подслушано Коктебель

Хэнк никогда раньше не замечал, что Киса спит с открытым ртом. Они лежат на узкой кровати, Ваня прижат к стенке, но повернут лицом к Боре. Он нагло рассматривает его, впитывает умиротворенные черты и невольно улыбается. Это уже которое по счету утро, когда они спят вместе и просыпаются с интервалом в пару минут. Далее по сценарию должно следовать какое-то эмоциональное потрясение, ругань и переживания, и Хэнк от воспоминаний и досады прикусывает губу. Ночью, после разговора с Оксаной он чувствовал неистовый прилив сил и уверенности. Желание хоть как-то задеть Кудинова затуманило мозг, и Боря сейчас очень сомневается, что решение поддаться этому было верным. Расплата и месть Рауля наверняка будут куда более жестокими и неприятными. Всегда было так. Хэнк натягивается струной и пытается перевернуться на другой бок. Блять. Как минимум Рауль может вскрыть и выложить кучу гадостей про него, как максимум слить порнушку с Оксанкой. Если на первый вариант было откровенно наплевать, то про второй Боря бы предпочел ничего не говорить. — Ты когда очень сильно думаешь, то у тебя ебло становится красным, — Киса потягивается, кровать скрипит пружинами, и это слегка развеивает накатывающую тревогу, — рачьё ебанное. Киса щипает его, а после лезет под подмышку. — Оффнись, нуб, — Хэнк в долгу не остается, быстро переворачивается и лезет руками под футболку. Чужое тело горячее, почти обжигает пальцы с ладошками, и Хэнк кайфует от этого перепада температур. Киса его мнение не разделяет, громко пищит и матерится. Боря поднимается руками с ребер на грудную клетку и размашистыми движениями касается привставших сосков. Приятно. Он может трогать Ваню везде и ему за это ничего не будет. — Э, бля! Сталкер, аномальная зона, давай аккуратнее, — голос после сна хриплый, а запах изо рта отдает вчерашним вином, — а то у меня между ног артефакт встанет. Руки тормозят, Хэнк осекается. Они еще ни разу не доходили до подобного. Да, безусловно за годы их дружбы они заставали утренние и не только стояки друг друга, но раньше это не имело такого оттенка интимности с предполагаемым возможным продолжением. Чисто теоретически, Боря же может подрочить своему партнеру? Прям вот взять и опустить резинку домашних шорт, приспустить Кисины трусы с пятью ошибками в названии бренда и коснуться члена. О таком даже стыдно думать. Но как бы хорошо член Вани лег ему в ладонь, как бы мастерски Боря мог обхватить крайнюю плоть, с оттяжкой, чтобы после быстро вернуть обратно. Как бы Хэнк хотел доставить удовольствие и сделать приятно своему… партнеру. Это слово второй раз колет куда-то в грудь, чуть повыше солнечного сплетения. — Ты че замер? — А ты был бы не против, если бы я…? Киса сдувает налипшую ото сна и возбуждения челку с лица и пытается приподнять голову так, чтобы заглянуть Хэнку в глаза. Вид при этом у него такой, будто Боря сказал самую настоящую глупость. — Если бы ты что? Подрочил мне? — он сально улыбается и тянется руками ниже, приспуская свои шорты. Действительно. Для Кисы подобные вещи могут быть абсолютно обыденными и нормальными. Подумаешь, вчера тебе дрочила левая девочка со двора, а сегодня это делает некогда лучший друг. Возможно, Хэнку тоже стоит относиться к этому проще, ибо иначе есть шанс навсегда остаться на непонятном уровне отношений. Но если подумать об этом с другой стороны, то Киса тоже не особо торопился с ним разговаривать о чувствах. Для Вани подобное явно тоже не просто так и легко дается. Нужно проявить терпение. И сдержанность. Теперь уже шорты пытаются приспустить у него. От неожиданности Боря прокусывает губу. Собственные