Лоскуты

Гермиона смотрит на его метлу, прислонённую к стене между полкой для обуви и столиком, на котором всегда валяются ключи, мелочь, леденцы для свежего дыхания и склянки с зельями первой необходимости. Вообще-то, ей не помешало бы обезболивающее прямо сейчас — в висках зарождается давление, пока она глазеет на Нимбус-черт-те-сколько-тысяч, медленно вдыхая и ещё более медленно выдыхая. Малфой уже продвинулся в глубину квартиры на несколько шагов, но замер, заметив заминку Гермионы. Она переводит на него взгляд. Он прикусывает внутреннюю часть щеки; на лице вялый интерес и лёгкое удивление. Как будто примечателен тот факт, что Гермиона зависла в пространстве, а не тот — что он заявился к ней вечером в четверг. — От тебя пахнет, — наконец говорит она, не придумав ничего лучше. Запах действительно в воздухе, но несильный, лишь немного едкий, однако Гермиона не чувствует отвращения. Это просто факт: пахнет потом, его парфюмом и им самим. Так иногда пахнут её простыни и наволочки. — Я летал. Он пожимает плечами. — В моём районе? Его брови немного приподнимаются; Малфой странно смотрит на неё и медленно, внятно отвечает: — Нет, в Уилтшире. Её квартира — в сердце Лондона. Далековато. — И ты пришёл сюда с метлой, даже не принял душ, потому что?.. — Я могу принять его у тебя. Он снова дёргает плечом, чуть хмурится, покачивает головой. Едва заметно, но так, словно весь этот диалог кажется ему крайне бессмысленным. Будто тут и говорить не о чем. — Действительно. Гермиона моргает, ощущая странное напряжение вокруг глаз, пока провожает его взглядом. Он в самом деле идёт в ванную и, даже не потрудившись закрыть за собой дверь, включает воду.

***

Он смотрит на неё с непроницаемым выражением. В его глазах — туман, скрывающий очертания мыслей и чувств. Он касается её лица кончиками пальцев, как в тот первый раз. Она ощущает ком в горле и тяжесть в груди от одного этого движения. — Ты секрет, Гермиона, — шепчет он.

***

Она снова думает о нём. О том, как он преобразился со времён их юности и войны — двух в сущности неразделимых периодов жизни. Драко надломился. Какие-то его черты стали ярко выраженными, какие-то совсем увяли. Конечно, это вроде как этапы взросления — но что-то в его ситуации иначе. Он причудливо расхлябан — не неряшлив, максимум небрежен, но иногда его слова и поступки заставляют её думать, что Драко Малфой сошёл с ума. Он однозначно безумен. И это вроде как ей нравится. Среди прочего. Но есть другие вещи, на самом деле множество вещей, включая последствия, и отпечатки прошлого, и различия. То, что Гермиона не понимает и не хочет понимать, то, что вызывает дезориентирующие болезненные ощущения, разочарование и раздражение, грусть и злость. То, что вызывает сомнения. Это и моменты, и чувства, и идеи. Например, когда он бывает сердит, или холоден, или излишне весел, и его эмоции проникают в неё, словно Гермиона является губкой. Словно Гермиона — горсть опилок, которые впитывают всё и сразу и которые могут разлететься от одного неловкого движения. Например, его равнодушие, сменяемое странной заботой и странными признаниями. Например, то, что она не может положиться на него. И ещё сильнее то, что временами она хотела бы иметь эту возможность. Просто прислониться к его плечу и почувствовать опору. И Гермиона… Ну, она хотела бы, чтобы у всего была цель. Ладно, она способна давать поблажки, но у примерно девяносто пяти процентов действий, мыслей, людей и отношений должна быть цель. Расплывчатая и посредственная — хоть какая. А у Драко большой потенциал, но нет фокуса. И вся его жизнь — попытка избежать ответственности. Она, конечно, уже говорила это, но повторения не делают сказанное менее правдивым. Скорее, наоборот. Повторения подкрепляют факт. А факт в том, что усталость и непонимание Гермионы достигают критической точки. Также как и её сожаления по этому поводу.

***

Гарри ерошит волосы на затылке, недоумённо смотря в центр зала. То, что он видит там, вызывает вопросы и подозрения. То, что он видит там, беспокоит его. — Гермиона пришла вместе… — у него язык не поворачивается это сказать, но всё же, прочистив горло, он уточняет: — С Малфоем? Джинни оборачивается, кидая быстрый взгляд в ту же сторону; глаза прищурены, но едва ли она удивлена или даже заинтересована. Она находит две макушки — светлая возвышается над тёмной почти на голову — и вновь глядит на Гарри с улыбкой. — Ну да, — она хмыкает и подталкивает к Гарри его бокал; шампанское плещется в стекле, пузырьки лопаются на поверхности. Выражение лица Джинни становится снисходительным. — И уйдёт она тоже вместе с ним.

