Ложное Чувство Любви

      Когда Рома уже начинает терять сознание, он чувствует, как кто-то хватает его за руку и с чудовищной силой тянет наверх. В следующую секунду он видит яркий свет, который отдает мутными пятнами в глазах, и из последних сил втягивает в себя воздух.

      — Рома, Рома, — тихо шепчет ему Сережа, — ты меня слышишь, Ром?       Рома пытается открыть глаза, чтобы посмотреть на лицо своего спасителя, но все, на что его хватает — это хриплый кашель и жалкие попытки втянуть как можно больше воздуха в легкие.       — Все хорошо, Ром, я здесь, я рядом, — Сережа, еле держась над водой, закидывает руки Ромы себе на плечи и, подтянув одну из досок к себе, хватается за нее. Течение не такое сильное, чтобы утянуть их на другую сторону реки, но и его достаточно, чтобы затруднить возможность доплыть до берега.       — Сережа! — кричит Володя с берега, — Он в порядке? Он дышит?       — Да! — громкий крик Сережи только усиливает звон в ушах.       Рома чувствует неприятное першение в горле и то, как сильно щиплет в носу после долгого пребывания под водой. Руки и ноги уже давно окоченели, из-за чего держаться за Сережу становится почти невозможным, но он настолько сильно вцепился пальцами в воротник его рубашки, что кажется, будто они останутся в таком положении навсегда.       — Дыши ровно, все нормально, сейчас мы доплывем до берега, — Сережа покрепче хватает одной рукой Рому за талию, пока другой, держась за доску, пытается грести.       Когда они наконец доплывают до мели, Сережа отбрасывает доску в сторону и пытается встать на ноги. Как бы Рома ни старался, упереться ногами в мокрый песок у него не получается, так что Сереже приходится забросить его на спину и из последних сил дойти до берега.       Уже там их ждут Варвара и Камелия с полотенцем и теплым одеялом. Рому кладут на песок и, стянув большую часть мокрой одежды, укутывают сперва в полотенце, а потом в шерстяной плед. Сначала он хотел лечь на спину, но из-за того количества воды, которой он наглотался, спокойно лежать не получается, поэтому с помощью Сережи, который поддерживает его спину, Рома садится и пытается отдышаться. Кашель все никак не прекращается, мешая нормально дышать, но со временем он проходит, и Рома начинает приходить в себя.       В ушах все еще звенит, а перед глазами все плывет. Когда Сережа вместе с Володей закидывают обе его руки себе на плечи, Рома наконец замечает истошно лающего Вермонта, которого изо всех сил пытаются удержать Менсо и Артем.       Что ж, возможно, ему и суждено возыметь статус утопленника, но точно не сегодня.       Происходящее после Роме удается понять с трудом. Когда его спины касается что-то мягкое, он понимает, что его уложили на диван в гостиной. Что ж, за последние месяцы ему много раз приходилось ночевать на неудобных диванах, поэтому грех жаловаться.       Когда он наконец откашливает большую часть воды, попавшей в легкие, его тело обмякает, и силы окончательно покидают его.       С трудом открыв глаза, он осматривает комнату. Варвара вместе с Камелией вывалили на стол все медикаменты из аптечки, которую нашли в ванной комнате, в это же время Артем, прижавшись спиной к двери ванной, не дает запертому в ней Вермонту выйти. Рядом с Ромой сидит Сережа.       — Как ты себя чувствуешь? — обеспокоенно спрашивает он.       Он берет лежащую на груди Ромы руку и крепко сжимает ее в ладонях. Пытаясь побороть першение в горле, мешающее разговаривать, Рома отвечает:       — Так, словно чуть не умер, — в конце предложения он слабо смеется, из-за чего кашель возвращается.       По взгляду Сережи можно сказать, что ему уж точно несмешно.       — Мы нашли только это, — Варвара протягивает Сереже бинты и какой-то антисептический крем.       — Спасибо, этого достаточно.       — Мои ноги сильно обгорели? — тяжело дыша, интересуется Рома.       — Нет, тебе очень повезло, — приподняв покрывало, Сережа задумчиво рассматривает его пострадавшие от огня лодыжки, — Тебе нужно переодеться.       Рома думает о том, что, скорее всего, пирс загорелся из-за сигареты, которую он уронил, но произнести свои мысли вслух не решается.       Через какое-то время, когда все убеждаются в том, что Рома в порядке, они идут спать. В гостиной остаются только они вдвоем.       Роме стыдно. Должен ли он чувствовать стыд за произошедшее? Наверное, нет. Но осознание этого ничуть не помогает.       Он только что чуть не умер. Мысль о том, что он упал с горящего пирса под покровом ночи, еще и после чистосердечного признания Миши, заставляет его смеяться.       — Что смешного? — перевязывая одну из ног бинтом, спрашивает Сережа.       — Я только что чуть не умер самым романтичным способом в мире, — Рома не перестает смеяться, хоть ему и дается это с трудом, — Ты только представь. Подростки уехали в загородный дом, где один из них под светом ярких звезд тонет после того, как чуть не сгорел заживо. Достаточно хорошо, чтобы я посвятил этому событию целую книгу.       — Мы уже давно не подростки, Ром, — закончив перевязывать вторую ногу, говорит ему Сережа.       