руки кажутся теперь чужими, будто бы он не может управлять ими. Перед глазами внезапно резко меняется масштаб, то отдаляется, то приближается, то уменьшается, то становится огромных размеров. Ладони потеют, сглотнуть слюни получается только с третьей попытки. Что это такое? У него уже был опыт в дрочке с другим мужчиной, но никогда не было ничего похожего. Все немногочисленные навыки и знания выветриваются из головы, когда Киса запускает руку ему в трусы. Это непривычно. Это ахуеть как непривычно. Теперь и ему удается почувствовать разницу температур и громко жалобно выдохнуть от горячей руки Кисы. Он уже готов капитулировать — откинуться на подушки, прикусывать свой кулак и толкаться в чужой. В обычное время Боря бы ни за что не позволил подобное. Отлеживаться просто так он не привык. Боря пытается извернуться так, чтобы Кисина рука не мешала, а его член был в визуальной доступности. — Братан, те норм? К своему стыду Хэнк даже не замечает, что Ваня уже пару раз на пробу провел по стволу и даже собрал с головки смазку. Вопрос снова, в который раз за эти несчастные пятнадцать минут, выводит его из колеи. Все это время, пока Киса примерялся и настраивался на работу, Боря просто пялился на красивый обрезанный член и не мог собраться в человека. При виде аккуратной интимной стрижки и красивой розовой головки становится не по себе, потому что у самого между ног впервые с лета было не выбрито все под ноль, а крайняя плоть ужасала своей убогостью и ненужностью. — Или сухо? Сплюнуть лучше? Ответить Хэнку не дают. Слышится однозначный звук харчка на ладонь и посторонняя возня где-то на кухне. Блять. В его жизни хоть что-то когда-то будет идти гладко и без конфузов? Почему именно в этот день они решили неожиданно подрочить друг другу, когда у него кончилась смазка? Почему Оксана проснулась именно сейчас, когда Киса взял его член в руку и неловко начал надрачивать? Почему они вообще занимаются этим именно в его квартире? — Норм, — скрипит Боря и все же откидывается на подушки. При всем желании Хэнк бы не смог отвести взгляда от промежности Кисы и при всем бы желании не смог двигать собственной рукой. Действия Вани рваные, резковатые, себе бы он так никогда не стал дрочить, но с благоговением принимает чужую ласку и попытку в сближение. Их отношения неожиданно быстро набирают обороты. Контраст позавчерашнего разговора на кухне у Кисы и сегодняшняя рука в трусах вгоняют в краску и заставляют чувствовать себя противоестественно окрыленным. Сестра через пару комнат от их подросткового разврата явно готовит незамысловатый, но вкусный завтрак, который они съедят в один присест, потому что после дрочки хочется не только выжечь себе глаза от стыда и отвращения от спермы на ладони, но и безумно есть. Слюна один из самых ужасных способов заменить смазку, и в обычное время Боря бы поворотил нос, потому что ему не нравится запах, скольжение и ребристость кожи любовника, однако сейчас иная ситуация. Неопытность Вани, смешанная с явным страхом сделать что-то не так, потому что до этого в своей жизни от трогал только себя, и вывоз исключительно на эмоциях и на безумном чувстве отдаваться и отдавать делали свое дело. Хэнк не думал про запахи и комфорт — в голове только набатом звучало, что Ваня сейчас с ним и прямо сейчас делает это для него одного. Движения замедляются, почти останавливаются. Боря нескромно мычит сквозь зубы и чисто рефлекторно подкидывает бедрами вперед. Слюна уже почти полностью высохла, видимо, Киса это понял и решил замедлить движения, чтобы не натирало. Очень предусмотрительно. Могло бы быть. Но Хэнк сейчас так сильно возбужден и хочет