***

Драко закидывает ноги на её стол и пригоршню винограда — себе в рот. Гермиона привычно складывает руки на груди и, поджав губы, склоняет голову набок. — Ты подавишься и умрёшь прямо на моей кухне. Сквозняк из открытого окна шевелит его пряди и воротник рубашки, и Драко проводит рукой по волосам, откидывая их назад. Уверенный в себе, беспечный и, к сожалению, привлекательный. Гермиона знает, что этот жест не выверенный — с ней он меньше контролирует себя. Но всё равно что-то в его манере держаться и подавать себя всегда заставляет её думать о том, не притворяется ли он. Просто ради забавы. — Это угроза или обещание? — спрашивает он почти игриво. — Предостережение. Она закрывает окно взмахом палочки, и Живоглот, вздрогнув от стука, недовольно мяучит. Взглянув на него, Драко хмыкает. Затем он смотрит на Гермиону и улыбается той редкой, широкой улыбкой, что ей почти незнакома. Его глаза блестят, и выражение такое, словно он предлагает ей разделить веселье. — Ну, ты же знаешь — их я предпочитаю игнорировать.

***

Дело в том, что Драко не совсем уверен, в какой момент тело Грейнджер в его руках стало ощущаться настолько привычно. Её изгибы, и тепло, и вес, и мягкость, крепкость, упругость. Она лёгкая и стройная, но твёрдо стоящая на ногах. Это заземляет его. Драко обнимает её за спину, поддерживает за руку, и она немного опирается о его тело, пока он ведёт её в танце без особых усилий. Она расслаблена в его объятиях. Но её сознание далеко отсюда. Драко видит это по выражению лица (застывшему) и по взгляду (отстранённому). Макияж и чары скрывают следы усталости на лице, и эти подавленные эмоции возможно счесть за спокойствие, но Драко знает её слишком хорошо. Что-то не так. Грейнджер бесцельно смотрит ему в плечо, медленно моргая. Это не мешает ей танцевать — она хороша, о, она хороша. Но в целом, это её состояние отвлекает. Драко опускает подбородок, пытаясь заглянуть ей в глаза. Она оцепеневшая, как муха, запутавшаяся в паутине, и ему хочется расшевелить её. Ему хочется сказать что-то, что вызовет улыбку и заставит её отдавить ему ногу. Ему хочется затеять разговор о пустяках, который выведет их к невероятным открытиям. Ему хочется услышать, как она отчитывает его, или смеётся, или стонет, или хоть что-то. Он вдруг понимает: ему хочется, чтобы она привычно заполнила тишину. Ведь пусть музыка играет, но граммофон затих. Что-то внутри Драко леденеет. Тик-так. Кап-кап. А потом вспыхивает с такой силой, что он чуть не спотыкается, сделав неловкий шаг. Но Грейнджер ничего не замечает. Она остаётся глубоко в себе.

***

Бонни несильно бьёт Эванну локтем, они переглядываются, синхронно хмурятся и синхронно же передёргивает плечами. Бонни — левым, Эванна — правым. Затем они снова тренируют мастерство скрытых взглядов. Он сидит за столом уже больше часа, перед ним — две чашки с отвратительно остывшим кофе. А она? Ну, она вряд ли придёт.