Рома давно не видел такого серьезного выражения на его лице. В последний раз таким оно было, когда он, собрав чемоданы, стоял на пороге его квартиры в Ренове. Их квартиры.       Не без помощи Сережи Рома поднимается и садится на диван, стягивая с себя одеяло. Кофту вместе с футболкой с него стянули еще на береге, и сейчас на нем остались лишь наполовину сгоревшие мокрые штаны. Наконец выпущенный из плена Вермонт с опущенными ушами тихо поскуливает, лежа рядом на полу.       Стянув с Ромы мокрую одежду, Сережа помогает ему одеться в чистую. После долгого нахождения в штанах, пропитанных ледяной водой, Роме кажется, что это самая приятная ткань, которая касалась его тела за всю жизнь.       — Я пойду тоже переоденусь, — Рома только сейчас замечает, что все это время Сережа был в той самой одежде, в которой прыгнул в воду, чтобы спасти его, — не вставай только.       После этого, повесив мокрую одежду Ромы на сушилку, он уходит.       Укутанный все еще немного влажным одеялом Рома с прикрытыми глазами разглядывает деревянный потолок. Он только что чуть не умер. Прежде он уже был так же близок к смерти, как и сегодня, из-за чего на шее до сих пор остался еле заметный шрам от петли, но ощущения другие. Тогда он жаждал смерти, сейчас он на удивление хотел жить.       Кое-как поднявшись с кровати, он опирается на барную стойку и на ватных ногах идет к холодильнику. Приложив немалые усилия, он достает полную бутылку рома и, даже не разводя его с соком, как делает это обычно, трясущимися губами прижимается к горлышку, делая несколько больших глотков. Зачем он это делает? Какой в этом смысл? Возможно, для того, чтобы унять тревожную дрожь в руках или чтобы не думать о тех словах, которые услышал перед падением в воду.       Он и сам не замечает, как слезы начинают катиться по его щекам.       Почему он плачет? Почему так отреагировал на, казалось бы, обычные слова Миши? Разве оно того стоит?       Из головы не выходит тот момент, когда он протянул руку Сереже, который ради него забежал на горящий обваливающийся пирс. Его лицо в тот момент приобрело такие краски, которых прежде Рома никогда не видел. Что-то смешанное, вроде животного страха и вины. Из-за чего он чувствует себя виноватым?       Откуда ему знать, что на самом деле Рома испугался не признания Миши, а того, что когда-нибудь ему придется забыть о том, кто крепко засел в голове, и жить дальше?       — Рома, — тихо, но с долей испуга говорит Сережа, — что ты делаешь?       Уже в новой одежде он быстро спускается по лестнице и подбегает к нему. Выдернув почти пустую бутылку рома из его рук, он осторожно ставит ее на барную стойку и, заметив, что оперевшийся на нее Рома уже буквально валится с ног, в последний момент ловит его.       — Тебе нельзя сейчас пить, Ромочка, нельзя.       После его слов Рома чувствует, как глаза начинают щипать еще сильнее, а губы его кривятся с тихим всхлипом.       Сережа не понимает, что происходит. Никто не понимает, что с ним, блять, происходит. Даже сам Рома себя понять не может, что уж говорить о других?       Вся его жизнь — это глупые, бессмысленные, тянущие его на дно действия. Когда он стал таким? Всю жизнь Рома считал, что алкоголь — это зло, никогда не пил, даже в компании друзей, а сейчас начал буквально спиваться. Что бы сказал тот самый маленький Рома с горящими глазами, который думал, что еще вся жизнь впереди? Да разве это жизнь?       — Я не знаю, что со мной, — Рома изо всех сил пытается сдерживать всхлипы, и из-за трясущихся губ речь становится неразборчивой, — Я не знаю, что со мной, Сережа, не знаю.       — Чш-ш, — Сереже приходится закинуть его руки себе на плечи, чтобы тот не свалился на пол, — с тобой все в порядке, слышишь меня? Все в порядке.       Сережины слова ничуть не помогают, а делают только хуже. Резко все тело стало ватным, и Рома, даже не держась, просто повис на чужой шее. Теперь сил на то, чтобы сдерживать слезы, не осталось совсем. Все началось с того, что он начал всхлипывать и сербать носом все громче, но как только Сережа усадил его на диван, Рома не выдержал и завыл в голос.       — Я ненормальный? — чуть ли не прокричал он.       — Нет... нет, Рома, нет, — кажется, Сережа начал паниковать и, не зная, что делать, решил просто сесть рядом, прижать к груди голову Ромы, кричащего во все горло из-за душевной боли, и трясущимися руками перебирать его волосы. Наверное, в данный момент он надеется, что Рома не заметит, как сильно бьется его сердце, — ты абсолютно нормальный, нормальный.       В один момент Роме показалось, что на лестнице кто-то стоит, а то, как Сережа резко повернул голову в ее сторону, только подтвердило его догадки. На самом деле сейчас ему было не до людей, подглядывающих за его мучениями.       Вермонт в это время в панике носился из стороны в сторону, в конце концов запрыгнув на диван, он вжался в спину хозяина и продолжил плакать вместе с ним.       От мысли об этом Роме захотелось смеяться сквозь слезы. Вермонт плакал вместе с ним.       Животные не могут плакать.       