кончить именно в кулак Вани, что готов согласиться на наждачку, на супер быстрый и не свойственный ему темп. Только бы Киса не останавливался. — Скулишь, — комментирует Киса и медленно опускает руку к вниз, — как пёс. По телу проходится разряд тока, будто бы Ваня юзанул на нем чидори, но целился не в сердце, а в хуй. Это невыносимо. Боря сводит ноги сильнее, увеличивая давление на яйца, и напрягается нижней частью живота. Если он реально прямо сейчас кончит, то это будет самый быстрый раз в его жизни. Никогда еще Хэнку не удавалось так быстро настраиваться на нужный лад. Поиск видео или фото иногда мог занимать минуты две, а нужное настроение могло приходить где-то двадцать. Дальше дело техники. Казалось бы, все просто, никто не знает твое тело лучше тебя, но только Киса смог довести его до пика за какие-то пять минут или даже меньше. Он снова позорно мычит, почти срывается на самый настоящий скулеж, но вовремя утыкается в подушку. Тело подрагивает, ступни становятся нереально холодными, поэтому Боре хочется поскорее укрыться и отлипнуть от подушки. Перед глазами нечеткая картинка, в ушах будто бы напихана вата. Он неловко поднимается на локтях, смотрит сквозь пелену на Ваню, как тот пялится на сперму на своей руке и не испытывает при этом омерзения, только гордость в совокупности с фактом, что он не знает обо что это можно сейчас вытереть. — Ты как? Выглядишь затраханным, — будто бы Ваня после того как кончит выглядит лучше, но Хэнк не собирается представлять это на словах, он лучше сосредоточится на практике, — и очень довольным, — последнее Киса произносит с таким удовлетворением и восторгом, что Боря подхватывает это настроение и уже не скрывает улыбки, — прикинь, первый раз мужику дрочил, а уже вон какие успехи! Это мог бы быть сомнительный повод для гордости в любой другой ситуации и в иных обстоятельствах. Благо, что на Бориной кровати нет ни норм морали, ни федеральных или государственных законов, и он может со спокойной душой любить и быть любимым. Боря часто и глубоко дышит в попытке избавиться от дрожащих рук и наконец-то придти в себя. — Теперь моя очередь демонстрировать, — в подтверждение своих слов Хэнк поправляет взмокшие волосы, обтирает влагу об покрывало и тянется к Ваниному стояку, — молодец, ковбой, так держать, — все же он был расстроен, что в прошлый раз Горбатую гору они так и не досмотрели. Внезапно Киса останавливает руку Хэнка и крепко держит, сжимает почти до боли. Боря смотрит на парня, не может найти его опущенных глаз из-под челки, но видит опущенные уголки губ. — Так ты не хочешь? — это звучит почти жалко, голос Хэнка горько выделяет отрицательную частицу. Киса громко шмыгает заложенным носом. — Нет, я очень хочу, дело не в этом, — руку он при этом не отпускает, — просто… Он вновь оглушающе шмыгает носом, и Хэнк понимает, что у Кисы никогда не было проблем с носом или вечного насморка с гайморитом. Из всей их компашки только у Кислова был невероятный дар с небес — человек живет у моря и воспринимает соленый морской воздух лучше любой профилактики и капель. Боря чувствует свою сперму на запястье, которая так и осталась на Ваниной руке, которую тот ни обо что так и не вытер. Вся романтика в момент развеивается, а будущий и пока еще не съеденный завтрак начинает проситься наружу. — Ты нюхаешь? — из относительно приятной реальности Хэнка возвращает на пару месяцев назад, на ту самую вписку, где Киса продал Локону таблетки и сделал ему ебучий чокер из засосов, — или что это за хуйня? В этот раз шмыгает носом Киса тихо, словно пытается прогнать слезы. — Неважно, я не могу просто, — он заправляет член в