***

Раздаётся звонок, и Гермиона думает, что это кто-то из соседей или, может, коммивояжёры. Возможно, курьер, про которого она забыла. Возможно, дети звонят в звонок и убегают. Возможно, ей под дверь подложили сиротку. Но там стоит Малфой. Он в чёрном пальто, и в чёрных брюках, и в водолазке под горло. Она — в халате, с маской на волосах. Пряди влажные и склизкие, тяжёлые, уложенные в нелепый пучок. — Я не знала, что ты в курсе существования звонка. — Ты не знаешь много, Грейнджер. Она фыркает, когда он улыбается, и преграждает ему дорогу, когда он делает шаг в квартиру. — Я уставшая, голодная и жутко злая, — сурово сообщает Гермиона. — Да? Его глаза сверкают в предвкушении. — Да. Я серьёзно. Гермиона стоит в проходе и упирается ладонью о косяк двери, зная, что едва ли является для него помехой. Но у неё правда нет сил, и времени, и терпения — всего того, чего на Малфоя обычно требуется с запасом. Он мгновение обдумывает услышанное и оглядывает её с головы до ног. Он уже видел её такой — видел всякой. И вряд ли он удивляется, возможно, только немного забавляется. Словно в подтверждение её мыслей, Драко хмыкает и протягивает руку, подхватывая конец пояса от её халата. Если он развяжет его — она его проклянёт, решает Гермиона. Но он лишь потирает ткань между пальцами. Она ощущает прохладу улицы, исходящую от него. Его щёки еле заметно румяные от мороза. Он как обычно подобрался слишком близко. Гермиона опускает голову. — Почему не красный? — Что? Она хмурится, смотря на его пальцы и запястье, выглядывающее из-под рукава. — Ты в голубом халате. Почему? — Потому что мне нравится голубой, — она пожимает плечами. — Потому что моя личность не основана на достаточно однобоком распределении, которое произошло много лет назад, когда я и сама не знала, кем являюсь. — А теперь знаешь? Вздохнув, она встречается с ним взглядом. В его глазах отражаются тёплый свет из прихожей и её расплывчатый силуэт. — Драко, я правда устала и хочу есть. Он выпускает пояс её халата. — И кого-нибудь убить, я понимаю. Гермиона вдруг видит своё отражение чётче; серые радужки с расширенными зрачками и его румянец становятся ближе. Он наклоняется и кладёт руки ей на плечи, зарываясь пальцами в махровую ткань. Оборванный вздох — Драко коротко прижимается к её губам и быстро отстраняется с полуулыбкой на лице. — Тем лучше, что я с магловским миром на ты, — негромко говорит он и оттесняет её с прохода. — Я закажу еду, пока ты принимаешь ванну.

***

— Ты секрет, Гермиона. Её сердце сжимается, всё внутри скручивает, и Гермиона прикусывает щёку, потому что чувствует, как уголок губы ползёт вниз, и хочет скрыть это. Не дать ему заметить. Он выглядит таким откровенным. Его глаза, его линия рта, его рука, зависшая у её лица. Но секрет? «Секрет» звучит неожиданно горько. Гермиона делает вдох, прикладывая усилия, чтобы он не был дрожащим. Секрет может быть пленяющей тайной, подталкивавшей к разгадке. Секрет — это нечто заветное, что бережно хранят. А может, то, что постыдно скрывают. Секрет — это то, что заставляет её голову работать с удвоенной силой, но вот в груди вызывает болезненный спазм.

***

— Не думаю, что это надолго. — Едва ли это вообще тема для обсуждения. — Я слышала, они постоянно спорят. — Я слышала, у него проблемы с головой. — А у неё? Раздаётся смех. Разные голоса, тональности, сочетания звуков — всё это бьётся о стены и отражается, заполняя пространство. Смех не злобный и даже не противный. Он яркий. Вряд ли в полной мере искренний, но внятный, несомненный. — Я слышала, что она спит с ним ради дополнительного финансирования своих проектов. Кто-то громко фыркает. — Я слышала, что он поспорил с друзьями. — У него разве есть друзья? Одна перебивает другую, голоса смешиваются, снова превращаются в смех, затем слышатся вздохи и охи — попытки привести дыхание в норму. — Я слышала, что она намекала на свадьбу, но он очевидно никогда на женится на такой, как она. Всего на миг Гермиона чувствует себя глупо. Она буквально сидит в туалетной кабинке со спущенным бельём и слушает все эти слова, которые не предназначены для её ушей — вообще-то, ни для чьих ушей. Это не должно быть сказано вслух. Это и в мыслях не должно возникнуть. Затем она злится и теряется. Они вместе работают и могут вместе прийти на бал — это не повод для сплетен. Конечно, кроме этого, они пьют вместе кофе, иногда ужинают, прежде чем отправиться к кому-то из них, или заказывают еду на дом. И ночуют друг у друга, и прогуливаются до или после работы, и иногда перехватывают по сендвичу на лавочке в парке. Конечно, они разговаривают о её работе и его отсутствии работы, о науке, артефактах, магии, о истории, литературе и политике. О родителях (тяжёлые разговоры) и о прошлом (неожиданно лёгкие), о кофе и лучших сиропах, о приличиях и отличиях. Они говорят, пожалуй, обо всём. И они спят вместе. Во всех смыслах. Он иногда берёт её за руку, пока они идут бок о бок по улице; она иногда, смеясь, целует его в щёку. Он дёргает её за прядь волос, она — тыкает его под рёбра, зная о боязни щекотки. Он обнимает её, прижимаясь подбородком к виску, а она прислоняется к его груди, слушая мерный стук сердца. Он проницательно и долго смотрит ей в глаза; она думает о нём перед сном. Но причины этого? Конечно, они не в инвестициях, или споре, или мнении других. Не в репутации, не в интригах, не в выгоде, не в обязательствах. Не в чёртовом кольце. Причины того, что существует между ними — этих недоотношений, этих искрящих взаимодействий, этих часов, проведённых вместе, этих связей, скрепляющих их всё теснее… Гермиона замирает. Воздух застревает в горле, лёгкие сжимаются, живот сводит, и с температурой тела творится что-то неладное. Причины в том — ну, вообще-то, она не знает. Не знает. Осознание этого вдруг накрывает её с головой, пугающее, но освобождающее. Она чувствует себя так, будто оказалась в кабинке на вершине американских горок, и путь оттуда только один — сорваться вниз, навстречу ветру, крику, зашкаливающему адреналину. Навстречу падению.