К тому времени как Рома успокоился, его состояние было совсем плачевным. Последние силы были потрачены на огромное количество слез и криков боли. Когда в последний раз он так плакал?       Ах да, точно. Он ведь плачет лишь из-за одного человека.       — Давай, ложись, Ром, нам очень рано вставать, — укрывая его полусухим пледом и помогая Вермонту залезть, шептал ему Сережа.       — Не уходи! — Рома так сильно вцепился в его руку, что сам удивился. И откуда у него еще есть силы? — Прошу, не оставляй меня одного здесь, мне страшно.       Интересно, какой у него сейчас взгляд? Возможно, его глаза полны страха? Или отчаяния? Может, боли и горя? Просьбы? Возможно, губы его все еще синие после ледяной воды, а лицо бледное. Синяки под глазами, раненые ноги, мокрый диван, на котором он лежит.       Одно он знал точно. Глаза Сережи были полны сомнений.       — Хорошо, — кое-как уместившись на краю довольно узкого дивана, Сережа прижался к Роме и укрылся вместе с ним, — я здесь, с тобой.       Наконец, когда чужие руки обняли его только для того, чтобы не свалиться на пол, а любимый пес продолжил утыкаться носом в бок, Рома почувствовал как сильно устал. Глаза закрылись, дыхание стало ровным, сердце перестало колотиться, ломая ребра.       — Знаешь, — услышав его голос совсем рядом, Сережа задержал дыхание, — я все еще люблю тебя.       Сон был неспокойным. На самом деле, Роме казалось, будто он и подавно не спал. Ощущение было такое, что его тело вообще отказывается отдыхать, даже наоборот, делает все возможное, чтобы он и вовсе не проснулся.       Во сне к нему приходили люди. Они были разные, и многих из них Рома не мог даже вспомнить. События были несвязными и какими-то... странными? Единственное, что Роме удалось понять, так это то, что там был Сережа. Он всегда был там.       Из оков вечных кошмаров Рому вырывает глухой звук чьего-то падения. На самом деле в другой бы ситуации он вскочил с кровати и начал оглядываться по сторонам, пытаясь найти источник звука, но сейчас ему так сильно хотелось спать, что все происходящее вокруг ушло на второй план.       — Подъем! — кричит кто-то.       Рома чувствует, как кто-то, лежащий под ним, протяжно и недовольно мычит, в то время как ткань одежды и одеяло шуршат из-за чужих движений.       — Чего так рано? Сейчас четыре утра, — говорит кто-то, спускаясь по лестнице. Голос, кажется, женский?       — Мы вообще проспали! Нам собираться и ехать еще!       — Чего? Кто-то еще не собрался?!       — Да откуда мне знать? Миша уехал еще вчера. Папа уже ждет нас во дворе!       — Блять! — на этом Рома начинает понемногу приходить в себя. Нецензурное слово настолько сильно резануло по ушам, что заставило его наконец обратить внимание на ноющую боль по всему телу.       — Рома, вставай, пора ехать, — послышалось где-то совсем рядом. Кто-то ласково погладил его по спине и начал легонько тормошить по плечу в попытке разбудить.       Недовольно что-то пробормотав, Рома наконец разлепил отекшие глаза. Вокруг все плыло, а в ушах звенело. Спина болела так сильно, как никогда до этого, а про обожженные пару часов назад ноги и речи не шло. Сквозь пелену сна ему удалось разглядеть мутные очертания чужого лица и пшеничные кудрявые волосы. Чужая физиономия казалась удивленной. Их лица так близко друг к другу. Это иллюзия его не до конца проснувшегося мозга, или они на самом деле чуть ли не соприкасаются носами? Кто это?       — Твои волосы такие... — он протянул руку и заправил выбившуюся из копны волос прядь за ухо, — свободные.       Человек напротив тут же покраснел. На фоне красных щек Рома смог разобрать легкие веснушки. А вот и голубо-зеленые глаза. Пухлые губы... недавно пробитые уши...       Вскочив с дивана, Рома свалился на пол. Прижавшись тыльной стороной руки ко лбу, а другой к щеке, он понял, что весь горит. Что это только что было?       — А... эм... нам собираться надо, да? Быстрее! — вскочив на ноги, он понесся в сторону лестницы, но из-за слабых, раненых ног не удержался и упал лицом в пол. Вскрикнув от боли, он перевернулся на спину и протяжно застонал. Вермонт тут же подскочил к нему и стал кружиться вокруг, не зная, как помочь хозяину.       — Ты в порядке? — испуганно воскликнул Сережа, скидывая с себя одеяло. Быстро подойдя к валяющемуся на полу Роме, он помог ему подняться, — Сильно болит?       Рома рвано промычал, чуть ли не срываясь на крик.       — Ну, как видишь, вполне достаточно.       — Вы что тут делаете?! — спуская сумки вниз по лестнице в одних трусах, крикнул Володя так сильно, что в ушах зазвенело только больше, да настолько, что отдало резкой болью по всей голове, — Идите в душ быстро! У нас нет времени!       Спускающаяся за ними Варвара поняла, в чем дело, и, поджав губы, начала пихать Рому и Сережу в дверь ванной.       — Эй, куда!? — панически оглядываясь по сторонам, вопрошал Ромка.       — Что такого? Вы оба парни! — запихнув их внутрь, она кинула им их одежду, в которой еще до «инцидента» они говорили, что собираются ехать, и те прилетели прямо в лицо и без того потрепанному Сереже, — Давайте, времени нет!       