трусы и криво натягивает шорты, — не могу и все. А Хэнк с ним еще планировал какие-то там отношения обсуждать. Какие там отношения, когда один что-то скрывает и прячет от другого? Хэнк уже касался такого, обжигался об это, и абсолютно точно не желает утопать в этом дерьме снова. — Как это может быть неважно? Ты меня вообще придурком считаешь или что? — злится Хэнк, не замечая, что постепенно начинает терять способность контроля выражений, способных задеть собеседника, — что ты скрываешь? Что ты торчок, или что у тебя не стоит на меня? — Боря дергается и грязной рукой почти больно пихает Кису в пах, — только во втором хоть себе не пизди. Лежать на кровати больше не хотелось. Боря быстро возвращает одежду в первоначальный помятый ото сна вид и резво встает на ноги. Утренняя слабость и недавняя дрочка дает о себе знать до сих пор, потому что в глазах темнеет, а передвигаться становится крайне лениво. Однако Хэнк не может ожидать ответа на очевидный вопрос сложа руки. Во-первых, потому что эти руки все еще грязные, а во-вторых, нужно было как можно шустрее прийти в себя и избавиться от накатывающей агрессии. Он отходит от кровати, идет к рюкзаку на полу и весь путь даже и не думает оборачиваться на Кису. Его молчания вполне достаточно, чтобы Хэнк понял ответ. Пачка салфеток находится слишком быстро, поэтому приходится делать вид, будто он не нашел или ищет что-то помимо этого. Как быстро все меняется в жизни. Вот Боря не хотел смотреть Ване в глаза, потому что кончил при помощи его рук, а теперь по причине того, что накатывает сильнейшее раздражение с некой досадой. — Я не наркоман, — Боря намеренно выдавливает из себя смех, — у меня нет зависимости, правда, — какая жалость, что вся эта тема уже давно в красках была рассказана отцом сыну, и Хэнк искренне поражается наивности Кисы, — меня угостили кое-чем новым и предупредили, что с этим могут быть проблемы. Святая простота. Просто так взяли и что-то дали попробовать. Лучше бы Кислов так на конфетки велся, от них хотя бы только кариес с прыщами. Хэнк сжимает пачку салфеток, плюхается попой на пол и медленно разворачивается в сторону Вани. Киса выглядит побитым и расстроенным, словно это его друг тут пытается сбросить с себя клеймо наркомана. Друг блять. А как же. — И ты в это веришь? Ваня молчит. Какой же он всегда становится скромный, когда дело доходит до обсуждения важных вещей. Это же не мять чужой член или сиськи. Салфетка рвется в руках, и Боря кидает пачку с остатком Кисе.

***

— Вы чего такие хмурые? — беззаботно спрашивает Оксана на кухне. Киса бы ответил, да только вот что-то все слова кончились еще тогда, когда его опрашивал Хэнк. Еще с детства у Хэнкина была удивительная способность стыдить его без особых усилий. Даже собственная мать редко когда могла загнать Ваню в такой смысловой тупик из оправданий и поиска нужных слов для объяснения ситуации. Ему дали достаточно времени на ответ, Боря предусмотрительно ждал до последнего, высматривал в Кисиных движениях намеки, но безуспешно. Наркоманом он себя не считал и причислять за пару тяжек травы и три таблетки не собирался, но Хэнк ожидал от него других ответов и иной искренности. — Не выспались, что ли? — намеками разговаривать Оксана не умела, поэтому и двусмысленности в этом никто, кроме Кисы, не усмотрел, — я давно папе говорю матрац надувной купить, а то на наших кроватях не развернуться. На столе быстро материализовались тарелки, которые расставлял Хэнк, и огромная сковородка с жареными сосисками и картошкой. По ощущениям там была приготовлена целая пачка и весь мешок. Щедрость Хэнкиных не знала границ, и Киса неловко стал