***

— Ты секрет. Он произнёс это единожды, но в её ушах фраза отдаётся, как эхо. «Секрет» звучит как что-то, что способно разбить ей сердце, хоть Гермиона и не думала, что это может стать проблемой. Она сглатывает тоску, резко выдыхает печаль, стряхивает горе взмахом головы, но всё равно непроизвольно хмурится. Брови съезжаются, лоб морщится. Глаза слезятся. Его ладонь смещается с её щеки, и он разглаживает складку на лбу пальцем. Драко пытается заглянуть ей в глаза, и Гермиона отвернулась бы, плевав на гордость, но он лишает её такой возможности. Костяшками пальцев он вновь проводит по коже и цепляет её подбородок, поднимая лицо повыше. Заставляя встретить тот самый пронзительный малфоевский взгляд. — Не мой, Грейнджер. «Не мой секрет», — говорит он. Она не знает, что это значит. — Ты всё ещё секрет для меня. Он смотрит на неё — туман в глазах, напряжение в челюсти, слабая и грустная улыбка на губах. Он смотрит на неё — и что-то невысказанное, эфемерное повисает между ними. Какое-то «но». Какое-то «может быть». Какой-то вопрос, на который ей ещё предстоит найти ответ. Моргнув, Гермиона теряет способность чётко видеть — слёзы застилают глаза — и связно мыслить — голова пустая, как сцена за миг до начала спектакля. Затем всё смешивается. Тепло, давление, трепет. Знакомые прикосновения, и запах, и чувства. Всё это — когда он обнимает её лицо ладонями, целуя щёки, переносицу, глаза. Всё это — когда она хватается за его запястья, чтобы устоять на ногах. Всё это — когда он подталкивает её к осознанию.

***

Когда Гермиона с высоко поднятой головой возвращается в зал, играет медленная, ненавязчивая мелодия. В центре танцуют пары, а вдоль стен гости, прогуливаясь, ведут беспечные разговоры. Кто-то смеётся, кто-то спорит, кто-то клянётся, кто-то врёт. Под потолком горят сотни свечей. Она замирает, вскинув голову, и смотрит на пламя. Оранжевые всполохи и дрожащий воздух; игра света и тени; энергия, бьющая ключом. Огонь горит с поддержкой магии — и магия же не даёт ему перекинуться на портьеры, или карнизы, или деревянные перекрытия, даже когда свечи оказываются к ним слишком близко. Магия питает, направляет и контролирует. Гермиона, моргнув, отворачивается и внимательно осматривает весь зал. Люди и моменты — всё смешивается, как на кадре с длинной выдержкой. Только Драко выделяется чётким непоколебимым силуэтом. Он ловит её взгляд с другого конца зала. Они смотрят друг на друга несколько мгновений. Серьёзно и спокойно, пристально, но не вызывающе. Затем, когда мелодия начинает стихать, он улыбается. С тем выражением лица, что предназначено только ей. У него большой потенциал и нет фокуса. Но если его направить, как пламя, он мог бы… Гермиона сглатывает; горло дёргается от усилия. Временами Драко доводит её до точки кипения, но потом сам же остужает, сбивает температуру, снижает напряжение. Он держит её в тонусе — он же порой лучше других помогает ей расслабиться. Он вносит хаос, но именно хаос способствует движению, изменениям, улучшениям, росту и развитию. Хаос — это возможность. Разрыв шаблонов и отрицание правил, но главное — разрушение иллюзий. Толчок прямо в спину. Гермиона улыбается ему в ответ. И наконец понимает то, что давно следовало понять.