Дверь захлопнулась прям перед носом Ромы.       — Эй! — он стучал по двери и дергал за ручку в попытках открыть ее, но ничего не получалось, — Я не хочу в душ! Я схожу уже дома!       Но их уже никто не слышал.       Скрипя зубами, Рома ударил обоими кулаками по двери, крикнув громкое «блять!».       И что теперь делать? Их заперли здесь. Вдвоем. С Сережей. Вот такой ситуации он в своей жизни точно не представлял.       Медленно обернувшись, он с поджатыми губами глянул на Сережу. Тот, кое-как держа все вещи, которые в него бросили, удивленно смотрел на Рому. Несмотря на все попытки удержать то, что находилось в его руках, все шампуни, полотенца и даже одежда по очереди попадали на пол. Ну, прекрасно.       — Не переживай ты так, — с нервной улыбкой обратился к нему Сережа, — Я вчера в душ ходил, если что, пойду уже тогда, когда до общежития доберусь. А ты можешь сходить, я это... отвернусь.       Глаза Ромы буквально загорелись. С каждым словом Сережи его лицо вытягивалось все больше и больше, а глаза открылись настолько, что начали болеть. Стоящий с одними лишь трусами в руках Сережа даже начал заикаться от вида своего собеседника, который, к слову, так и не сказал ничего.       В итоге Рома еще раз ударил кулаком по двери и, все же выдохнув, согласно кивнул.       Подняв все вещи с пола, Сережа положил Ромину одежду и полотенце на табурет и помог раздеться. Ноги болели так сильно, что даже стоять было сложно, а стягивать брюки и то невыносимо. Бинты уже начали распускаться, поэтому их пришлось развязать.       На самом деле, когда о тебе так заботятся, это приятно. Но только не тогда, когда ты стоишь голый.       Ну ладно, он все еще был в трусах, но по факту ничего другого на нем не было.       — Тебе нужна помощь?       — Нет, спасибо, ты уже достаточно помог, — отодвигая шторку душа, почти что прошипел Рома.       Сбросив последнее, что на нем было, Рома, кое-как привстав на носки, настроил душ, который висел слишком высоко, и блаженно вздохнул, когда горячая вода все-таки полилась на него. Для кого вообще делают эти душевые кабинки, если даже он со своим средним ростом еле-еле может дотянуться?       Уперевшись лбом в стенку душевой, Рома закрыл глаза. Стоять было сложно, но ему еще идти на учебу сегодня, так что нужно привыкать к постоянной боли в ногах. Хотя сейчас, когда кипяток, отдающий паром, обжигал все его тело, боль от ожогов не казалась такой уж и сильной.       В голову начали приходить воспоминания о вчерашней ночи.       Что. С ним. Блять. Не так.       Как это вообще произошло? Рома думал, что такие трагические события после чистосердечного признания главному герою в любви бывают только в фильмах. Но он не в фильме, и он не главный герой.       Мысли смешались, в голове был полный кавардак. Рома не знает почему, но именно сейчас ему вспомнилась мамина фраза, которую она всегда говорила, когда в очередное воскресенье наступала еженедельная генеральная уборка: «Порядок в доме — порядок в голове». И говорила она это, к слову, только потому, что в комнате Ромы всегда творился самый настоящий кошмар. И уже к подростковым годам у Ромы дома всегда было чисто, разве что пыль на полках, которую было лень протирать. Что ж, эта фраза определенно лживая.       Даже сейчас его квартира выглядит точно так же, как когда он только въехал в нее, только вещи в шкафу и на полках лежали, и все, даже еды не было.       Где-то там, очень-очень далеко, в самом углу его сознания таилась надежда, что он здесь ненадолго, что война закончится, и он поедет домой.       Но она не заканчивалась.       Из-за переполняющей его злости Рома ударил кулаком по кафельной стене, только в этот раз не ребром ладони, а костяшками, которые тут же начали кровоточить.       — Ром, все в порядке? — послышался голос Сережи.       — Да, — охрипшим голосом ответил ему Рома, — просто... все хорошо.       Удар. Костяшки начали болеть сильнее.       — Рома?       Удар. На стене остался след крови.       — Ты точно в порядке?       Удар. Текущая вода не могла смыть все остатки крови, и с каждым разом алые разводы становились все насыщеннее и насыщеннее.       —Да.       Удар. Рома сжал челюсти.       — Все.       Удар. Вся рука от пальцев до запястья была в алых потеках.       — Просто.       Удар. Всхлип.       — Прекрасно.       Его руки опустились. Не понятно, то ли душевая вода стекала по его лицу, то ли слезы, но глаза щипало. Что произошло? Почему он так разозлился? Из-за войны? Нет, он уже достаточно наплакался из-за войны.       На самом деле он никогда не плакал из-за того, что случилось. Когда ранним утром он услышал взрывы, то просто схватил еще тогда совсем маленького Вермонта и улиток, забросил все самое нужное в рюкзак, полупустой после вчерашних пар в университете, и побежал в подвал. Ему было страшно, ему было тревожно, ему было противно. Противно оттого, что люди бросали своих животных и сбегали куда подальше. Противно оттого, что люди уезжали и оставляли свои семьи. Противно оттого, что правительство ничего не могло сделать, кроме того, как просто повысить налоги и отправить всех молодых людей на верную смерть. Противно оттого, что пока его отец воевал и лишился возможности ходить, он спокойно себе жил в другой стране и ни о чем не переживал.       