озираться по сторонам, чтобы предложить помощь. — Давай я молоко налью, — предложил он Боре. — Не надо, я сам, ты же гость, — Киса останавливается на полпути, — ты уже помог, чем мог. Киса встречается с недоумевающим взглядом Оксаны и возвращается обратно за стол. Обиды Хэнка всегда были редкими, но едкими и уничтожающими. Своей молчанкой и острыми фразами Боря выбивал почву из-под ног и откровенно испытывал на прочность — когда человек наконец-то соблаговолит попросить у него прощения и поговорить с ним. Очевидно, что подобное было следствием накопительного эффекта. Ваня так не умел. Лучше он сразу выскажет, пояснит и попутно заденет грубым словом, чем будет зарываться в себе, глотать, а после взрываться. И взрыв не был масштабным, сносящим все вокруг на своем пути. Нет. Хэнк просто мог забрать часть себя из жизни другого человека таким образом, что казалось, словно тебя каждый раз макают в лужу с мочой или еще чем похуже. Аппетита в силу отсутствия настроения не было совершенно. Киса с благодарностью взял из сковородки свою порцию, но так и не притронулся к ней. Постепенно голод стали заглушать мысли о скорейшем возвращении домой. Доброта Хэнка закончилась тогда, когда он кончил и решил сделать приятное Кисе. Их недомолвка явно приведет к тому, что после завтрака Боря скажет, что по-хорошему надо бы собирать вещи, потому что воскресенье, потому что возвращаются родители, потому что надо делать домашнее задание и потому что Ваня просто люто обосрался. — Киса у нас сегодня? Если с намеками у сестры Хэнка было не очень хорошо, то с интуицией явно был полный порядок. По одному выражению их лиц она уже поняла, что проснулись они оба с не той ноги. Скорее, не с той ноты начали. Нужно было поулыбаться, пообниматься, нацеловаться и не трогать чужой хер руками. Звучит элементарно и беспроблемно, и Киса был готов выполнить и первую, и вторую часть такого плана, но не смог. Запретная близость манила не только этой самой запретностью, но и в первую очередь тем, что Ваня окончательно понял, что это все взаправду. Это трепещущее чувство, это заходящееся в панике сердце, когда дело касается самых обычных поцелуев, это возбуждение внизу живота, которое оказалось способно победить дымку наркотического дурмана, эта, в конце концов, любовь к другому человеку. Банально, но он оказался рабом собственных желаний и чувств, когда до этого предпочитал игнорировать это. Хэнк трясет ногой под столом, уплетает уже третью сосиску и ничего не говорит. Он намеренно истязает Кису этим тягостным ожиданием ответа и не планирует хоть как-то разряжать обстановку. — Дак у вас же родаки возвращаются, не оч будет, — раньше ни наличие, ни отсутствие родителей не мешало им с Хэнком, а нередко и с Оксанкой бедокурить в квартире, однако сейчас все иначе, — да плюс у меня все тетрадки с учебниками дома. — И ты прям собрался домашку делать? — Хэнк усмехается и громко кладет вилку на стол, — как самый настоящий отличник? Выпадам Хэнка можно легко сопротивляться, если только ты не находишься с ним на расстоянии вытянутой руки, а рядом не сидит посторонний свидетель и слушатель их ругани. Киса впивается в вилку руками и со всей силы давит на сосиску, а после получившийся кусочек кладет в рот. Терять ему уже будто и нечего. Хоть поест. — К тебе просто заскочим и возьмем тетрадки, если ты так переживаешь, а потом к нам. Киса театрально давится едой, а Хэнк карикатурно бьет его по горбу в попытках помочь. Это не больнее утреннего тычка в пах. Лед подозрительно быстро оттаял и тронулся. Сосиска попадает в нужное горло и неприятным комком скользит по пищеводу в пустой желудок.

