поворачивает голову так, чтобы было удобнее говорить, прислоняясь ухом к животу, и Боря молится всем известным богам, чтоб ничего у него внутри не бурлило и не крякало, — бабла нет нихуя, мать дома только по утрам иногда вижу, я не оправдываюсь, нет, я осознанно в это дерьмо залез, — он выдыхает так, как обычно выдыхают люди с постепенно начинающейся истерикой, — потом ты еще в это тычешь, будто я сам не понимаю и не вижу, что как уебан живу. К своему стыду Боря признает, что не думал об этом под таким углом. Для него это в первую очередь была злоба, что Киса прогнулся под систему и поплыл по течению не особо радужной и долгой судьбы человека из глубинки, стал серой массой без воли и принципов. Потом уже он не мог смириться и до конца принять, что этот самый торчок из подъезда это не левый чел из интернета или плохой знакомый с района, а, блять, его самый близкий человек. Боря будто бы намеренно упускал огромный пласт факторов, состоящий из благосостояния Ваниной семьи и его отношений с матерью, и поэтому не мог понять — почему Киса стал таким, а он сам нет. — Прости меня, — Киса всхлипывает и зарывается в толстовку Хэнка лицом, — мне очень стыдно, что я такой.