А разве он не такой, как все те люди, от которых ему было противно?       Взгляд его был пустым. Не было ни боли, ни жара, ни холода, ни отчаяния, ни печали. Ничего не было. Осталась лишь пустота.       Он знал, почему он плакал.       — Рома, пожалуйста, — подал голос тот, кто был причиной его счастья и искренней, чистой любви, и тот, кто был причиной его вечных мук и страданий, — ты уже закончил? Выходи скорее, я перебинтую тебе ноги.       Когда Рома выключил кран и отодвинул шторку, Сережа, отвернувшись к стене, распаковывал бинт.       Хромая на обе ноги, Рома надел одни лишь штаны и под звуки воды, стекающей с его мокрого тела, прошел до раковины. Прямо над ней висело огромное зеркало, которое открывало вид на всю ванную комнату. Он выглядел точно так же, как год назад. Впалые щеки, синяки под стеклянными глазами и трясущиеся руки.       Плавно переведя взгляд, Рома через зеркало посмотрел на того, кто стоял за его спиной. Сережа, уже с открытой пачкой бинтов, терпеливо ждал, так и вцепившись взглядом в стену.       Уперевшись локтями в края раковины, Рома спрятал лицо в руках. За что ему это? Почему? Почему он вынужден страдать так сильно? В его жизни случилось много плохого, но все тревоги давно отпустили его, а если и нет, то как минимум не заставляли его мучиться так сильно, как раньше. Осталась только одна причина для слез. Тот, кто стоял за его спиной.       — Ты уже оделся? — вывел его из раздумий Сережин голос.       — Да, можешь оборачиваться.       Первое, что увидел Сережа, это смешавшаяся с проточной водой кровь. Тут же подскочив к Роме, он начал в панике рассматривать руку, пытаясь понять, что произошло за то время, что он терпеливо стоял, не смея обернуться. По его взгляду Рома мог сказать, что в какой-то момент тот все же понял, что это были за удары.       — Что произошло, Ром?       Этот встревоженный взгляд голубо-зеленых глаз буквально убивал его. Рома не мог ничего сказать. А что ему говорить? «Я только что разбил свои руки в кровь»? Нет, это уже и так понятно.       С совершенно бесчувственным лицом Рома отвел взгляд в сторону. В эти глаза, полные беспокойства из-за него, было почти физически больно смотреть.       После долгого молчания Ромы Сережа так ничего больше и не сказал, только посмотрел печально и, достав еще одну упаковку бинтов, начал обрабатывать свежие раны.       Наверное, это определенный вид мазохизма. Хотя, есть ли у мазохизма виды? Ну, если есть разделение боли на ментальную и физическую, то скорее да, чем нет. Но в данном случае это, вероятно, отдельный вид селфхарма.       Изо дня в день делать одно и то же. Эта рутина начала уже сжирать его изнутри. И речь идет совсем не о таких вещах, как учеба-дом-работа, совсем нет. Рутиной для Ромы была его душевная боль.       Проснулся утром, посмотрел в зеркало и все сначала. Видеть человека в таком отвратительном состоянии, при этом отлично зная, каким он был раньше — самое ужасное, что может быть. Особенно, если этот человек — ты сам.       А знать и регулярно контактировать с причиной этой хронической боли — еще ужаснее.       Он обещал не причинять себе физический вред. На самом деле, он никогда этого и не делал. Ему не нравилась боль, какой бы она ни была. Резкой и режущей, выбивающей из колеи, ноющей и тянущей на самое дно или же идущей откуда-то изнутри, из самой глубины полуживой души. Рома никогда не понимал людей, которые занимались самоповреждением. Неужели изрезанная в клочья собственными руками плоть может забрать душевные муки? Однажды Рома попробовал, и ему это не помогло.       А сейчас он что сделал?       Разбил руку об кафельную стену? И что это дало? Уняло злость? Возможно. Отвлекло от тревожных мыслей на некоторое время? Вполне.       И что теперь? Теперь его жизнь будет прекрасной и радужной? Совсем нет.       — Садись, — Сережа пододвинул к нему освободившийся от одежды табурет и, усадив на него, принялся осматривать вчерашние ожоги.       Взгляд Сережи был... неописуемым. С одной стороны, Рома не мог оторваться от этих ненаглядных, так сильно обожаемых им глаз, но как только он начинал вглядываться в них, то по всему телу пробегали мурашки. Что это? Боль, отчаяние, тревога?       Рома резко вздохнул и отодвинулся на пару сантиметров назад. Он узнавал этот взгляд. Этот взгляд он каждый день видел в зеркале.       — Ну и чего вы там так долго?! — послышался громкий стук в дверь.       Испугавшись такого резкого нарушения их личной тишины, Сережа отвлекся и не заметил, как его рука съехала, из-за чего короткие ногти на его пальцах случайно прошлись по ожогам. Рома зашипел от боли и так сильно вцепился зубами в нижнюю губу, чтобы не закричать, что почти почувствовал терпкий привкус крови.       — Вы сами заперли нас здесь! — дернувшись в сторону двери, Рома чуть не свалился на пол, но Сережа его придержал.       — Чего? — кажется, с ними разговаривал Володя, — Но мы не запирали дверь...       