***

Идти в молчании для них не было чем-то в диковинку. Между ним и Хэнком сразу установилась крепкая связь, плавно перерастающая в крепкие узы, которая полностью лишала их чувства неловкости и стыда во многие моменты. Сейчас молчание было ужасно неловким и нагнетающим. В глубине души Киса понимал, что страшное позади, основной запал Бори истратился в спальне и на кухне, а нынешняя тишина была лишь итогом. Лучше от этого не становилось. Ваня понимал, что по-хорошему надо собрать всю силу воли в кулак и нормально поговорить. — Ты читал подслушано сегодня? — неожиданно спрашивает Хэнк, пока Киса был всецело погружен в себя и выяснял как будет лучше подступиться. — Да как-то не до этого было, — честно отвечает Киса и шумно затягивается вейпом, — а че там? Хоть бы там было что-то про глупую симпатию девочки из средней школы к мальчику из старшей или паленый шмот. Паблос уже недели как две превратился в самый настоящий сборник грязи, токсичности и высмеивания. Посты про в кавычках простое и обыденное ушли на второй план, и теперь главными инфоповодами стали чьи-то сиськи и размеры членов с прикрепленными фотографиями. Из этого нельзя выжать сплетню или информацию. Только самый настоящий прон, выложенный в месть кому-то. — Про отца Кудиновых. Эта семейка уж больно часто стала крутиться у всех на устах и мелькать в группе. На бедного Илью по ощущениям ополчился весь Коктебель, травмируя и не без этого запуганного парня. Про старшего братишку и говорить не стоит — все прекрасно понимали, что последнее время активизировался именно он, и именно он сливает всех и каждого за неаккуратный чих. Но отец? Киса знал, что одно время Хэнкины очень хорошо и близко общались с Кудиновыми и Бабичами, но от Бори он ни разу не слышал что-то плохое про главу семейства Кудиновых. Наоборот, Хэнк всегда говорил, что адекватным человеком из всех взрослых там стал только Станислав Олегович. — Про то, что он на три булки меньше продал? — Ваня лезет в карман анорака за телефоном, — или бля наконец-то у нас в шкилке их продукция будет продаваться? Телефон все никак не получалось подловить озябшими руками. — Да там всей школе бы и на баранку от их кондитерки не хватило, — они остановились у входа в подъезд, — кто-то написал пост, что он гей. Киса второй раз за день больно давится, но на этот раз фруктовым паром. — Пиздишь, — говорит Киса и достает телефон из крутки. Ладони уже не зябнут от холода и хорошо гнутся, но в то же время нещадно в моменте потеют и мешают вбить Кисе правильный пароль от телефона. На иконке ВКонтакте солидный красный значок трехзначного числа, в переписках ужасная каша, в уведомлениях кромешная тьма из ответов на комментарии и лайков. Ваня все это игнорирует, не замечая, как в телефон теперь смотрит и Хэнк. Секретов там никаких у него не было, только парочка чуваков, которые могли продать на закидон и купить. Лишний раз поднимать утренний конфликт не хотелось, да и желание узнать грязную тайну главы конфеток-бараночек было колоссальным. — Это ж сколько в нашем городе пидорасов, — после прочитанного поста внутри что-то с тихим бульком ухнуло в желудок, возможно, это комок кислых слюней или противной рвоты.

***

Брошенная больше в шутку фраза Кисы внезапно сильно злит. Подобное похоже на обиду, что тот, кто еще утром не видел ничего плохо в том, чтобы потрогать чужой член, использует такие грубые слова. Их общество все еще и пока еще лишено терпимости и похуизма, а Ваня точно не отличался какой-то чрезмерной прогрессивностью. Для таких, как он и их окружение, гомосексуальность чаще просто какое-то развлечение и сумасшедшая картинка. На геев и лесбиянок можно тыкать пальцем, смеяться и всячески демонстрировать мнимое превосходство. Гадко. Боря Хэнкин не обезьяна в цирке. — Да, и мы одни из них, — Хэнк выхватывает вэйп из рук Кисы и делает большую тягу, — мысли есть какие-то на этот счет? Жижа больно обжигает язык, и Боря прикладывает массу усилий, чтобы не скорчить лицо. Он как бы еще обижен. Пусть он разрешил Кисе переночевать еще день с ними, но в этом преследовались в первую очередь личные цели. От разговоров легко устать и измотать себе нервы и мозг, но по-другому никак. Это же Киса там боролся за право на их отношения, утверждал и зубами землю грыз, что хочет попробовать побороться за свое счастье. — Мне настоебала эта молчанка, бро, — он делает шаг вперед и идет в сторону Кисиного дома, — пойдем, у меня поговорим нормально.