Рома и Сережа увидели, как ручка двери начала ходуном ходить то вверх, то вниз, то снова вверх, но все без толку.       — Блять! — на эмоциях Рома ударил ногой об пол, о чем тут же пожалел, но никто, кроме Сережи, этого не заметил, — Я ж теперь точно на пары не успею!       — Не переживай из-за этого, один день некритично, — он осторожно огладил ушибленную по глупости Ромы ногу и как ни в чем не бывало продолжил накладывать бинты. Ощущение, будто он вообще никуда не спешит. Иногда Роме кажется, что Сережа не просто беззаботный человек с безлимитным уровнем спокойствия, а какой-то робот.       И вот, когда Рома уже успел забыть о том, что им вообще-то нужно собираться, ехать, но для начала было бы славно хотя бы выбраться, послышался грохот. Отвлекшись от «первой» медицинской помощи, Рома и Сережа обернулись на дверь.       Что ж, хорошие и плохие новости.       Хорошая: дверь больше не мешает им выйти из ванной.       Плохая: двери теперь нет.       Глядя на эту картину, Рома даже позабыл о том, что у него вообще-то болят буквально все обмотанные бинтами конечности. Володя, стоящий в дверном проеме, дверь, лежащая перед ним, то ли испуганная, то ли растерянная Варвара, выглядывающая из-за его спины, и, казалось, совершенно невозмутимый Сережа.       — Что здесь, мать вашу, происходит? — послышались шаги с лестницы, и вот теперь за наблюдением валяющейся на полу ванной комнаты дверью присоединилась еще и Камелия. Вскинув бровь, она изучила взглядом всех находящихся здесь и, бросив Володе в руки свою сумку, развернулась и направилась к выходу, — Я заплачу.       Дорога домой была веселой. В смысле, Рома почти не мог ходить, поэтому его вещи несли другие, а Вермонт то и дело лез под руку, чтобы тот на него облокотился, но все равно весело. Кто-то шутил, кто-то споткнулся и упал, чем вызвал смех у других. Все как обычно и бывает.       Уже в машине половина людей спали, а остальные продолжали собираться. Кто красился, кто зубы в тазике чистил... ну, ничего необычного. Рома же в это время пытался вспомнить расписание на сегодня. Когда они сюда ехали, он думал, что по возвращении спокойно отоспится в мягкой кровати, а на утро соберется на учебу, как и обычно, но, видимо, у жизни были на него другие планы.       По приезде все вскочили со своих мест и начали выбегать с сумками на улицу. Не сказать, что кто-то толком смог выспаться в дороге, но все же лучше, чем три часа сна. К неудаче Ромы, его высадили у его общежития последним. Варвара помогла ему занести чемодан на его этаж, а дальше ему приходилось собираться уже самому. Сегодня еще и репетиция, что было очень некстати. Спасибо хотя бы за то, что в душ он успел сходить как только проснулся.       Похмелье все еще доставляло проблемы. И когда это он начал так пить? Какова была причина вообще. Последнее, что он помнит со вчера, это как упал в воду и... это все.       Возможно, оно и к лучшему.       А что точно не к лучшему, так это его обгоревшие ноги.       На самом деле раны не настолько критичны, как могли бы быть. Возможно, стоило бы сходить к врачу и проверить все на всякий случай, но пока это выглядело как обычный ожог. Но ходить все равно было тяжело. Скорее всего, еще из-за того, что он выпил вчера определенно немало, так еще и в ледяной воде без доступа к кислороду находился долго, но раны тоже играли свою роль.       Когда он пришел в университет, уже начались пары, так что он опоздал. Конечно, это заставило Ромку, любящего, чтобы все всегда было идеально, начать винить себя в том, что он как главный даже вовремя на репетиции не может приходить, но все же где-то там далеко здравый смысл шептал ему о том, что он не виноват, и так сложились обстоятельства.       И как теперь объяснять, что произошло с его ногами и рукой?       — Все свободны.       Когда с уст преподавателя экономики прозвучали эти долгожданные слова, а все студенты с облегчением вздохнули и, собрав вещи, повыбегали из аудитории, Рома, резко подняв голову с лежащих на парте рук, начал оглядываться по сторонам. Что ж, после сегодняшнего неудивительно, что он уснул.       Сессия начнется уже со дня на день, и все просто в панике. У Ромы она уже не первая, так что бояться ему было нечего. Преподаватели его любили, а успеваемость была хорошей, поэтому проблем с этим возникнуть не должно. Но все равно страшно каждый раз как в первый.       С таким состоянием, как сейчас, Роме было сложно нормально соображать. Даже преподаватели, увидевшие его синяки под глазами больше, чем обычно, и бинты на руках и ногах, пугались и отправляли его домой, но он каждый раз отказывался и шел на следующую пару. Негоже в конце года перед экзаменами штаны дома протирать, хотя отдых ему явно не помешал бы.       Только вот отдыхать он сейчас не идет. Сегодня его брат переезжает к нему на неделю, и его нужно забрать.       Весенние каникулы у них здесь начинаются позже, и, как на любых других каникулах, детей забирают домой, чтобы они могли отдохнуть вместе со своей семьей. Рома привык к тому, что они у школьников где-то в середине марта, но никак не в апреле. Хотя, здесь и летние каникулы начинаются позже, так что ничего удивительного.       — Собрался? — хромая, Рома кое-как проходит в небольшую комнату общежития, в которой живет Алекс.       — Да! — он, увидев старшего брата, так обрадовался, что, вскочив на ноги, тут же побежал его обнимать, попутно сбивая все на своем пути, — Наконец-то я смогу отдохнуть от этого всего. Я так долго ждал каникул!       Рома, конечно же, улыбнулся и потрепал его по волосам, и без того стоящим дыбом, но при упоминании каникул стало больно. Скоро Алекс, как и он, будет проводить абсолютно все свое время за учебой и лишь иногда выбираться куда-то на отдых. Пусть наслаждается, пока может.       Идти пешком с чемоданом не хотелось, особенно, когда у Ромы по-прежнему ломит все тело, поэтому пришлось вызвать такси. Зато таким образом они сберегли силы и время, в отличие от потраченных на это денег.       Конечно, им вдвоем здесь было тесно. Для одного Ромы места было предостаточно, но вот для молодого растущего организма этого было мало. Одна кровать, маленькая кухня, душ, в котором нет места, где развернуться, но что ж поделать.       — Ты раскладывайся, а я пойду готовиться к сессии, — получив кивок в ответ, Рома взял ноутбук и пошел на кухню, оставив брата в спальне одного.       Вечер проходил тяжело. Надев наушники и включив в них любимую музыка, Рома принялся повторять все билеты, читать конспекты, искать в интернете информацию о тех вещах, в которых разбирался не очень хорошо, запивая все это огромное количество информации кофе. Он был уверен, что сдаст все экзамены без проблем, но все равно на подкорках сознания оставалась тревога. Готовиться он начал очень давно, еще зимой понемногу, но сейчас, когда оставались считанные дни до начала экзаменационного периода, он решил все свободное время посвятить подготовке.       Алекс устроился, кажется, хорошо. Он был здесь уже не в первый раз и не в первый раз оставался у брата на каникулах, так что давно знал, что и где находится. То и дело забегал к брату на кухню, чтобы взять заранее купленный для него шоколад или сделать чай, даже пошел гулять с Вермонтом перед сном, ну и в принципе хорошо проводил время. Все-таки даже в маленькой квартире лучше, чем в тесном общежитии.       Когда он закончил, было уже далеко за полночь. Закрыв ноутбук и оставив тетради так и лежать на столе, Рома, похрустев всеми затекшими частями тела, тяжело поднялся из-за стола. Кажется, состояние Алекса начало улучшаться. Сегодня он выглядел намного лучше, чем раньше, был уже не таким застенчивым, стал спокойнее. Казалось, что все в его жизни стало налаживаться. Это очень радовало Рому, потому что эмоциональное состояние брата заставляло его сильно переживать, тем более он живет отдельно, и Рома не может каждый день следить за ним. Но складывалось впечатление, что все хорошо.       Достав аптечку, которой не пользовался, казалось, уже целую вечность, Рома снял бинты. Раны начали понемногу затягиваться, так что, перевязав ноги и руку чистыми лоскутами, Рома достал из холодильника небольшую бутылочку слабоалкогольного напитка с каким-то непонятным ягодным привкусом и решил не идти сразу спать, а провести время с самим собой перед сном. Он снова умостился в мягком кресле и снял наушники с ушей, уставших от их давления. Теперь, когда ничего не мешало ему слышать посторонние звуки, пронеслись тихие всхлипы.       Сначала Рома подумал, что ему показалось, и продолжил как ни в чем не бывало распивать пиво, но когда звуки повторились еще несколько раз, он поставил бутылку на стол и приоткрыл дверь в спальню. Там, в темноте, под падающим из окна тусклым светом фонарей Рома разглядел лежащего, укутавшись в одеяло, Алекса. Тот то и дело сербал носом, утирал слезы с щек и немного подрагивал.       А, казалось бы, все только наладилось.       — Алекс? — услышав свое имя, тот вздрогнул, — Что случилось?       Быстро поднявшись с кровати, он сбросил с себя одеяло и сел на край матраса, при этом не поворачиваясь к брату лицом.       — Ничего, все хорошо.       Он пытался говорить ровно, чтобы голос его звучал так, словно все и правда хорошо, но все же Рому не обманешь, он в это поверить не смог.       Вздохнув, Рома распахнул дверь и медленным шагом зашел в комнату. Взяв со стола пачку сигарет, он бросил ее в сторону Алекса, который, испугавшись, тут же поймал ее и в недоумении, опухшими от слез глазами посмотрел на брата.       — Пошли, — возвращаясь на кухню, бросил ему Ромка.       Уже на кухне, когда Алекс, опустив голову и сжав в руках и без того помятую пачку сигарет, все же пошел следом за ним, Рома выключил свет, достал из холодильника еще одну бутылку какого-то вишневого сидра и открыл окно. Подоконник был достаточно широким, поэтому, перебросив через него ногу, Рома забрался на него и помог Алексу сделать то же самое, чтобы теперь, когда их ноги свисали вниз, а в руках у обоих было по бутылке, открывался вид на тихий ночной город.       — А мне такое можно? — все еще сербая носом, спросил Алекс.       — Если мама не узнает, то можно, — подкуривая сигарету, ответил ему Рома.       Покрутив бутылку в руках, Алекс с недоверием глянул на старшего.       — Не знал, что ты пьешь.       — Я и сам не знал, что начну, — выдыхая дым, почти что прошептал Рома, из-за чего Алекс не совсем смог его расслышать, — Не хочешь?       Замотав головой, Алекс в последний раз посмотрел на бутылку, прежде чем выпить залпом почти половину, после чего его лицо тут же скривилось, вызывая у Ромы смех.       — Рассказывай.       Тяжело вздохнув, Алекс сделал еще один глоток, а затем начал говорить.       — Я так больше не могу, — его голос сорвался, — это просто отвратительно. Я вижу, как они на меня смотрят. Они говорят, что им просто интересно, но на самом деле они смотрят на меня с таким отвращением. Я не понимаю, что не так! Разве я не такой же человек, как и они? Я даже когда за парту сажусь, все отсаживаются от меня как можно дальше. Да даже мой сосед по парте, который сидел со мной целый год, как оказалось, каждый раз, когда мы разговаривали, потом шел к своим друзьям и рассказывал обо мне отвратительные вещи.       Сжав зубы, Рома слушал, слушал и не мог принять этого. Пепел с сигареты, которую он просто держал в руке, уже начал падать ему на штанину, грозясь снова подпалить ткань и повторить то же, что и прошлой ночью, только в этот раз падать придется уже не в воду, а вниз, на землю.       — Разве я какой-то не такой? Разве я странный? Что такого в том, что я трансгендер? Это плохо? Неправильно? Ненормально? — Алекс уже не плакал, а просто, запивая слабоалкогольным напитком, говорил то, что давно держал в себе и не мог сказать даже своему психологу, — Я знаю. Знаю, что странный, ненормальный. Неужели мне всю жизнь придется встречаться с этими осуждающими взглядами?       Сглотнув засевший в горле ком, Рома затянулся сигаретой. Он ждал этого разговора. Ждал и готовился, думал, что скажет, когда это все произойдет. Но теперь, когда этот момент настал, все его мысли будто испарились.       Он чувствовал то же самое. Уже давно он общается с людьми, которые принимают и не осуждают его, он постарался максимально сузить свой круг общения так, чтобы больше на него не бросали эти взгляды отвращения и не говорили ему в лицо, какой он отвратительный. Что ему сказать? Нет, так будет не всегда? Тебя примут?       Какой смысл врать? Какой смысл врать родному брату, если он и так понял, что этого никогда не случится.       — Знаешь, — доставая уже вторую сигарету, начал Рома, — Когда мне было шестнадцать, у меня появился парень.       Алекс удивленно взглянул на него. Конечно, он не знал об этом. Никто не знал. Рома никогда никому не рассказывал об этом случае.       — Ну, как парень. На самом деле, мы просто зажимались после уроков в подсобке и целовались. Он шутил по-всякому, про секс там, про то, как мог бы со мной... не знаю, в разных позах и... ты понял, — Рома отпил из своей бутылки, после чего в очередной раз затянулся горьким табачным дымом. Ему было сложно говорить об этом, — И я думал, что он мне нравится. Типа, мы даже никогда не обсуждали наш статус отношений! Просто целовались, говорили про секс, точнее, он говорил, и все. И я думал, что я ему тоже нравлюсь. Но оказалось, что это было не так.       Затягиваясь сигаретой, Рома не смел посмотреть в глаза Алекса, пристально наблюдающего за ним. Он не хотел видеть в них разочарование или отвращение, или вообще что угодно, поэтому просто разглядывал сияющие вдалеке окна чужих домов.       — Он просто хотел развести меня на секс, чтобы заснять это на видео и показать своим друзьям. Когда я об этом узнал, то на этом все и закончилось. Теперь все знали, что я гей, со мной перестали общаться друзья, ну и... дальше ты знаешь.       — Это из-за этого ты решил поступить в Ренов?       — Да, — на мгновение Рома слабо улыбнулся, но улыбка тут же сошла с его лица, — В университете никто уже не знал о том, что я гей. Я был в другом городе, и, знаешь, ну, Ренов большой, в отличие от нашего городка, это целая столица! И там было уже не так страшно. Но, несмотря на прошлый опыт и на то, что мне пришлось пить антидепрессанты после всего случившегося, я решил, что не буду скрывать это. Не буду скрывать то, что я гей. Зачем? Чтобы потом встречаться с девушкой, которая мне совсем не нравится, для того, чтобы жениться на ней, завести семью и прожить так всю жизнь? Мне не нужно это. Уж лучше все будут знать, что вот он я такой, какой есть, и все равно, что они скажут.       Допивая последние капли, Рома уперся освободившейся рукой в подоконник и докурил сигарету.       — И теперь мне все равно. На меня все еще иногда смотрят с удивлением, иногда даже с отвращением, но больше меня это не волнует.       Когда он закончил, Алекс еще какое-то время посмотрел на него, после чего поставил недопитую бутылку рядом и опустил глаза.       — Как думаешь, такого, как я, кто-нибудь когда-нибудь полюбит?       — Обязательно, — спрыгивая с подоконника и допивая то, что оставил младший брат, Рома потянулся, — а если нет, то пошли они все к черту.