***

Киса открывает квартиру, не включает свет и даже не снимает обувь и куртку с улицы и сразу топает в свою комнату. Находиться здесь и оставаться не было абсолютно никакого желания. Разговор с Хэнком может быть и не шибко лучше потенциального разговора с матерью, но на Борю хотя бы приятно смотреть. Не будет слез или истерик. Как оказалось, в их отношениях с Хэнком за это отвечал сам Киса. В комнате все было идеально убрано. Не осталось никаких следов его подростково бунта. Чистыми оказался даже компьютерный стол и полка со всякой мелочевкой. Чувство стыда медленными шагами приближалось к сердцу, а стоящий за спиной Боря только подгонял его. Тогда он ничего не сказал и не остановил, когда Ваня крушил свою комнату. — Я трусняк чистый беру? — Ты главное тетрадки возьми, ты же учиться сегодня собрался, — в комнате матери громко хлопает дверца балкона, — и ничего лишнего тоже брать не следует, — Боря говорит это с таким укором и пренебрежением, что Ване приходится до боли прикусить щеку, — у вас балкон открыт? Не могла же мать уйти на работу или по каким-то своим делам и оставить балкон открытым. Они блять живут на втором этаже. Киса поднимает растерянный взгляд на Хэнка и пихает тетрадь в рюкзак. Он осматривает свой рабочий стол, видит ноутбук на месте и выдыхает. Если уж это на месте, то вор ничего не успел спиздить. Тянется к тумбочке, открывает и проверяет. Пара соток на черный день тоже на месте. Киса откидывает ненужное барахло и забирает канцелярски нож. — Это тебе зачем? У нас технология кончилась в восьмом классе. Киса закатывает глаза. — Еблан? А если вор еще там? Ты ему пальцем угрожать будешь? — А типа два чувака почти два метра ростом его не напугают? Спорить с Хэнком было бесполезно. Еще и в таком настроении. Обычно он бы легко замолчал, сделал вид, что принял поражение, а на деле в голове нашел тысячу и один контраргумент к Кисиным словам. Киса завел Хэнка за спину, выставил ножик с лезвием вперед и пошел в сторону комнаты матери. Пол на удивление не издавал ни звука, поэтому возня за дверкой была еще более различима. Они стоят секунды три, Ваня сжимает в одной руке орудие защиты, а второй резко тянет дверную ручку вниз. Слышится пронзительный женский крик и грубый мужской бас.

***

Последний, кого Боря ожидал увидеть за дверью, был отец. Не обнаженная Тетя Лариса, которая в неуклюжих попытках пыталась накинуть на себя одеяло, не орущий Киса, который лез кулаками на отца, не он сам, Боря Хэнкин, в этой комнате, который стоял истуканом и просто смотрел на происходящее. Только отца. Он не моргает все то время, пока его и Ваню за шкирку не выкидывают за дверь. — А ты хули молчишь? — Киса толкает его в грудь, и Боря отшатывается в сторону, — охуенно вы, Хэнкины, блять устроились, сука! Он кричит много плохого и матерного, долбится кулаками со всей силы в хлипкую дверь и вот-вот наконец-то снесет ее с петель. Хэнк смотрит на красное в гневе лицо, на вздутые на лбу и руках вены, на проклятый ножик в руках Кисы и боится подойти. Боря не понимает, почему их выгнали и почему закрыли дверь. Разве Ваня ругается не по делу? Но почему у него у самого нет злости, а только непроходящий шок? Это же его отец, тот самый примерный семьянин, изменяет жене средь бела дня в квартире любовницы на глазах у собственного сына. Где его праведный гнев? Почему он не хочет ворваться в комнату и пристыдить отца? Почему он только и делает, что смотрит на Кису и ножик в его руках? Дверь открывается, и из комнаты выходит уже одетый отец, застегивающий рубашку. — Парни, ну мы тут все с вами мужики, — отец держит дверку чуть приоткрытой, и специально делает так, чтобы их разговор слышала мать Кисы, — с кем не бывает. Боря переводит взгляд с ножика на отца и не слышит диалог, который происходит рядом с ним. Какая разница, что сейчас скажет его отец? Это же все пустые оправдания и попытка себя отбелить. Не в глазах сына, нет. Хэнкин старший точно уверен, что сын никому ничего не расскажет, что они выйдут из квартиры вместе, что по дороге до дома не проронят ни слова, что за семейным ужином будут обсуждать день рождения Оксаны и в их идиллии не будет места разбитому подростку и одинокой униженной женщине. Но у них семья. Самая настоящая. С мамой, которая ходит на все родительские собрания и школьные мероприятия, с отцом, который старается каждое лето вывезти семью за границу, с сестрой, которая пытается сломать старческие убеждения родителей. И он сам, который устал тягать груз жизни и ответственности за свои и чужие секреты. Но он ведь искренне любит и верит в свою семью. Готов ли он ее терять одним необдуманным поступком? Лишиться мамы, любящей и создающей то место, в которое ему хочется возвращаться? Отца, горой стоящего за их семью и всё делающего для детей? Или любимой старшей сестры, которая любого порвет за младшего брата? В конце концов, самого себя, который всю жизнь жил в таких условиях? — Мы сами разберемся, не лезь блять, — Хэнк хватает Кису за грудки и шипит сквозь зубы. Нужно перенаправить агрессию и злость на себя. Они всегда смогут с Кисой поговорить и примириться. — Да? Менты по-тихому разбираются, сядете за столом дома и обсудите, да? — Боря не понимает, откуда в Ване берется столько силы, но его отталкивают в сторону, и он почти валится на пол, — пока торч малолетний будет хуями крыть потаскуху мать? Мы же это, деструктивная неполная семья, хули вы только оба лезете сюда непонятно. — Вань, сбавь обороты, сам понимаешь, с кем разговариваешь, — пытается вмешаться отец, но Киса даже не обращает на него никакого внимания. Киса смотрит на Хэнка и глубоко дышит. Он надвигается на него, снова пытается задеть кулаком или взять в захват, но одна из рук занята, коридорчик в квартире был слишком маленький для подобных разбирательств, а отец вяло пытался их остановить. — А с кем я заговариваю? С ментом поганым, которому свою жену трахать неохота! — А ты что про своего отца знаешь? — если Ваня думает, что только он тут оскорбленная сторона, то Хэнк не собирается давать заднюю и давиться своей обидой просто так и в одиночестве, — почему мать твоя молчит про него? Потому что стыдно про него вспоминать, тебя, мудака, не хочет травмировать. Кулак Кисы останавливается у самого носа. Он тормозит, волком смотрит Боре в глаза и опускает руку. Ванины движения становятся какими-то неестественными, словно у него в руках не мышцы с костями, а палки с ватой. В чужих глазах блестит что-то такое, что Хэнк видел лишь однажды, когда в первом классе на день отца маленький мальчик с выдуманной фамилией Кислов читал произведение про неизвестного ему человека под веселые смешки и аплодисменты учителей и родителей. Такого взгляда он не видел даже в кино или мультиках. Слишком пустой и отрешенный. Слишком обиженный и обделенный. — Да, ты прав, — Боря слышит облегченный выдох со стороны отца, когда Киса не кричит, а почти бормочет под нос, — ты всегда прав, — он медленно отходит и останавливается, — и про любовь нашу, и про наркоту, — Киса поднимает рукава куртки до локтей, — и про отца моего, и про меня мудака, — никто не успевает среагировать, когда Ваня заносит перочинный ножик и со всей силы полосует себе по рукам, — про все в точку, бро. Хэнк с неведомой силой срывается с места и подбегает к Кисе. Отец пытается его остановить, что-то кричит про нож, что его могут задеть, но разве это главная проблема сейчас? Сейчас, когда Киса оказался предан не только своей матерью, но и любимым человеком?